ТЕОРИЯ МНОГОПОЛЯРНОГО МИРА

А. Г. Дугин

Теория многополярного мира

 

           Часть 1. Теория многополярного мира

 

Глава 1. Многополярность – определение понятия и разграничение смыслов

Глава  2. Обзор основных теорий Международных Отношений

Глава 3. Теоретические основы многополярного мира

Глава 1. Многополярность – определение понятия и разграничение смыслов

Преамбула

С чисто научной точки зрения, полноценной и законченной Теории Многополярного Мира (ТММ)[1] на сегодняшний день не существует. Ее нельзя отыскать среди классических теорий и парадигм Международных Отношений (МО)[2]. Тщетно мы будем перебирать и новейшие постпозитивистские теории. Не  до конца она разработана и в самой гибкой и синтетической области – в сфере геополитических исследований, сплошь и рядом откровенно осмысляющей то, что в Международных Отношениях остается за кадром или трактуется слишком пристрастно.

Тем не менее, все больше трудов, посвященных внешней политике, мировой политике, геополитике и, собственно, Международным Отношениям, посвящается теме многополярности. Все большее число авторов пытается осмыслить и описать многополярность как модель, явление, прецедент или возможность.

Тематики многополярности, так или иначе, касались в своих работах специалист в МО Дэвид Кампф (в статье "Появление многополярного мира"[3]), историк Йельского Университета Пол Кеннеди (в книге “Взлет и падение великих держав” [4]), геополитик Дэйл Уолтон (в книге «Геополитика и великие державы в XXI веке. Многополярность и революция в стратегической перспективе»[5]), американский политолог Дилип Хиро (в книге «После империи. Рождение многополярного мира»[6]) и другие.  Ближе всего, на наш взгляд, к пониманию сущности многополярности подошел британский специалист в МО Фабио Петито, попытавшийся построить серьезную и обоснованную альтернативу однополярному миру на основе правовых и философских концептов К.Шмитта[7].

Неоднократно упоминают «многополярное мироустройство» в своих речах и текстах политические деятели и влиятельные журналисты. Так, Госсекретарь Мадлен Олбрайт, вначале называвшая  Соединенные Штаты «незаменимой нацией», 2 февраля 2000 г. заявила,  что США не хотят "установления и обеспечения соблюдения" однополярного мира и что экономическая интеграция уже создала "определенный мир, который можно даже назвать многополярным". 26 января 2007 г. в редакторской колонке “New York Times” прямо говорилось о "появлении многополярного мира" вместе с Китаем, который "занимает отныне параллельное место за столом с другими центрами силы, такими как Брюссель или Токио". 20 ноября 2008 г. В докладе "Глобальные тенденции 2025" Национального совета по разведке США указано, что появление "глобальной многополярной системы" следует ожидать в течение двух десятилетий.

С 2009 г. президента США Барака Обаму многие рассматривали как провозвестника «эры многополярности», полагая, что он будет уделять в американской внешней политике приоритет растущим центрам силы, таким как Бразилия, Китай, Индия и Россия. 22 июля 2009 г. вице-президент Джозеф Байден во время посещения Украины заявил: "Мы пытаемся построить многополярный мир".

И, тем не менее, во всех этих книгах, статьях и заявлениях не содержится ни точного определения, что такое многополярный мир (ММ), ни, тем более, какой-то стройной и непротиворечивой теории его построения (ТММ). Чаще всего обращение к «многополярности» подразумевает лишь указание на то, что в настоящее время в процессе  глобализации у бесспорного центра и ядра современного мира (США, Европы, и шире, «глобального Запада») на горизонте появляются определенные конкуренты – бурно развивающиеся или просто могущественные региональные державы и блоки держав, принадлежащие ко «Второму» миру. Сравнение потенциалов США и Европы, с одной стороны, и растущих новых центров силы (Китай,  Индия, Россия, страны Латинской Америки и т.д.), с другой, все больше убеждает в  относительности традиционного превосходства Запада и ставит новые вопросы относительно логики дальнейших процессов, предопределяющих глобальную архитектуру сил в планетарном масштабе – в политике, экономике, энергетике, демографии, культуре и т.д.

Все эти замечания и наблюдения чрезвычайно важны для построения Теории Многополярного Мира, но отнюдь не восполняют собой ее отсутствия. Их следует учитывать при построении такой теории, однако, стоит заметить, что они носят фрагментарный и обрывочный характер, не поднимаясь даже на уровень первичных теоретических концептуальных обобщений.

Но, не смотря на это, обращение к многополярному мироустройству все чаще можно услышать на официальных саммитах, международных конференциях и конгрессах. Ссылки на многополярность наличествуют в целом ряде важных межправительственных соглашений[8] и в текстах концепций Национальной безопасности и оборонной стратегии ряда влиятельных и могущественных стран (Китай, Россия, Иран, отчасти Евросоюз). Поэтому сегодня как никогда актуально сделать шаг к тому, чтобы начать полноценную разработку теории многополярного мира в соответствии с базовыми требованиями академического научного подхода.

 Многополярность не совпадает с национальной моделью организации мира по логике Вестфальской системы

 

Прежде чем приступить к построению Теории Многополярного Мира (ТММ) вплотную, следует строго разграничить исследуемую концептуальную зону. Для этого рассмотрим основные  понятия и определим те формы глобального мироустройства, которые точно не являются многополярными и, соответственно, по отношению к которым многополярность является альтернативой.

Начнем с Вестфальской системы, признающей абсолютный суверенитет за государством-нацией и строящей на этом основании все правовое поле Международных Отношений. Эта система, сложившаяся после 1648 года (окончания 30-летней войны в Европе), прошла несколько стадий своего становления и в той или иной степени отражала объективную реальность до конца Второй мировой войны. Она родилась из отвержения претензий средневековых Империй на универсализм и «божественную миссию», соответствовала буржуазным реформам в европейских обществах и основывалась на положении, что высшим суверенитетом обладает лишь национальное государство, и вне его нет никакой другой инстанции, которая имела бы юридическое право вмешиваться во внутреннюю политику этого государства – какими бы целями и миссиями (религиозными, политическими или иными) она ни руководствовалась. С середины XVII в. и до середины XX в. этот принцип предопределял европейскую политику и, соответственно, переносился с определенными поправками и на страны остального мира.

Вестфальская система изначально относилась только к европейским державам, а их колонии считались лишь их продолжением, не обладающим достаточным политическим и экономическим потенциалом для того, чтобы претендовать на самостоятельную суверенность. С начала XX века в ходе деколонизации тот же самый Вестфальский принцип был распространен и на бывшие колонии.

Эта Вестфальская модель предполагает юридически полное равенство между собой всех суверенных государств. В такой модели в мире есть столько полюсов принятия внешнеполитических решений, сколько суверенных государств. Это правило (по умолчанию) по инерции действует до сих пор, и на нем строится все международное право.

Но на практике, конечно же, между различными суверенными государствами существует неравенство и иерархическая соподчинённость. В Первой и Второй мировых войнах распределение сил между самыми крупными мировыми державами вылилось в противостояние отдельных блоков, где решения принимались в той стране, которая была самой могущественной среди союзников. По результатам Второй мировой войны вследствие поражения нацистской Германии и стран Оси, в глобальной системе сложилась двухполярная схема международных отношений, называемая Ялтинской. De jure международное право продолжало признавать абсолютный суверенитет любого национального государства. De facto же основные решения, касающиеся центральных вопросов миропорядка и глобальной политики, принимались только в двух центрах – в Вашингтоне и в Москве.

Многополярный мир отличается от классической Вестфальской системы тем, что не признает за отдельным национальным государством, юридически и формально суверенным, статуса полноценного полюса. А значит, количество полюсов многополярного мира должно быть существенно меньше, чем количество признанных (и тем более, непризнанных) национальных государств. Подавляющее большинство этих государств не способно сегодня в одиночку обеспечить ни своей безопасности, ни своего процветания перед лицом теоретически возможного конфликта с гегемоном (в роли которого в нашем мире однозначно выступают США). А, следовательно, они являются политически и экономически зависимыми от внешней инстанции. Будучи зависимыми, они не могут быть центрами по-настоящему самостоятельной и суверенной воли в глобальных вопросах миропорядка.

Многополярность не есть такая система международных отношений, которая настаивает на том, чтобы юридическое равноправие национальных государств рассматривалось как фактическое положение дел. Это лишь фасад совершенно иной  картины мира, основанной на реальном, а не номинальном балансе сил и стратегических потенциалов. Многополярность оперирует с тем положением дел, который существует не столько de jure, сколько de facto, и отталкивается от констатации принципиального неравенства между собой национальных государств в современной и эмпирически фиксируемой модели мира. Более того, структура этого неравенства такова, что второстепенные и третьестепенные державы не способны отстоять свой суверенитет перед лицом возможного внешнего вызова со стороны гегемонистской державы,  ни в какой преходящей блоковой конфигурации. А, значит, этот суверенитет является на сегодняшний день юридической фикцией.

Многополярность не является двухполярностью

После Второй мировой войны в мире сложилась двухполюсная система, называемая также Ялтинской. Формально она продолжала настаивать на признании абсолютного суверенитета всех государств, и по этому принципу была организована ООН, продолжающая дело Лиги Наций. Однако на практике в мире возникло два центра глобального принятия решений — США и СССР. США и СССР представляли собой две альтернативные политэкономические системы: соответственно, глобальный капитализм и глобальный социализм, поэтому стратегическая двухполярность опиралась на идеологический, мировоззренческий дуализм -- либерализм против марксизма.

Двухполюсный мир основывался на экономическом и военно-стратегическом паритете США и СССР, на симметричной сопоставимости потенциала каждого из противоборствующих лагерей. И в то же время, ни у одной другой страны, относящейся к тому или иному лагерю, не было совокупного могущества, даже отдаленно сравнимого с могуществом Москвы или Вашингтона. Следовательно, в глобальном масштабе существовало два гегемона, которые были окружены констелляцией союзных (полувассальных в стратегическом смысле) стран. В такой модели национальный суверенитет стран, формально признаваемый, постепенно утрачивал свое значение. В первую очередь, любая страна зависела от глобальной политики того гегемона, к зоне влияния которого она относилась. Поэтому она не была самостоятельна, и региональные конфликты (как правило, развертывающиеся в зоне Третьего мира) быстро перерастали в противостояние двух сверхдержав, стремящихся перераспределить баланс планетарного влияния на «спорных территориях». Этим объясняются конфликты в Корее, Вьетнаме, Анголе, Афганистане и т.д.

В двухполюсном мире существовала и третья сила – Движение Неприсоединения. Оно включала в себя некоторые страны Третьего мира, отказывавшиеся делать однозначный выбор в пользу либо капитализма, либо социализма, и предпочитавшие лавировать между глобальными антагонистическими интересами США и СССР. До определенной степени некоторым это удавалось, но сама возможность неприсоединения предполагала наличие именно двух полюсов, которые в той или иной степени уравновешивали друг друга. При этом сами «неприсоединившиеся страны» ни в коей мере не способны были создать «третий полюс»,  уступая по основным параметрам сверхдержавам, будучи разрозненными и не консолидированными между собой, не объединенными никакой общей социально-экономической платформой. Весь мир делился на капиталистический Запад (первый мир, the West), социалистический Восток (второй мир) и на «всех остальных» (the Rest, Третий мир), причем «все остальные» представляли собой во всех смыслах мировую периферию, где периодически сталкивались между собой интересы сверхдержав. Между самими сверхдержавами в силу паритета конфликт был почти исключен (по причине гарантированного взаимоуничтожения друг друга с помощью ядерного оружия). Преимущественной зоной для частичного пересмотра баланса сил служили страны периферии (Азии, Африки, Латинской Америки).

После краха одного из двух полюсов (СССР распался в 1991 году) двухполярная система рухнула. Это создало предпосылки для появления альтернативного мироустройства. Многие аналитики и специалисты в МО справедливо заговорили о «конце Ялтинской системы»[9]. Признавая de jure суверенитет, de facto Ялтинский мир строился на принципе баланса двух симметричных и относительно равновесных гегемоний. С уходом с исторической арены одной из гегемоний вся система прекратила свое существование. Пришло время однополярного мироустройства или «однополярного момента»[10].

Многополярный мир не является двухполярным миром (таким, как мы его знали во второй половине ХХ века), так как сегодня в мире не существует ни одной державы, способной в одиночку стратегически противостоять мощи США и стран НАТО, а кроме того, нет ни одной обобщающей и внятной идеологии, способной сплотить значительную часть человечества в жестком идейном противостоянии идеологии либеральной демократии, капитализма и «прав человека», на которой основывается новая, на сей раз единоличная, гегемония США. Ни современная Россия, ни Китай, ни Индия, ни какое-то еще государство, не может претендовать в данных условиях в одиночку на статус второго полюса. Восстановление двухполярности невозможно ни по идеологическим соображениям (конец широкой притягательности марксизма), ни по стратегическому потенциалу и накопленным военно-техническим ресурсам (США и страны НАТО за последние 30 лет вырвались вперед настолько, что симметричная конкуренция с ними в военно-стратегической, экономической и технической сферах не под силу ни одной стране).

Многополярность не совместима с однополюсным миром

Распад СССР означал одновременно исчезновение и мощной симметричной сверхдержавы и целого гигантского идеологического лагеря. Это был конец одной из двух глобальных гегемоний. Вся структура миропорядка с этого момента необратимо и качественно изменилась. При этом оставшийся полюс – во главе США и на основе либерально-демократической капиталистической идеологии – сохранился как явление и продолжил расширение своей социально-политической системы (демократия, рынок, идеология прав человека) в глобальном масштабе. Это и называется однополярным миром, однополюсным мироустройством. В таком мире наличествует единственный центр приятия решений по основным глобальным вопросам. Запад и его ядро, евро-атлантическое сообщество во главе с США, оказались в роли единственной оставшейся в наличии гегемонии. Все пространство планеты в таких условиях представляет собой тройное районирование (подробно описанное в неомарксистской теории И.Валлерстайна[11]):

§  зона ядра («богатый Север», «центр»),

§  зона мировой периферии («бедный Юг», «периферия») и

§  промежуточная зона («полупериферия», к которой относятся активно развивающиеся по пути капитализма крупные страны: Китай, Индия, Бразилия, некоторые страны Тихоокеанского региона, а также по инерции сохраняющая значительный стратегический,  экономический и энергетический потенциал Россия).

Однополярный мир в 90-е годы казался окончательно устоявшейся реальностью, и некоторые американские аналитики провозгласили на этом основании тезис о «конец истории»[12] (Ф.Фукуяма). Этот тезис означал, что мир становится полностью однородным идеологически, политически, экономически и социально, и отныне все процессы, в нем протекающие, будут представлять собой не историческую драму, основанную на борьбе идей и интересов, но экономическую (и относительно мирную) конкуренцию хозяйствующих субъектов – аналогичную тому, как строится внутренняя политика свободных демократических либеральных режимов. Демократия становится глобальной. На планете есть только Запад и его окрестности, то есть те страны, которые постепенно в него интегрируются.

Наиболее четкое оформление теории однополярности предложили американские неоконсерваторы, которые подчеркивали роль США в новом глобальном мироустройстве, подчас открыто провозглашая США – «новой Империей» (Р.Каплан[13]), «благой глобальной гегемонией» (У.Кристол, Р.Кэйган[14]) и предвидя наступление «американского века» (Project for New American Century[15]). У неоконсерваторов однополярность приобрела теоретическое обоснование. Будущее мироустройство виделось как американоцентричная конструкция, где в ядре располагаются США в роли глобального арбитра и воплощения принципов «свободы и демократии», и вокруг этого центра структурируется констелляция остальных стран, воспроизводящих американскую модель с разной степенью точности. Они различаются по географии и по степени сходства с США:

§  ближний круг -- страны Европы и Япония,

§  далее бурно развивающиеся либеральные страны Азии,

§  затем все остальные.

Все пояса, расположенные вокруг «глобальной Америки» на разных орбитах, включены в процесс «демократизации» и «американизации». Распространение американских ценностей идет параллельно с реализацией практических американских интересов и расширением зоны прямого американского контроля в глобальном масштабе.

На стратегическом уровне однополярность выражается в центральной роли США в блоке НАТО, и далее, в асимметричном превосходстве совокупного военного потенциала стран НАТО над всеми остальными державами мира. Параллельно этому, Запад превосходит другие незападные страны в экономическом потенциале, уровне развития высоких технологий и т.д. И самое главное: именно Запад является той матрицей, где исторически сложилась и утвердилась  система ценностей и норм, которые сегодня рассматриваются как универсальный эталон для всех остальных стран мира. Это можно назвать глобальной интеллектуальной гегемонией, которая, с одной стороны, обслуживает техническую инфраструктуру глобального контроля, а с другой, стоит в центре доминирующей планетарной парадигмы. Материальная гегемония идет рука об руку с гегемонией духовной, интеллектуальной, когнитивной, культурной, информационной.

В принципе, американская политическая элита руководствуется именно таким осознанно гегемонистским подходом, однако отчетливо и прозрачно об этом говорят неоконсерваторы, тогда как представители иных политических и идейных течений предпочитают более обтекаемые выражения. Даже критики однополярного мира в самих США не ставят под сомнение принцип «универсальности» американских ценностей и стремление к тому, чтобы утвердить их на глобальном уровне. Возражения сосредоточены в сфере того, насколько такой проект реалистичен в среднесрочной и долгосрочной перспективе, и смогут ли США в одиночку нести бремя глобальной мировой империи. Проблемы на пути такой прямой и открытой американской доминации, казавшейся свершившимся фактом в 90-е годы, привели некоторых американских аналитиков (того же Ч. Краутхаммера, который и ввел это понятие) к тому, чтобы говорить о конце «однополярного момента»[16].

Но, несмотря ни на что, именно однополярность в тех или иных – явных или завуалированных – формах, является той моделью мироустройства, которая стала реальностью после 1991 года и остается таковой вплоть до сегодняшнего дня.

Однополярность на практике соседствует с номинальным сохранением Вестфальской системы и с инерционными остатками двухполярного мира. De jure по-прежнему признается суверенитет всех национальных государств, а Совет Безопасности ООН отчасти  все еще отражает баланс сил, соответствующий реалиям «холодной войны». Соответственно, американская однополярная гегемония de facto наличествует одновременно с рядом международных институтов, выражающих баланс сил иных эпох и циклов в истории международных отношений. Противоречия между положением дел de facto  и de jure постоянно напоминают о себе – в частности, в актах прямой интернации США или западных коалиций в суверенные государства (подчас в обход ветирования подобных действий Советом Безопасности ООН). В случаях подобных вторжению войск США в Ирак в 2003 мы видим пример и одностороннего нарушения принципа суверенитета независимого государства (игнорирование Вестфальской модели), и отказ учитывать позицию России (В.Путина) в Совете Безопасности ООН, и даже невнимание Вашингтона к протестам европейских партнеров по НАТО (Франции Ж.Ширака и Германии Г.Шредера).

 Наиболее последовательные сторонники однополярности (например, республиканец Дж. Маккейн) настаивают на приведении международного порядка в соответствие с реальным балансом сил. Они предлагают создания вместо ООН иную модель – «Лигу Демократий»[17], в которой доминирующие позиции США, то  есть однополярность, были бы закреплены юридически. Такой проект юридического оформления в структуре международных отношений пост-Ялтинской американской гегемонии, легализация однополярного мира и гегемонистского статуса «американской империи» – одно из возможных направлений эволюции мировой политической системы.

Совершенно очевидно, что многополярное мироустройство не просто отличается от однополярного, но представляет собой его прямую антитезу. Однополярность предполагает одну гегемонию и один центр принятия решений, многополярность настаивает на нескольких центрах, притом, что ни один из них не обладает исключительным правом и призван учитывать позиции других. Многополярность, таким образом, есть прямая логическая альтернатива однополярности. Между ними не может быть компромисса: по законам логики – либо мир является однополярным, либо многополярным. При этом важно не то, как юридически оформлена та или иная модель, а какой она является de facto. В эпоху «холодной войны» дипломаты и политики неохотно признавали «двухполярность», которая, тем не менее, была очевидным фактом. Поэтому следует разделять дипломатический язык и конкретную реальность. Однополярный мир – это фактическое устройство миропорядка на сегодняшний день. Можно лишь спорить о том, хорошо это или плохо, является ли это рассветом такой системы или, напротив, закатом, продлится ли это долго или, напротив, быстро закончится. Но факт остается фактом. Мы живем в однополярном мире. Однополярный момент все еще длится (хотя некоторые аналитики убеждены, что он уже подходит к концу).

Многополярный мир не является бесполярным

Американские критики жесткой однополярности, и особенно идеологические конкуренты неоконсерваторов, сосредоточенные в «Совете Международных Отношений» (Council on Foreign Relations), предложили другой термин вместо однополярности – бесполярность (non-polarity)[18]. Этот концепт строится на том, что процессы глобализации станут развертываться и дальше, и западная модель мироустройства будет расширять свое присутствие среди всех стран и народов земли. Таким образом, интеллектуальная и ценностная гегемония Запада продолжится. Глобальный мир будет миром либерализма, демократии, свободного рынка и прав человека. Но роль США как национальной державы и флагмана глобализации будет, согласно сторонникам этой теории, сокращаться. Вместо прямой американской гегемонии начнет складываться модель «мирового правительства», в котором примут участие представители разных стран, солидарных с общими ценностями и стремящихся к установлению единого социально-политического и экономического пространства на территории всей планеты. Снова мы имеем здесь дело с аналогом «конца истории» Ф.Фукуямы, только описанным в иных терминах.

Бесполярный мир будет основан на кооперации демократических (по умолчанию) стран. Но постепенно в процесс становления должны включаться и негосударственные акторы – НПО, общественные движения, отдельные группы граждан, сетевые сообщества и т.д.

Основной практикой в строительстве бесполярного мира является распыление уровня принятия решений от одной инстанции (сегодня это Вашингтон) ко многим инстанциям более низкого уровня – вплоть до планетарных референдумов в онлайн режиме по поводу важнейших событий и действий всего человечества. Экономика вытеснит политику, а рыночная конкуренция сметет все таможенные страновые барьеры. Безопасность превратится из дела государств в дело самих граждан. Наступит эра глобальной демократии.

Эта теория в основных чертах совпадает с теорией глобализации и представляется как этап, который должен прийти на смену однополярному миру. Но только при условии, что продвигаемая сегодня США и странами Запада социально-политическая, ценностная, технологическая и  экономическая модель (либеральная демократия) станет универсальным явлением, и надобность в жесткой защите демократических и либеральных идеалов в лице самих США отпадет – все режимы, сопротивляющиеся Западу, демократизации и американизации к моменту наступления бесполярного мира должны быть ликвидированы. Элита же всех стран должна стать однородной, капиталистической, либеральной и демократической – одним словом, «западной», независимо от того, каким будет ее историческое, географическое, религиозное и национальное происхождение.

Проект бесполярного мира поддерживает целый ряд очень влиятельных политических и финансовых групп – от Ротшильдов до Дж. Сороса и его фондов.

Этот проект бесполярного мира обращен в будущее. Он мыслится как та глобальная формация, которая должна прийти на смену однополярности; как то, что за ней последует. Это не столько альтернатива, сколько продолжение. И это продолжение станет возможным только по мере того, как центр тяжести в обществе будет перемещаться от сегодняшнего сочетания альянса двух уровней гегемонии – материальной (американский ВПК, западные экономика и ресурсы) и духовной (нормативы, процедуры, ценности) – к чисто интеллектуальной гегемонии, а значение материальной доминации будет постепенно сокращаться. Это и есть глобальное информационное общество, где основные процессы властвования будут развертываться в сфере разума, через управление над умами, контроль над сознанием, программированием виртуального мира.

Многополярный мир никак не сочетается с проектом мира бесполярного, так как не принимает ни обоснованности однополярного момента в качестве прелюдии к будущему миропорядку, ни интеллектуальной  гегемонии Запада, ни универсальности его ценностей, ни распыления уровня принятия решений на планетарное множество без учета их культурной и цивилизационной принадлежности. Бесполярный мир предполагает, что американская модель плавильного котла будет распространена на весь мир. В результате этого будут стерты все различия между народами и культурами, и индивидуализированное, атомарное человечество превратится в космополитическое  «гражданское общество» без границ. Многополярность же считает, что центры принятия решения должны находиться на достаточно высоком уровне (но не в одной инстанции – как это имеет место быть сегодня в условиях однополярного мира), а культурные особенности каждой конкретной цивилизации сохраняться и укрепляться (а не растворяться в едином космополитическом множестве).

Многополярность не есть многосторонность

Еще одной моделью миропорядка, несколько дистанцирующейся от прямой американской гегемонии, является многосторонний мир (multilaterаlism). Эта концепция очень распространена в США в Демократической партии, именно ее формально придерживается во внешней политике Администрация Президента Б.Обамы. В контексте американских внешнеполитических дебатов этот подход противопоставляется однополярности, на которой настаивают неоконсерваторы.

Многосторонность (multilateralism) означает на практике то, что США не должны действовать в области международных отношений, целиком и полностью полагаясь только на собственные силы и ставя всех своих союзников и «вассалов» в приказной манере перед фактом. Вместо этого Вашингтон должен учитывать позиции партнеров, убеждать и аргументировать свои решения в диалоге с ними, привлекать их на свою сторону с помощью рациональных доводов и, подчас, компромиссных предложений. США в такой ситуации должны быть «первыми среди равных», а не «диктатором среди подчиненных». Это накладывает на внешнюю политику США определенные обязательства перед союзниками по глобальной политике и требует подчинения общей стратегии. Эта общая стратегия в данном случае есть стратегия Запада по установлению глобальной демократии, рынка и имплементации идеологии прав человека в планетарном масштабе. Но в этом процессе США, будучи флагманом, не должны прямо отождествлять свои национальные интересы с «универсальными» ценностями западной цивилизации, от имени которой они выступают. В определенных случаях предпочтительней действовать в коалиции, а иногда даже идти партнерам на уступки.

Многосторонность отличается от однополярности тем, что акцент здесь ставится на Западе в целом, и особенно на его «ценностной» (то есть «нормативной») составляющей. В этом апологеты многостороннего подхода сближаются с теми, кто выступают за бесполярный мир. Между многосторонностью и бесполярностью различие состоит только в том, что многосторонность ставит акцент на координации между собой демократических западных стран, а бесполярность включает в качестве акторов и негосударственные инстанции – НПО, сети, общественные движения и т.д.

Показательно, что на практике многосторонность политики Обамы, неоднократно озвученная им самим и Госсекретарем США Хилари Клинтон, не многим отличается от прямого и прозрачного империализма эпохи Джорджа Буша-младшего, при котором доминировали неоконсерваторы. Военные интервенции США продолжились (Ливия), американские войска сохраняли свое присутствие в оккупированных Афганистане и Ираке.

Многополярный мир не совпадает с многосторонним миропорядком, так как не согласен с универсализмом западных ценностей и не признает правомочность стран «богатого Севера» – ни в одиночку, ни коллективно – на то, чтобы действовать от лица всего человечества и выступать в качестве, пусть составного, но единственного центра принятия решений по основным наиболее значимым вопросам.

Резюме

Разграничение значения понятия «многополярный мир» с цепочкой рядоположенных или альтернативных терминов  очерчивает то смысловое поле, в котором нам предстоит в дальнейшем строить теорию многополярности. До этого момента мы говорили только о том, чем не является многополярное мироустройство; сами отрицания и различения позволяют нам по контрасту выделить ряд конституирующих и вполне положительных характеристик.

Если обобщить эту вторую положительную часть, вытекающую из серии проведенных разграничений, получаем приблизительно такую картину.

1. Многополярный мир представляет собой радикальную альтернативу однополярному миру (существующему по факту в нынешней ситуации) в том, что настаивает на наличии нескольких независимых и суверенных центров принятия глобальных стратегических решений на планетарном уровне.

2. Эти центры должны быть достаточно оснащены и независимы материально, чтобы иметь возможность на материальном уровне отстоять свой суверенитет перед лицом прямого вторжения вероятного противника, в качестве образца которого следует брать максимально могущественную на сегодняшний день силу. Это требование сводится к возможности противостоять материальной и военно-стратегической гегемонии США и стран НАТО.

3. Эти центры принятия решений не обязаны признавать в качестве sine qua non универсализм западных нормативов и ценностей (демократия, либерализм, свободный рынок, парламентаризм, права человека, индивидуализм, космополитизм и т.д.) и могут быть полностью независимы от духовной гегемонии Запада.

4. Многополярный мир не предполагает возврата к двухполюсной системе, так как сегодня ни стратегически, ни идеологически не существует какой-то одной силы, способной в одиночку противостоять материальной и духовной гегемонии современного Запада и его флагмана – США. Полюсов в многополярном мире должно быть больше, чем два.

5. Многополярный мир не рассматривает всерьез суверенитет существующих национальных государств, пока он декларируется на  чисто юридическом уровне и не подтвержден наличием достаточного силового, стратегического, экономического и политического потенциала. Чтобы быть суверенным субъектом в XXI веке, национального государства более не достаточно. Реальным суверенитетом может обладать в таких условиях только совокупность, коалиция государств. Вестфальская система, продолжающая существовать de jure, не отражает более реалий системы международных отношений и требует пересмотра.

6. Многополярность не сводима ни к бесполярности, ни к многосторонности, так как не помещает центр принятия решений (полюс) ни в инстанцию мирового правительства, ни в клуб США и их демократических союзников («глобальный Запад»), ни на подгосударственный уровень сетей, НПО и иных инстанций гражданского общества. Полюс должен локализовываться где-то еще.

Эти 6 пунктов задают камертон дальнейшим разработкам и концентрированно воплощают в себе основные черты многополярности. Однако, это описание хотя и существенно продвигает нас в понимании сути многополярности, еще не является достаточным, чтобы претендовать на теорию. Это первоначальный вывод, с которого полноценное теоретизирование только начинается.

           Глава  2. Обзор основных теорий Международных Отношений

Преамбула

Прежде чем приступить к развертыванию собственно Теории Многополярного Мира, необходимо провести обзор основных теорий Международных Отношений. Без этого мы не сможем точно найти место для этой теории и соотнести ее с существующим научным контекстом. Как мы уже говорили ранее, никакой законченной Теории Многополярного Мира в области МО пока не существует. Поэтому для ее корректной институционализации требуется привлекать обширный материал, относящийся к иным теориям, ставшим к настоящему времени классическими.

Ранее мы определили понятие многополярности, соотнеся его со смежными концептами, с которыми оно сопоставляется или которым противопоставляется. Таким путем мы получили смысловое пространство, в границах которого помещается предмет нашего теоретизирования. Понятие многополярности определено.

Теперь следует поступить аналогичным образом с базовыми теориями МО. Кратко описав каждую из них, мы сосредоточимся на их принципиальных расхождениях с Теорией Многополярного Мира, а это задаст нам границы уже не только понятийного поля, но и самой теории.

Теория Многополярного Мира предполагает, что мы ставим перед собой цель, не просто изучить явление многополярности или проект многополярности в рамках той или иной существующей теории МО, но что мы намерены обосновать новую теорию, исходящую из предпосылок, в корне отличающихся от тех, на которых строятся общепринятые теории. А для этого мы должны сделать их краткий обзор, особо останавливаясь на том, что именно в каждой из них неприемлемо для включения в Теорию Многополярного Мира, а что и с какими поправками, напротив, может быть заимствовано.

Реализм и его пределы

Одной из двух главных парадигм, доминирующих в МО, является реализм[19]. Реализм имеет несколько разновидностей: начиная с классического реализма Г. Моргентау, Э. Карра и  Р. Арона через зрелый реализм Г. Киссинджера к неореализму К. Уотлца, С. Уолта или Р. Джилпина[20].

Основные постулаты реализма таковы:

-       главным актором международных отношений являются национальные государства;

-       суверенитет национальных государств предполагает отсутствие какой бы то ни было нормативной инстанции, превышающей границы государства;

-       в силу этого между отдельными странами в структуре международных отношений существует анархия (хаос);

-       поведение государства на международной арене подчиняется логике максимального обеспечения национальных интересов (подлежащих рациональному исчислению в каждой конкретной ситуации);

-       руководство суверенного государства является единственной инстанцией, компетентной для ведения внешней политики, ее осмысления и ее осуществления (простые граждане, λ-индивидуумы, по определению не обладают компетенцией для суждения о сфере международных отношений и не способны влиять на протекающие в ней процессы);

-       безопасность государства перед лицом потенциальной внешней угрозы или конкуренции является главной задачей политического руководства страны в международных отношениях;

-       все государства находятся друг с другом в состоянии потенциальной войны за эгоистические интересы (эта война из потенциальной становится реальной лишь в определенных ситуациях критически возросшего конфликта интересов);

-       природа государств и природа человеческого общества остается неизменной независимо ни от каких исторических перемен и не склонна изменяться в будущем;

-       фактическая сторона процессов в международных отношениях важнее нормативной стороны;

-       последним уровнем объяснения структур международных отношений и событий, совершающихся в этих структурах, является выявление объективных фактов и закономерностей, имеющих материально-рациональную основу[21].

Реализм в МО отличается тем, что воспринимает Вестфальскую систему как универсальный закон, существовавший и на ранних исторических этапах, но осознанный и принятый большинством развитых европейских держав только начиная с XVII века. В основе реалистского подхода лежит абсолютизация принципа суверенитета национального государства и приоритетное значение национальных интересов. При этом реалисты со скепсисом воспринимают любые попытки создать международные правовые и иные институты, претендующие на регулирование процессов в международных отношениях на основании нормативов и ценностей, имеющих интернациональный (сверхнациональный характер). Любое намерение ограничить суверенитет национальных государств рассматривается реалистами как «идеализм» (Э. Карр) и «романтизм» (К. Шмитт).

Реалисты убеждены, что любое объединение или, напротив, распад традиционных государств, приводит только к появлению новых национальных государств, обреченных на то, чтобы на большем или меньшем уровне воспроизводить одну и ту же постоянную схему, подчиненную неизменным принципам суверенитета, национальных интересов, а государство при любых условиях остается единственным полноценным актором  международных отношений.

Один из основателей классического реализма Ганс Моргентау выделял 5 основных принципов и постулатов этой школы:

1. Обществом управляют объективные законы, а не пожелания.

2. Главное в международных отношениях – интерес, определяемый в терминах силы, могущества (power).

 3. Интересы государств меняются.

4. Необходим отказ от морали в политике.

5. Главный вопрос международных отношений: как данная политика влияет на интересы и могущество нации?[22]

 Выявление этих 5 областей и анализ того, каким образом на эти вопросы даны ответы и как эффективно это воплощено в жизнь, и составляет содержание дисциплины МО,  как ее понимают реалисты.

Классический реализм исчерпывается набором этих отправных точек, которые он защищает и обосновывает перед лицом своих главных идейных противников (либералов в МО).

Неореализм качественно усложняет эту схему, привнося в нее представление о «структуре»[23] международных отношений (К. Уолтц). Вместо хаоса и анархии (как в классическом реализме) область международных отношений становится полем постоянно меняющегося баланса сил (the balance of powers[24]), чей совокупный, но разнонаправленный потенциал удерживает всю мировую систему в одном и том же положении или, в отдельных случаях, провоцирует ее изменения. Таким образом, суверенитет и его объем, а, следовательно, способность реализовать в той или иной степени национальные интересы, зависит не только от самого  государства и от его непосредственных противников и конкурентов в каждом отдельном случае, но от всей структуры глобального баланса сил. И эта структура, по мнению неореалистов, активно влияет на содержание и объем национального суверенитета, и даже на формулировку национальных интересов. Классические реалисты начинают свой анализ с государства-индивидуума. Неореалисты – с глобальной структуры, состоящей из государств-индивидуумов и влияющей на их профиль. При этом, как и классические реалисты, неореалисты исходят из того, что главным  принципом политики страны в системе международных отношений является принцип «опоры на собственные силы» (self-help).

Неореалисты в 60-70-е годы теоретически обосновали двухполярный мир как образцовое издание структуры международных отношений, основанной на равновесии двух гегемоний (американской и советской)[25]. Именно сама эта структура, а не интересы отдельных национальных государств, в таком случае, предопределили содержание всей внешней политики стран мира. Сам подсчет национальных интересов (и, соответственно, шаги по их реализации) начинался с анализа двухполярности, локализации каждой конкретной страны на карте этого двухполярного пространства, с соответствующим геополитическим, экономическим, идеологическим и политическим знаком.

Когда в 1991 году двухполярный мир рухнул (чего неореалисты не ожидали и не прогнозировали, будучи убежденными в устойчивости двухполярной структуры), ряд представителей этой школы (в частности, Р. Джилпин[26], С.Уолт[27] и М. Руперт[28]) обосновали новую модель глобальной структуры, соответствующей однополярному миру. Вместо двух гегемоний пришел черед одной единственной американской гегемонии, отныне предопределяющей структуру международных отношений в глобальном масштабе. Но и в этом случае неореалисты убеждены – в центре всей системы стоят национальные интересы. В условиях однополярного мира это национальные интересы одной страны – США, которая находится в центре глобальной гегемонии и является ее источником. Остальные страны вписываются в эту асимметричную картину, соотнося свои национальные интересы в региональном масштабе с ее глобальной структурой.

В политике к реализму в МО тяготеют, как правило, представители правоконсервативных партий (республиканцы в США, тори в Великобритании и т.д.).

Надо заметить, что реализм является одной из двух самых популярных в США парадигм в оценке и расшифровке событий и процессов, проходящих в международной политике.

Реалистская парадигма не делает выбора между Вестфальским миром на основе суверенитета многих национальных государств, двухполярностью или однополярностью. Разные приверженцы реалистского подхода могут придерживаться в этом вопросе различных мнений. Но всех их объединяет совокупность ранее приведенных аксиоматических истин и вера в то, что при любых соотношениях потенциала национальных государств друг с другом, именно национальные государства (одно, два или много) выступают как главные и высшие акторы в области международных отношений, а, соответственно, суверенитет, национальные интересы, безопасность и оборона являются главными критериями при анализе любых проблем, связанных с МО.

Реалисты никогда не выходят в своих теориях за пределы национального государства или нескольких национальных государств, так как это противоречило бы их базовой установке. Поэтому реалисты всегда скептически относятся ко всем международным инстанциям и процессам, претендующим на ограничение национального суверенитета или организации наднациональных инстанций и институтов. Никакой конкретной политической реальности в международной сфере за наднациональными (равно как и внутринациональными) структурами реалисты не признают. Внешняя политика есть целиком и полностью область компетенции легального политического руководства национальных государств. Никакого значения международные инстанции или позиции отдельных сегментов внутри национального государства не имеют и могут быть дисконтированы (вложены как составляющие в простой и конкретный факт принятия политических решений властными инстанциями, уполномоченными легально заниматься внешней политикой – как правило, это президент, премьер-министр, правительство, парламент и т.д.).

Соответственно, реалисты скептически относятся к глобализации, интернационализации и экономической интеграции и постоянно полемизируют с теми, кто, напротив, приоритетно обращают внимание именно на эти вопросы.

Либерализм в МО

Главными оппонентами реалистов в МО были и остаются либералы. При этом либеральная парадигма разделяет с парадигмой реалистов ряд базовых установок. Так же как и реалисты, либералы рассматривают преимущественно современные западные государства, принимая их за универсальный образец, с которым оперирует их теоретическая мысль. Вместе с тем, либералы отличаются от реалистов по целому ряду принципиальных позиций.

В первую очередь, в отличие от реалистов, либералы убеждены, что природа человека, а, соответственно, человеческого общества и его политического выражения в форме государства, подвержена качественному изменению (предполагается, что в лучшую сторону). Из этого вытекает, что политические формы общества могут эволюционировать и в какой-то момент выйти за границы государства, национального эгоизма и индивидуализма. А это,  в свою очередь, означает, что можно допустить при определенных обстоятельствах кооперацию, сотрудничество и интеграцию между разными государствами на основе «моральных» идеалов и общих ценностей.

В своих философских основаниях либералы вдохновляются идеями Дж. Локка о нейтральности человеческой природы, поддающейся улучшению через воспитание, тогда как реалисты исходят из концепций Т. Гоббса о том, что по своей природе человек эгоистичен, агрессивен и зол (откуда его известная максима «homo homini lupus»).

В отличие от реалистов, которые рассматривали государства как главных акторов процессов, протекающих в сфере международных отношений, независимо от того или иного политического режима, устройства и идеологических особенностей, либералы, напротив, ставили в центре внимания вопрос: о каком политическом режиме в том или ином государстве идет речь, и, исходя из того, является этот режим либеральным и демократическим или нет, развертывали свои концепции МО. Решающим был фактор – является ли то или иное государство демократическим (это включает в себя парламентаризм, рынок, свободу прессы, разделение властей, выборы и т.д.) или нет. Для сторонников либеральной парадигмы отношения демократических стран друг с другом предполагают совершенно иную структуру взаимодействий, нежели недемократических между собой или демократической страны с недемократической. Либералы уверены, что развитая демократия во внутренней политике радикально влияет и на внешнюю политику государства.

Вся теория либералов в МО строится вокруг важнейшего утверждения: «демократии друг с другом не воюют». Это значит, что демократические режимы относятся друг к другу так же, как их граждане внутри самой страны: вместо агрессии, принуждения, насилия, иерархии и т.д. отношения основываются на мирной конкуренции, признании приоритета права, рационализации взаимодействий и процедур. Демократия может быть повторена и на уровне МО, утверждают либералы, а, следовательно, вся область МО есть не просто борьба всех против всех и следование слепому эгоизму, но т.н. «анархия Локка» (или «анархия Канта» – по выражению А.Вендта), то есть мирное и открытое партнерство между собой различных стран – даже в том случае, если их национальные интересы входят в противоречие (в отличие от «анархии Гоббса», которая предполагает, что «государство государству – волк» – в незыблемости чего убеждены реалисты). На этой демократической платформе можно создать и транснациональные структуры[29], которые смогут преобразовать хаос в систему.

Ранние либералы (какими являлись английский политик Р. Кобден,[30] президент США В. Вильсон или пацифист Н. Энжелл[31]) в основных своих постулатах противостоят реалистам в том, что для них политический режим (конкретно: демократия или недемократия) имеет решающее значение при анализе международных отношений. Если страны являются демократическими, то совокупность этих стран неуклонно эволюционирует, движется в сторону создания наднациональной системы и появления особых надгосударственных институтов. По мере демократизации других стран они также будут включаться в эти институты. Поэтому принцип национального эгоизма и «опоры на собственные силы» (self-help) способен быть преодоленным в ходе демократизации, что может стать основой гражданского мира и интеграции различных обществ, пока еще разделенных национальными границами, в единое демократическое гражданское общество.

Либералы в МО оспаривают основные тезисы реалистов. Для либералов:

§  национальные государства являются важным, но не единственным, и в определенных ситуациях не главным актором международных отношений;

§  может существовать определенная наднациональная инстанция, чьи полномочия будут стоять над суверенитетом национальных государств;

§  анархия в международных отношениях может быть если не ликвидирована, то гармонизирована, умиротворена и смодерирована;

§  поведение государств  на международной арене подчиняется не только логике максимального обеспечения национальных интересов, но и универсальным ценностям, признаваемым всеми сторонами (если страны – демократии);

§  руководство государства является не единственной инстанцией, компетентной для ведения внешней политики, ее осмысления и ее осуществления (простые граждане в развитых демократических обществах могут быть не λ-индивидуумами, но «искусными индивидуумами», по выражению Дж. Розенау[32], и в таком случае могут адекватно понимать протекающие в зоне международных отношений процессы и даже частично влиять на них);

§  безопасность государства перед лицом потенциальной внешней угрозы является задачей всего общества, и самым прямым путем к достижению ее является демократизация всех стран мира (так как «демократии друг с другом не воюют», и ищут способа мирно решать трения и противоречия на основе компромисса);

§  демократические государства находятся друг с другом в состоянии относительно устойчивого и гарантированного мира, и угроза войны исходит только от недемократических государств и иных акторов мировой политики (например, международного терроризма);

§  природа государств и природа человеческого общества постоянно меняется, улучшается и совершенствуется, количество свобод возрастает, процессы демократизации крепнут, уровень толерантности и гражданской ответственности растет (это дает надежды на эволюцию всей мировой политической системы и постепенному отказу от жестко иерархических структур и милитаризации области международных отношений);

§  фактическая сторона процессов не должна затмевать в МО нормативной стороны (сила идеала, норматива и ценности подчас не менее существенна, чем сила материальных технологий и ресурсов);

§  последним уровнем объяснения структур международных отношений и событий, совершающихся в этих структурах, является выявление наряду с объективными фактами и закономерностями, имеющими материально-рациональную основу, нормативно-идеалистических мотиваций и ценностных факторов.

Как мы видим, сторонники либеральной парадигмы в МО во всем противоположны представителям реализма. Спор между ними и составляет основное содержание развития МО как научной дисциплины.

Развитием классической либеральной парадигмы является неолиберализм (иногда его определяют как самостоятельную парадигму в МО – «транснационализм»). Неолибералы (М. Дойл[33], Дж. Розенау[34], Дж. Най[35], Р.Киохейн[36] и т.д.) основное внимание уделяют процессам глобализации, становлению единого экономического, информационного, культурного и социального пространства, а также распространению западных демократических ценностей во всех странах мира и углубленному внедрению их в социальные структуры и общественную жизнь. В явлении глобализации неолибералы видят наглядное подтверждение правоты своей парадигмы, утверждающей необходимость создания наднациональных структур – вплоть до мирового правительства. Неолибералы подчеркивают, что наряду с государствами в современном мире все большим значением начинают обладать НПО, сетевые и общественные структуры (движение за права человека, «врачи без границ», международные наблюдатели на выборах, Green Peace и т.д.), которые оказывают растущее влияние на процессы внешней политики государств.

Классическую неолиберальную теорию (теория взаимозависимости) разработали американские политологи Дж. Най и Р. Киохэйн[37]. Согласно этой теории, эпоха национальных государств как главных акторов международных отношений ушла в прошлое, и сегодня суверенные государства являются лишь одной из активных единиц наряду с отраслевыми (внутригосударственными) структурами и различными социальными группами, получающими все более широкий доступ в сферу международных отношений, и наращивающими свою активность на транснациональном уровне. Именно Дж. Най ввел в оборот термин «soft power», «мягкая сила», чтобы подчеркнуть значение фактора идей, норм и интеллектуальных методологий для успеха глобализации и демократизации в планетарном масштабе[38]. Реалисты чаще всего выступают как сторонники «hard power», «твердой силы». Либералы же делают акцент на более тонких, сетевых инструментах влияния.

Такие явления как создание Евросоюза, учреждение Страсбургского суда по правам человека и Гаагского трибунала, по мнению неолибералов, представляют собой прообраз будущего мироустройства, где возникнут инстанции, чья компетенция будет выше национальных государств. Функции самих государств постепенно станут сокращаться, пока они, в конце концов, вообще не будут упразднены.

Либеральная парадигма в МО является чрезвычайно распространенной и наряду с реализмом составляет одну из двух главных моделей интерпретации, анализа и прогнозирования процессов, протекающих в области международных отношений. В политической сфере к либеральной парадигме традиционно тяготеют представители левоцентристских и демократических партий, тогда как реалистами чаще всего являются консерваторы, изоляционисты и патриотические силы. В американской политике либеральная парадигма характерна для большинства представителей Демократической партии, склонных к таким моделям внешней политики, как бесполярность и многосторонний подход (мультилатерализм).

Начиная с 90-х годов ХХ века, либеральный и неолиберальный подход становится все более популярным и в европейских странах, чему способствует интенсивное становление Евросоюза, представляющего собой наглядный образец того, как либеральные концепции транснационализма могут быть воплощены в жизнь. Хотя традиционно силен в европейских странах и реалистский подход («суверенизм»), представители которого относятся к евроинтеграции с определенной долей скепсиса.

Если мы ограничим наше рассмотрение только сферой Realpolitik, конкретной политики, мы заметим, что подавляющее большинство дискуссий на тему МО, развертывающихся среди высокопоставленных политиков на престижных международных форумах и в широких средствах массой информации, исчерпываются почти ритуальными столкновениями реалистов и либералов. Представители иных парадигм на этом уровне практически отсутствуют, либо получают право голоса крайне редко. Сходным образом дело обстояло до 70-х годов ХХ века и в научной среде западного мира, где дебаты между реалистами и либералами составляли основное содержание теоретических докладов и дискуссий. Однако с конца 60-х-начала 70-х гг. ХХ века в теоретической области МО все большую популярность завоевывали иные, альтернативные подходы. Чаще всего оставаясь в пределах научных дискуссий и не выходя на широкую публику, эти альтернативные парадигмы, тем не менее, все больше влияли на теории МО, и в современных учебниках по этой дисциплине им с каждым годом отводится все больше места. Параллельно этому и в научных дискуссиях они становятся все более заметными. Таким образом,  для того, чтобы основательно подойти к построению Теории Многополярного Мира необходимо рассмотреть и эти альтернативные парадигмы.

Английская школа в МО

Особое положение среди теорий МО занимает Английская школа. Чаще всего ее не выделяют в отдельную парадигму, так как, обладая рядом общих черт с реализмом и либерализмом,  она представляет собой оригинальное сочетание элементов, свойственных обоим этим подходам. Тем не менее, ее нельзя считать и синтезом обоих школ в МО, так как по ряду вопросов её представители придерживаются довольно оригинальных позиций, не сводимых ни к либерализму, ни к реализму.

Основанная австралийцем Хэдли Буллом[39] эта школа отличается повышенным вниманием к социологическому анализу всей сферы МО. Булл и его коллеги и последователи (М. Уайт[40], Дж. Винсент[41] и т.д.) вводят понятие «мировое общество» или «мировая система», чтобы подчеркнуть, что отдельные государства (признаваемые представителями Английской школы в качестве главных приоритетных акторов в области международных отношений), взятые все вместе, представляют собой не просто механический агломерат эгоистически мотивированных индивидуумов, действующих исключительно в частных интересах (как настаивают реалисты), но «общество», социальную систему, заведомо предопределяющую социологическое, и отчасти политическое, содержание поступков акторов и международных событий: подобно тому, как общество распределяет социальные статусы и роли среди своих членов, наделяя каждый элемент их социальным смыслом. Поэтому, по мнению представителей Английской школы, для того, чтобы национальное государство было суверенным, в качестве необходимого условия требуется его признание таковым от лица других суверенных государств, и одновременно взаимное признание ими друг друга. Поэтому суверенитет есть не только свойство государства, автономно присущее ему, но одновременно и продукт социального контракта на международном уровне.

А это значит, что хаос и анархия в международной сфере  являются относительными и представляют собой особый тип системы, поддающейся рациональному изучению и намеренному изменению.

Этот момент релятивизации хаоса в международной среде отчасти сближает представителей Английской школы с классическими либералами. Более того, сходство есть и с некоторыми неолиберальными теориями, настаивающими на расширении номенклатуры акторов в МО. Однако, вместе с тем, теоретики Английской школы согласны с реалистами в оценке значения фактора гегемонии в общей модели международных отношений  и строят свой анализ на оценке реального силового потенциала великих держав как ключевого и предопределяющего параметра всей системы международных отношений, что, в свою очередь, сближает их именно с реалистами.

Эта неопределенность в классификации не исчезла со временем, и до настоящего момента тот или иной специалист в МО предлагает свое толкование роли и места Английской школы среди основных парадигм в МО, то настаивая, что ее сторонники являются «идеалистами эпохи холодной войны» (Дж. Миэрсхеймер[42]), то возвращаясь к более привычному причислению ее к одной из разновидностей реализма.

Акцент на социологической составляющей анализа МО характерен для теорий Р. Арона, которого, тем не менее, однозначно и безоговорочно относят к реалистам.

Английская школа оказала существенное влияние и на некоторые постпозитивистские теории МО, которые мы кратко рассмотрим далее. В частности, в ее лоне сформировалось направление исторической социологии и нормативизма. 

Неомарксизм (третья парадигма)

Третьей по популярности парадигмой МО (после реализма и либерализма) является неомарксизм. Эта модель анализа МО основана на антикапиталистическом и антибуржуазном подходе, берущем свое начало в марксизме, и одно это обстоятельство объясняет тот факт, почему она исключена из официального политического дискурса, преобладающего в капиталистических странах. Здесь существует явный когнитивный диссонанс между аксиоматикой либерал-капитализма (национального у реалистов или транснационального у либералов) и марксизма в самих базовых философских подходах к оценке современного общества и основных политических, экономических и социальных процессов, в нем разворачивающихся. В то же время неомарксизм в МО обладает очень высокой степенью проработанности своих концепций и теорий, он основан на научно-рациональном дискурсе и поэтому наделен высокой степенью научной релевантности безотносительно к тому, рассматриваются ли его аналитические методологии самими марксистами или сторонниками буржуазной идеологии. Неомарксизм в МО может теоретически быть задействован в идеологически нейтральном контексте, в том числе и для осмысления структуры МО с позиций либерального правящего класса.

На сегодняшний день классическим образцом неомарксистской модели МО можно считать теорию мир-системы И. Валлерстайна[43].

С точки зрения Валлерстайна, капиталистическая система изначально складывалась как явление глобальное. Деление европейских стран на национальные государства было лишь переходной стадией[44]. На всех уровнях и на всех этапах буржуазный класс тяготел к тому, чтобы интегрироваться в единое целое по ту сторону национальных границ, стягиваясь в ядро интернациональной буржуазии. К этому его подталкивала сама логика капитала, принцип свободной торговли и поиск все новых и новых рынков. Капитализм транснационален изначально и сущностно. Поэтому в нашем мире глобализация и ослабление границ между государствами не является чем-то уникальным, но лишь окончательно оформляет на планетарном уровне ту пространственную структуру, которая изначально присуща капиталистической системе[45].

Буржуазный класс есть глобальный класс, и в наше время этот класс получает пространственно-географическую локализацию в лице «богатого Севера» (иначе -- «глобального Запада» или «ядра» мир-системы)[46]. Центром мировой буржуазии становится Запад в широком смысле, там концентрируются капиталы, высокие технологии. Там сосредоточены экономические бенефициары основных макроэкономических процессов, развертывающихся в мировой экономике. Там же, логически, концентрируется и  глобальная политическая власть. Тот факт, что национальные государства и соответствующие администрации продолжают существовать, никак не влияет на сущность функционирования мир-системы: основные решения в международных отношениях принимают не правительства и государства, а мировая космополитическая капиталистическая элита, состоящая из представителей самых разных народов – от классических американских финансистов и европейских промышленников до нефтяных шейхов, новых русских олигархов или нуворишей Третьего мира. Это и есть «ядро», остов мирового правительства.

На противоположном конце мир-системы, в зоне мировой периферии, в странах Третьего мира, сосредоточен глобальный пролетариат. Это обездоленные слои населения бедных стран, живущие в крайней нищете и бесправии. Мировая периферия представляет собой пространственную локализацию мирового пролетариата, «обездоленных мира сего». На них влияние национальных и региональных политических структур пока еще довольно сильно, и в отличие от мировой буржуазии, включая ее региональных представителей, они еще очень слабо осознают свою классовую природу, и, соответственно, необходимость классовой солидарности. Но по мере оформления глобализации в правовую модель мироустройства, все бόльшие слои мирового пролетариата оказываются вовлеченными в миграционные процессы. Под давлением материальных факторов они вынуждены перемещаться в новые пространства и смешиваться с пролетарскими слоями других этнических и национальных групп. В ходе этой миграционной интернационализации мировой пролетариат Третьего мира начинает осознавать свою историческую роль революционного класса будущего[47]. В более развитых странах в состав пролетариата интегрируются представители низших слоев более развитых обществ, привнося с собой в пролетарскую среду более высокий уровень исторической и социальной саморефлексии. Так, в глобальном масштабе в мир-системе постепенно складываются предпосылки для мировой революции, которая станет возможной на следующих, завершающих стадиях глобализации, когда мировая капиталистическая система, дойдя до естественных природных и географических границ своей экспансии, войдет в череду потрясающих ее основание системных экономических, финансовых и политических кризисов и рухнет[48].

Еще одной важной составляющей глобальной структуры в неомарксистской теории являются страны полупериферии. К ним относятся некоторые крупные державы, обладающие неизмеримо бόльшим потенциалом, чем общества Третьего мира, но все же по основным критериям уступающие в развитии региону «богатого Севера». Типичными образцами таких стран полупериферии являются страны БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка). В этих странах сосредоточен огромный экономический, ресурсный, военно-технологический и демографический потенциал. Но при этом страны полупериферии зависят от Запада в отношении технологий, патентов, самой логистики организации общества и экономики на самых разных уровнях – от политического и социального до правового и культурного. Страны полупериферии образуют своего рода «второй мир». В нем буржуазия еще не столь полно интегрировалась в мировой планетарный класс, а пролетарские массы не находятся в таком нищенском положении как в странах Третьего мира. С точки зрения Валлерстайна, полупериферия -- это не альтернатива глобальному капитализму, но временное явление. Под воздействием процессов глобализации странам полупериферии придется, так или иначе, пойти вслед за странами «богатого Севера». А это значит, что буржуазная элита рано или поздно интегрируется в глобальный класс и мировое правительство, а процессы миграции приведут к смешению местного пролетариата с потоком из стран Третьего мира, что приведет к интернационализации пролетариата. В результате страны полупериферии развалятся, и их сегменты будут полностью интегрированы в мир-систему на классовой основе: буржуазия вольется в «глобальный Запад», а низшие классы рухнут в столь же космополитическую массу мигрантов, стремительно утрачивая национальные и культурные отличительные черты. После распада полупериферии мир-система станет совершенной и законченной. Но в тот момент, когда произойдет ее окончательный кризис и она рухнет, согласно неомарксистам, в ходе глобальной пролетарской революции к власти в мировом масштабе придет интернациональный пролетариат[49].

Такой анализ мир-системы настолько точно описывает и интерпретирует определенные процессы, протекающие в современном мире, что даже в чисто прагматических целях на него все чаще и чаще опираются специалисты в МО или просто привлекают его для анализа тех или иных отдельных явлений. В сфере научных теоретических исследований этот подход, начиная с 60-х гг., прочно завоевал себе достойное место наряду с реализмом и либерализмом, и сегодня в учебниках по этой дисциплине описывается как третья парадигма в МО, необходимая для изучения всем специалистам в данной сфере. Хотя, как мы уже говорили, из политических дебатов или деклараций политиков и экспертов, обращенных к широкой публике, апелляции к этому типу анализа почти полностью исключены.

Следует добавить, что с позиции Валлерстайна глобализация есть зло, но необходимое зло. Точно так же для самого Маркса капитализм был злом, с которым надо бороться, но при этом, в сравнении с сословным феодальным обществом, он рассматривался как прогрессивное и передовое явление. Аналогично дело обстоит и  в неомарксизме: его сторонники называют себя «антиглобалистами» постольку, поскольку они прекрасно осознают буржуазную сущность этого процесса и занимают свою идеологическую позицию по ту сторону от глобального буржуазного класса, являющегося движущей силой глобализации. Но при этом они считают глобализацию неизбежной и исторически, технологически и материалистически предопределенной, и даже «передовой» и «прогрессивной» -- в сравнении с национальными государствами или странами «полупериферии». Мировая пролетарская революция возможна только после победы глобализма, а никак не до нее, убеждены современные неомарксисты. И чтобы подчеркнуть это, они предпочитают называть себя «альтерглобалистами», т.е. «альтернативными глобалистами». Они выступают не столько против глобализации, сколько против мировой буржуазной элиты, а сопровождающая глобализацию интернационализация мирового пролетариата как неизбежный коррелят глобализации как таковой, напротив, является для них положительным процессом. С этим связано и нежелание альтерглобалистов принимать в свои ряды те силы, которые выступают столь же радикально против глобализации и глобализма, но с позиции сохранения национального суверенитета или конфессиональной идентичности. Национальные государства на пространстве всех трех зон мир-системы должны быть упразднены, считают альтерглобалисты. И в этом они повторяют критику Марксом антибуржуазных движений феодальной или клерикальной ориентации: выяснению того, что отличает коммунистов от некоммунистических, но тоже антибуржуазных течений, посвящена бόльшая часть Манифеста Коммунистической Партии[50]. Точно так же, современные альтерглобалисты, будучи врагами мировой буржуазии, частично солидарны с ней исторически -- перед лицом тех «антиглобалистских» сил, которые считаются неомарксистами «реакционными». Без глобальной победы и завершившейся интернационализации планетарного мирового класса и установления мирового правительства невозможна пролетарская революция, убеждены они. Этим определяется подход сторонников этой парадигмы МО к буржуазной глобализации как к исторически неизбежному и даже необходимому процессу. Пока не произойдет полной интернационализации буржуазного класса в глобальном масштабе, мировой пролетариат не станет в свою очередь интернациональной и глобальной силой, не сможет осознать по-настоящему своего исторического всемирного предназначения. А это невозможно без интенсивной глобальной миграции и расового и культурного смешения обездоленных масс всего мира – с параллельной утратой этнической, культурной, конфессиональной и национальной идентичности всем человечеством. Глобальная космополитическая буржуазия должна столкнуться с глобальным космополитическим пролетариатом – только так можно осуществить настоящую пролетарскую революцию, считают неомарксисты.

В этом легко различить их преемственность троцкистской версии марксизма, к которой неомарксисты подчас открыто апеллируют. Троцкий критиковал сталинский режим как раз за теорию о возможности построения социализма в одной стране, выдвинутую Сталиным в 1924 году[51]. Троцкий считал, вместе с Лениным, что победа пролетарской революции в одной стране возможна, но затем должна начаться мировая революция. Если же она не начинается, то социализм вырождается в бюрократию и только препятствует настоящей мировой революции, а не способствует ей. В этом и заключался смысл троцкистской критики сталинской системы. На основании этой же логики строят свои теории и немарксисты в МО, настаивающие на том, что пролетарская революция может быть только радикально интернациональной и глобальной, то есть мировой. Любая попытка построить социализм в одной стране (или в нескольких) поместит классовые противоречия в национальный контекст и замедлит, а не ускорит искомый момент истории. Отсюда вытекает и отношение неомарксистов к «полупериферии». То, что в этих странах интернационализация на классовой основе замедляется и отчасти искусственно блокируется национальной политикой властей, лишь затормаживает эксплицитное оформление имплицитной глобальности мир-системы, а, следовательно, это ведет лишь к замедлению исторического процесса и бессодержательной самой по себе задержке.

Довольно подробно это обстоятельство рассматривается в книгах теоретических вождей альтерглобализма А. Негри и М. Хардта[52]. В своей терминологии они называют мир-систему «Империей», в центре которой стоят США и глобальный буржуазный класс. Им противостоят «множества»[53] -- разрозненные и распыленные индивидуумы, лишенные социального статуса в мировой элите и каких-либо социальных свойств. Эти множества мыслятся как революционный класс будущего, способный осуществить глобальный саботаж «Империи». Но это может произойти только после того, как «Империя» победит. Таким образом, логика неомарксистов и альтерглобалистов в МО такова: пусть как можно скорее победит «Империя» и возникнет мир-система во главе с мировым правительством; тогда и наступит момент восстания множеств.

Теперь посмотрим, как неомарксисты в МО строят свою полемику с представителями других классических парадигм.

В противовес реалистской парадигме они  утверждают следующее:

§  главными акторами международных отношений выступают не национальные государства, но глобальные классы: структура международных отношений организована не правительствами, но логикой капитала, приобретающей в период глобализма пространственный смысл;

§  следовательно, понятие суверенитета весьма условно и анархия международных отношений управляется законами капитала: вместо хаоса надо говорить о логике капитала;

§  национальные интересы являются лишь частичной зоной в общем процессе исчисления выгод, которые может приобрести капитал и, соответственно, они зависят от его структуры: национальные интересы есть, в конечном счете, интересы буржуазного класса данного общества;

§  не фактические и юридические правители, но финансовые и промышленные круги, то есть буржуазия как класс влияет на принятие основных решений во внешней политике любого государства, а политические правители лишь оформляют и легализуют эту волю: внешней политикой заведует буржуазный класс;

§  призывы к безопасности и мобилизация «национальных чувств» являются пропагандистской информационной стратегией буржуазии, призванной отвлечь пролетариат от классовой борьбы, предотвратить рост интернационального самосознания и  классовой солидарности с трудящимися других стран;

§  помимо национальных противоречий существует сговор глобальной буржуазии через голову национальных государств, он-то и предопределяет логику развития процессов в международных отношениях;

§  главной войной, которая ведется нескончаемо (тайно или явно), является классовая борьба: она имеет интернациональный характер, а межнациональные конфликты и противоречия лишь отвлекают пролетариат от революции и уводят его в сторону от исполнения его исторической миссии;

§  природа государств и природа человеческого общества постоянно эволюционирует, что проявляется в обострении противоречий между уровнем развития производительных сил и производственных отношений, и составляет сущность исторического прогресса, в ходе которого классовые противоречия вначале обостряются, достигают глобального масштаба, приводят к кризису, а затем выливаются в мировую пролетарскую революцию, после которой государства отмирают, а человеческое общество движется к коммунизму;

§  фактическая сторона процессов в международных отношениях важнее нормативной стороны, если интерпретировать эту фактическую сторону методами классового марксистского анализа: главными фактами будут факты конкретики классовой борьбы;

§  последним уровнем объяснения структур международных отношений и событий, совершающихся в этих структурах, является выявление объективных исторических фактов и закономерностей, имеющих классовую идеологическую и основу.

Против либералов в МО неомарксисты выдвигают следующие тезисы, частично дополняя, а частично их опровергая:

§  международные отношения имеют классовую природу, а демократические режимы полнее соответствует структуре буржуазно-капиталистической системы и прозрачнее обнажают классовые противоречия;

§  логика капитализма стоит над интересами национальных государств, следовательно, создание мирового правительства на демократической (читай: буржуазной) основе, действительно, возможно и даже необходимо и исторически предопределено (как считают и либералы);

§  анархия в международных отношениях есть видимость: подчиняясь логике мирового капитала и глобального буржуазного класса, она в определенный момент может быть преодолена и заменена на формальное институционализирование наднациональной инстанции (и в этом неомарксисты согласны с либералами);

§  поведение государств  на международной арене подчиняется не только логике максимального обеспечения национальных интересов, но и исторической необходимости развития капиталистической мир-системы, что яснее всего проявляется в буржуазных демократиях и не столь ясно в других политических режимах: национальные государства лишь вуалируют эту логику (национальное государство есть, таким образом, капиталистический блеф);

§  в международных отношениях развертываются процессы классовой борьбы, потому вся эта зона является зоной противостояния двух надгосударственных, транснациональных сил -- мировой буржуазии и мирового пролетариата: они и являются главными акторами МО;

§  безопасность государства является буржуазным мифом, прикрывающим свободу правящей буржуазии безнаказанно эксплуатировать пролетариат: главная опасность исходит от капитала, и борьба с ним, включая прямое революционное действие, является исторической миссией обездоленных;

§  «демократии друг с другом не воюют» только потому, что господствующая в них буржуазия прекрасно осознает, что наиболее эффективно эксплуатировать пролетариат она может лишь в классовой координации на интернациональном уровне;

§  демократический мир скрывает под собой классовую войну, постоянно экспортируемую демократиями в Третий мир, где демократизация политики и либерализация экономики становятся средствами для установления системы буржуазной диктатуры в интересах мирового капитала: война против недемократий есть действие, направляемое логикой капитала, стремящегося к достижению планетарных границ, а международный терроризм – это искусственный жупел для запугивания масс и оправдания капиталистических интервенций и прямых агрессий;

§  история человека и общества развивается диалектически и прогрессивно, но не линейно, а циклически: каждый следующий виток развития переводит общество на новый уровень, но при этом классовые противоречия не смягчаются, а обостряются: история имеет конфликтный характер и организуется через череду войн и революций, пока классовая природа этих процессов не будет осознана в глобальном масштабе (только победы социалистической революции и построение мирового коммунизма избавят человечество от государств, войн, страданий, эксплуатации и насилия); 

§  фактическая сторона процессов в международных отношениях и нормативная сторона составляют два аспекта классовых отношений – выраженных материально и оформленных идеологически (демократия наиболее отчетливо формализует реальную картину материальных отношений в обществе через буржуазную идеологию, которую следует разоблачать и критиковать с пролетарской точки зрения, на основе альтернативной марксистской идеологии, трактующей те же самые материальные и экономические закономерности в совершенно ином политическом ключе (то есть существует не одна дисциплина МО, а две – МО глазами буржуазии, что воплощено в реализме и либерализме, и МО глазами пролетариата, что воплощено в неомарксистских теориях МО);

§  последним уровнем объяснения структур международных отношений и событий, совершающихся в этих структурах, является выявление классового смысла и логики развития и кризисов мирового глобального капитала.

Если сравнить между собой неомарксистские возражения реалистам и либералам, можно заметить следующую закономерность: у неомарксистов больше общего с либералами, чем с реалистами, и именно в либералах, и особенно в неолибералах, неомарксисты видят более правдивое отражение тех глобалистских тенденций, которые ближе всего подходят к описанию мир-системы, хотя и трактуют эту мир-систему со своих классовых позиций: от лица мирового буржуазного класса. Реалисты же, по мнению неомарксистов, отстаивают реальности «вчерашнего дня», и постоянным обращением к национальным государствам лишь затемняют классовую сущность основных процессов в международных отношениях и откладывают осознание их классовой природы.

Несмотря на то, что коммунистические теории, и особенно практики, в западном мире существенно «демонизированы», представители неомарксистской парадигмы в МО в научном сообществе остаются престижными и авторитетными.

От позитивистских теорий к постпозитивистским

Видный теоретик МО А. Вендт так классифицирует три преобладающие на сегодняшний день классические теории МО на основании двух пар критериев[54]:

Материализм vs идеализм

Индивидуализм vs холизм.

Материализм предполагает, что в основе процессов, развертывающихся в сфере международных отношений, лежат строго фиксируемые и эмпирически достоверные материальные факты, складывающиеся по своей присущей им логике. Дело ученых и аналитиков – лишь корректно и точно описать, осмыслить, систематизировать и проинтерпретировать их в своих (субъективных) теориях. Политики же должны строить рациональную стратегию на основе и самих этих материальных закономерностей, непосредственно и с учетом наиболее релевантных теорий их осмысляющих.

Идеализм исходит из предпосылки, что не столько факты, сколько ценности и гносеологические концепты, то есть субъективный фактор, предопределяют сущность процессов развертывающихся в международных отношениях, а, соответственно, изменения сознания акторов или расширение их номенклатуры могут повлиять на материальную сторону развертывающихся событий и процессов. Нормы важнее, чем факты, «идеи имеют значение» – такова максима идеалистов в МО.

В другом социологическом регистре противопоставлений контрастируют друг с другом два иных подхода: индивидуалистический и холистский (см. Л.Дюмон[55])

Индивидуализм предполагает, что решения принимаются акторами (какими бы они ни были) на основании своих эгоистических предпочтений, исходя исключительно из обеспечения собственных интересов.

Холизм (от греческого ὃλος – «целое») исходит из того, что целое больше части, и, соответственно, общество в своей совокупности предопределяет решение и выбор отдельных своих элементов – будь то общество в пределах одного отдельно взятого государства, совокупность государств или класс.

На основании двух пар критериев, считает А. Вендт, можно составить следующую картину:

 

Материализм vs идеализм

 

Индивидуализм vs холизм

 

Получаем 4 возможные модели:

 

1) Материализм+индивидуализм. По Вендту, это соответствует реалистской парадигме.

2) Идеализм +  индивидуализм = либеральная парадигма.

3) Материализм+ холизм = неомарксистская парадигма

4) Идеализм + холизм =  ?

 

Вопросительный знак, поставленный в конце четвертого сочетания терминов, имеет большое теоретическое значение для всей дисциплины МО. Первые три сочетания описывают доминирующие классические парадигмы, к которым относится и марксизм, несмотря на революционный пафос и конфликтологический стиль анализа. Все эти формы познания соответствуют современной научной картине мира и основываются на общей теоретической топике, свойственной Модерну. Здесь все зиждется на представлении о том, что существуют строго разграниченные между собой субъект и объект, и оба они имеют автономное бытие[56] -- в зависимости от типа философии можно начинать в такой паре, как с субъекта (в МО -- либерализм), так и с объекта (в МО -- реализм и марксистский материализм). Поэтому три парадигмы в МО – реализм, либерализм и неомарксизм – принято называть «позитивистскими». Все они оперируют с эмпирически фиксируемыми «позитивными» реалиями, обращением к ним подтверждая свои теории или опровергая и критикуя теории оппонентов.

Но с 60-х гг. в гуманитарных науках в целом (философия, социология, политология и т.д.) стал нарастать интерес к Постмодерну и его особой интеллектуальной топике, которая стремится выйти за рамки научной картины мира, сложившейся в основных чертах на заре Нового времени (Декарт, Ньютон, Спиноза и т.д.). Постмодерн, предельно радикализируя интуиции И. Канта, ставит под вопрос саму пару – субъект/объект, считая бытие (онтологию) и того и другого проблематичным и недоказуемым. Структурализм и обращение к языку и тексту обосновывают это сомнение, предлагая вместо традиционной пары означающее/означаемое обращение к языку и его структурам, где на место денотата (отдельного объективно, эмпирически позитивно существующего объекта внешнего мира, на который указывает языковый знак, нотация) заступает коннотат (смысловое поле, связанное с самим языком и задающее семантическую нагрузку знака, не выходя за пределы самого языка). Это приводит к выводу: объект и субъект не существуют отдельно  друг от друга; любой научный, философский, социологический концепт представляет собой комплексный гибрид (Б. Латур[57])

Постмодернизм, неуклонно расширяющий свои позиции в гуманитарной сфере, в определенный момент достиг и дисциплины МО. На его основании возник целый спектр новых теорий МО, которые совокупно принято называть «постпозивитивистскими» и строго отличать от «позитивистских» (реализм, либерализм, неомарксизм). Этим-то постпозитивистским теориям и соответствует зарезервированное А. Вендтом сочетание: идеализм + холизм. Теперь на месте вопросительного знака можно поставить термин «постпозитивизм» -- как общее название для целого спектра новых теорий в МО, так или иначе окрашенных постмодернизмом и его специфической методологией.

Идеализм здесь подчеркивает то определяющее значение, которое отводится концептам (теориям, идеям, воззрениям, текстам) по сравнению с «материей» (эмпирическим полем, считающимся вторичным и производным). Холизм же обращает наше внимание на то, что речь идет о целостной системе, предшествующей выделению отдельных атомарных акторов, а то и вовсе способной обходиться без них (например, «ризома»[58] Ж. Делеза или «тело без органов» А. Арто).

На философском уровне постпозитивисты апеллируют к теориям «языковых игр» Л. Витгенштейна[59], «научным парадигмам» Т. Куна[60], «научному полю» П. Бурдье[61], «режимам истины» М. Фуко[62], «когнитивному интересу» Ю. Хабермаса[63] и т.д.

Все постпозитивистские парадигмы исходят из того, что теория есть самостоятельный дискурс, конструирующий реальность, а не просто отражение на субъективном уровне объективного положения дел (в обществе, истории, политике и т.д.).

Для постпозитивистских парадигм характерно рассмотрение все сферы МО как сконструированной и постоянно конструируемой и переконструируемой реальности, где продуктами такого конструирования становятся одновременно и внешний мир (сами международные отношения как эмпирический факт), и те, кто этим процессом руководит (конструкторы, акторы, аналитики и политики). Важно подчеркнуть, что в таком анализе мы имеем дело не просто с указанием на то, что объективные процессы в международных отношениях кем-то программируются, управляются, провоцируются. Это было бы классическим «идеализмом» в МО, который характерен и для либеральной парадигмы, остающейся вполне «позитивистской». В крайних формах это давало бы «теорию заговора», элементы которой встречаются у ряда левых социологов (например, некоторые неомарксисты или социолог Ч. Р. Миллз[64]). Постмодернисты идут дальше и показывают, что не только объект в МО конструируется полностью, от начала и до конца, но и субъект также является результатом этой конструирующей деятельности, хотя и располагается он на другом конце познавательного процесса. Создавая «реальность» международных отношений, теоретики МО и практики в лице правящего класса или оппозиционных радикальных интеллектуалов создают вместе с тем и самих себя – учреждая  отдельные опорные и искусственные фигуры в лоне более сложного комплексного процесса многомерного и целостного социального движения. Отсюда «холизм» постпозитивистских теорий. И отсюда же вытекает главный метод, общий для всех постмодернистов: деконструкция.

Деконструкция означает выявление фаз и структур процесса, создающего «объективный мир» и того «субъекта», который этот «объективный мир» конституирует (учреждает) самим процессом познания. Задача деконструкции -- выявить базовый текст, в рамках которого развертывается дискурс МО как дисциплины.  Отождествление поля МО с текстом и применение к нему структуралистских технологий может служить полезной метафорой для понимания всего постпозитивистского подхода в целом.

Постпозитивистские теории в МО: основные признаки и номенклатура

Можно выделить ряд общих черт, присущих всем постпозитивистским теориям без исключения. Опишем их на 4 уровнях

§  эпистемологическом (статус и природа знаний и науки в МО),

§  методологическом (критерий истинности научных гипотез),

§  онтологическом (статус эмпирического опыта и автономного бытия исследуемых реальностей),

§  нормативном (значение регулирующих идей для воздействия на реальность).

Постпозитивизм

§  эпистемологически ставит под вопрос позитивистское отношение к знанию и познанию, критикует претензии на «объективные» и эмпирически подтвержденные  формулировки суждений относительно природной и социальной реальности;

§  методологически отбрасывает какой-то один научный метод в качестве наиболее «истинного» и утверждает равнозначность разных методов (П.Фейерабенд – «эпистемологический анархизм»[65]), выделяет в качестве приоритетных интерпретативные стратегии;

§  онтологически отбрасывает рационалистические концепты природы и деятельности человека, подчеркивая социальную конструктивность идентичности акторов и роль этой сконструированной идентичности в конституции интересов и действий;

§  нормативно отрицает аксиологически «нейтральную» теоретизацию вплоть до самой ее возможности, разоблачает  претензии на «научность как неангажированность» и стремится к разоблачению и ниспровержению властных структур и отношений в любом дискурсе.

Сравнить между собой основные моменты позитивистского и постпозитивистского подходов удобно на примере следующей таблицы[66].

Позитивизм

Постпозитивизм

а) вера в то, что естественные науки и гуманитарные науки могут исследоваться на основании одного и того же метода, то есть строятся на рациональном анализе позитивных эмпирически достоверных фактов (ни природа, ни структура рациональности, ни позитивность фактов под вопрос не ставятся);

а) разум и природа имеют радикально различную природу, и более того предопределяются социальными установками, а не существуют сами по себе;

конститутивная гносеология, конструктивистское понимание мира;

б) между фактами и ценностями существует онтологическая разница: факты – объективны, ценности – субъективны;

б) факты и ценности проистекают из общих социологических установок и являются социальными конструктами.

в) в сфере международных отношений существуют причинно-следственные (каузальные) закономерности, которые можно выявить с помощью научных методов;

в) причинно-следственные отношения не являются автономными от того, какими их мыслят, а, следовательно, делают люди (то, что не считается причиной в МО, то ей и не является)

г) валидность (достоверную ценность) предлагаемых объяснений закономерностей можно обосновать на основе эмпирических (статистических) наблюдений.

г) эмпирические наблюдения в социальной сфере целиком зависят от процедур наблюдения и являются «валидными», только в контексте конкретного «научного поля», а в другом контексте не являются таковыми, то есть их ценность всегда относительна.

 

Постпозитивистские теории в МО разными авторами систематизируются по-разному. В одних случаях подходы группируются в обобщающие парадигмы, в других – разделяются. Ниже мы предлагаем наиболее устоявшуюся модель классификации этих теорий[67].

К постпозитивизму в МО относятся следующие направления:

радикальные

§  критическая теория МО,

§  постмодернизм в МО,

§  феминизм в МО,

нерадикальные

§  историческая социология,

§  нормативизм в МО.

Особое место занимает конструктивизм, чьи представители (А. Вендт, Дж. Розенау) настаивают на том, что их парадигма имеет ряд общих черт с позитивизмом (онтология, признание реальности фактов в области международных отношений) и с постпозитивизмом (гносеология, признание определяющей роли концептов, идей и дискурсов в конструировании «реальности» международных отношений).

Критическая теория МО

Критическая теория вытекает из неомарксизма, но отталкивается не от его материалистической версии («базис предопределяет события в надстройке»), но от идеалистической версии в духе идей А. Грамши (надстройка относительно автономна от базиса и способна активно влиять на него). Основателем этого направления в МО является Р. Кокс[68].

Представители критической теории МО (Р. Кокс, ранний Р. Эшли, Э. Линклэйтер, М. Хофман и т.д.) отталкиваются от грамшистского определения «гегемонии» как «порядка, основанного на доминации, которая не воспринимается как таковая теми, кто ее на себе испытывают». Иными словами, гегемония – это структура властных отношений, обязательно предполагающая наличие гегелевской диалектической пары Господин-Раб[69], но формально отрицающая такую иерархию, а коллективный Раб (подчиненный элемент) не переживает свое положение как «подчинение» и «рабство». Гегемония есть господство, выдающее себя за «отсутствие господства». Поэтому она не может иметь по определению юридического статуса. Она существует только по факту, как социологическая констатация, тогда как юридически и легально, а также психологически, она отрицается и игнорируется.

 

Роберт Кокс[70] анализирует то, как властные структуры (мировая или национальная капиталистическая элита) строят дискурс в МО с целью придать видимость «объективности» и «нейтральности» своему «научному» анализу, но на самом деле действуют так исключительно с целью закрепления своих классовых и властных интересов. В этом он следует за классическим марксизмом. Одновременно Р. Кокс указывает на то, что все доминирующие теории в МО являются не чисто теоретическими разработками, ставящими перед собой задачу «получения объективной научной истины», но «теориями, созданными ad hoc для решения конкретных проблем» (problem solving theories). Соответственно, эти теории служат одой цели: установлению и закреплению гегемонии капиталистического класса. Задача критической теории МО состоит в разоблачении тех гносеологических технологий, которые за этим стоят и в этом процессе используются. Основная мысль Кокса следующая: международные отношения таковы, какими они  представляются в теориях МО, а теории МО таковы, какими их делают теоретики. Претендуя на то, что они изучают эмпирическую реальность, эти теоретики в действительности активно конструируют эту реальность вдоль оси классового господства. Отношения между государствами, главными акторами международных отношений, отдельными единицами и блоками становятся такими, какими их проектируют интеллектуалы, обслуживающие глобальную буржуазию. А, следовательно, деконструкция и критическое разоблачение структур этого властного дискурса, выведение гегемонии из имплицитной области в эксплицитную, подрывает ее гипнотическую силу и позволяет вскрыть механизм внушения, обмана и манипуляции, к которому прибегают пристрастные и ангажированные теоретики.

В такой теории онтологии (даже в смысле классического позитивистского марксизма, где она локализуется в сфере производительных сил и производственных отношений) почти не отводится места, и по умолчанию предполагается, что «реальность» является такой, как ее описывает доминирующий гегемонистский дискурс.

В качестве альтернативы Кокс предлагает проект «контр-гегемонии», основанный на разоблачении существующего порядка в международных отношениях, и призывает к восстанию против него. Это восстание в первую очередь должно быть когнитивным. Капитал есть не что иное, как дискурс. И его антитеза, пролетариат, тоже имеет одно оружие – интеллект и слово. То есть пролетариат – это тоже дискурс, только обратный.

Р. Кокс предлагает создание контр-гегемонистского исторического блока, основанного на тех акторах мировой политики, которые по тем или иным причинам отвергают существующую гегемонию, осознают факт ее наличия и готовы противопоставить ей альтернативные гносеологические, эпистемологические, нормативные и, наконец, онтологические проекты.

Другой представитель критической теории в МО Эндрю Линклэйтер[71] предлагает подвергнуть все теории МО деконструкции, и утвердить вместо разнообразных версий властного дискурса в МО альтернативную модель «общины диалога» (dialogic community).

Все моменты, на которых строится аксиоматика реалистов и либералов представители критической теории подвергают деконструкции. Процессы этой деконструкции составляют основное содержание их полемических теоретических работ. В классическом марксизме они отбрасывают фатализм, исторический материализм и уверенность в предопределенности развития мировой истории.

 Постмодернизм в МО

Постмодернизм в МО (иначе называемый иногда «постструктурализм в МО»[72]) представлен Р. Эшли[73] ориентирующимся на философию Ф. Ницше и М. Хайдеггера, а также Р. Уокером[74], Дж. Дер Дерьяном[75], развивающими идеи философов-постмодернистов М. Фуко, Ж. Деррида и т.д. Постмодернисты в МО методологически близки к представителям критической теории, и иногда их относят к одному и тому же направлению.

Р. Эшли настаивает на том, чтобы в область МО была перенесена базовая идея постмодернистской гносеологии: субъект и объект не существуют отдельно и автономно, это неразрывно связанная между собой тотальность в историческом мире. Соответственно, в МО появляется радикально новый актор – аналогичный  Dasein'у Хайдеггера или ризоме Делеза. Это не пара субъект/объект, но то, что находится между ними и предопределяет и того и другого в историко-социальном контексте. Постигая реальность, человек формирует ее и вместе с ней самого себя.  Вне этого процесса нет реальности.

Деконструкция реализма приводит постмодернистов к следующему заключению: говоря о том, что «реально» в Realpolitik, теоретики МО эту реальность учреждают, заставляя считаться с ней всех остальных и реализуя тем самым классический сценарий инсталлирования властных отношений. Господин и Раб оказываются изначально включенными в структуру «реальности», которую реалисты призваны якобы «объективно изучать и описывать». Но властные отношения оказались в предмете изучения МО не сами по себе, а будучи спроецированными туда иерархической системой дискурса, где воля к власти совпадает с волей к знанию (М. Фуко).

 Другой пример: l-индивидуум, с которым оперируют реалистские концепции, не просто обнаруживается как фигура некомпетентная в МО, но конституируется как таковая, что ведет напрямую к узурпации его компетенций властными инстанциями и обслуживающими власть интеллектуалами, присваивающими самим себе то, в обладании чем отказывают всем прочим. Таким образом, сам концепт λ-индивидуума является, согласно постмодернистам, формой дискриминации и инструментом сознательного усугубления невежества, пассивности и покорности масс.

Эшли систематически деконструирует классические теории и концепты МО. Так, «международная анархия» опознается им не просто как констатация фактического положения дел в области международных отношений, но как скрытая валоризация порядка и суверенитета, то есть искусственная и искусная легитимация порядка и власти внутри государства[76]. Такие парные концепты, как анархия/порядок, единство/ различие, идентичность/дифференциал – носят скрыто моральный характер и отражают ценностные установки, заложенные в якобы нейтральной аналитике[77].

Феминизм в МО

Еще одной разновидностью постпозитивизма в МО является феминизм (Джэйн Эльштейн[78], Синтия Энлоэ[79], Анна Тикнер[80] и т.д.). Методологически феминизм имеет несколько разновидностей[81], что предопределяет и характер феминистских подходов к области МО.

Позиционный феминимизм (stand point feminism) считает, что женская ментальность и сама картина мира у женщин качественно отличны от мужской, и «женский космос» следует признать как самостоятельную духовную вселенную, имеющую все основания на то, чтобы настаивать на своих гендерных архетипах, применительно к любым областям (в том числе и к МО). Так, Анна Тикнер, типичная представительница «позиционного феминизма», предлагает «феминистскую переформулировку 5 принципов реализма в МО Ганса Моргентау[82], исходя из того, что все ключевые термины здесь даны в жестко мужской перспективе: объективность, закон, сила, интерес, отказ от морали, нация и т.д. – это осевые конструкции мужского языка доминации, неравенства, приватизации, захвата и порабощения. Женскими аналогами были бы: соучастие, забота, миролюбие, гибкость, смягчение, гармонизация субъективности, прощение, равноправие. Следовательно, в «женской позиции» МО превращаются в совершенно иную концептуальную реальность.

Базовая для реализма философская установка Т. Гоббса, что «человек человеку волк», перенесенная на отношения между государствами, подвергается аналогичной феминистской деконструкции следующим образом. Гоббс использует латинскую формулу «homo hominin lupus», но homo (man – по-английски) это «мужчина». «Мужчина мужчине волк», может быть, рассуждают феминистки, но к женщинам это явно не относится. Следовательно, базовая метафора, на  которой строятся основные аксиомы политической науки, теории государства, суверенитета, а затем и теория анархии в международных отношениях, пригодна только для половины человечества. И стоит ли позволять превращать всю теоретическую дисциплину в развертывание гендерной «мужской позиции», игнорируя женский взгляд? Если подставить в формулу «человек человеку волк» вместо «мужчины» (homo) «женщину», вся формула развалится, и возникнет новая, на основании которой можно построить при желании совершенно иную теорию МО.

А.Тикнер развернуто критикует и неореалистов, например, М.Уотлца за само название, и, соответственно, тематизацию его программной книги «Человек (мужчина/man), государство и война»[83], а Синтия Энлое настаивает, что «меняя теорию, мы меняем не взгляд на мир, но сам мир», и стоит только построить теорию МО от лица женщины, соответствующим образом будет преобразована и сама реальность. В качестве примера, она приводит успехи общественных организаций «солдатских матерей», способных оказать существенное давление на политические решения[84].

К иным выводам приходят феминистки постмодернистского толка. С их точки зрения, неравенство полов заложено в самой  природе (базовая дуальность человека как вида) и, следовательно, освобождение женщин возможно только через отказ от пола как такового, через переход к бесполым существам среднего рода (например, к киборгам – «Манифест киборгов» написан для этой цели феминисткой Донной Харауэй[85]). Применительно к области МО такой постмодернистский феминизм приводит к выводам, аналогичным неомарксистским и альтерглобалистским в духе А. Негри и М. Хардта (множества должны ускользнуть от всех детерминаций, включая гендер[86]). Это приводит к концепциям «сетевого общества» и трансгуманистским проектам постчеловеческой футурологии.

Марксистский феминизм дает классовый анализ неравенства полов и апеллирует в духе классического марксизма к социальному равноправию в ходе построения коммунистического общества.

Либеральный феминизм настаивает лишь на том, чтобы дать женщинам полностью равные права с мужчинами, имплицитно признавая  универсальность мужской позиции. В таком случае женщина получает равное место в обществе и, соответственно, возможность активно участвовать в МО, но в качестве «мужчины» – воспроизводя собственно мужские архетипы, установки и модели поведения.

Разные типы феминизма атакуют область МО с разных сторон, разоблачая «мэйнстрим» в этой дисциплине как «мэйлстрим»[87].

Нормативизм в МО

Критическую теорию, постмодернизм и феминизм обычно причисляют к радикальному постпозитивизму. Но существуют и смягченные версии того же направления.

 К нерадикальному постпозитивизму в МО, как правило, относят нормативный подход  (М. Уолцер[88], К. Браун[89], М. Фрост[90]) и историческую социологию (Ф. Холидэй[91], С. Хобден[92], Дж. Хобсон[93], Б. Бузан[94], Р. Литтл[95], С. Смит[96] и т.д. – практически все они выходцы из Английской школы, традиционно подчеркивавшей социологические аспекты теории МО).

Нормативистская  теория в МО анализирует исключительно ценности, а не факты. В ней акцент ставится на исследовании того, как различные авторы и школы определяют и описывают, чем на их взгляд, должны быть те или иные системы, институты, связи, структуры в поле международных отношений. Нормативистов интересует не реальность международных отношений, как она есть, а то, какой она должна была бы стать в соответствии с описывающими ее теориями. Нормативисты исследуют теорию как проектирование реальности, отводя эмпирическим фактам и процессам второстепенное значение или вообще не учитывая их.

Нормативисты, в частности, М. Уолцер[97], применяют к МО принцип «густого описания» (thick description), введенный антропологом К. Гирцем[98]. Описание общества или политической системы (в нашем случае, системы МО) может быть либо «разбавленным» («поверхностным» - thin), либо «густым» (thick). В первом случае в рассмотрение включаются только наиболее выделяющиеся стороны явления, бросающиеся в глаза больше всего и, на первый взгляд, предопределяющие все остальное. На основании связей между такими выдающимися надо всеми остальными феноменами и строятся классические теории позитивистов в МО (а также большинство теорий в других областях знаний). «Густое» описание предполагает более тщательный и многомерный анализ разных сторон явления, включение в рассмотрение тех сторон, которые, на первый взгляд могут показаться второстепенными и иррелевантными – все то, что касается нюансов культуры, ценностей, быта, психологических установок и привычек, исторических традиций, широкого поля смыслов, присущих каждому конкретному обществу как уникальному явлению. Классические теории сбрасывают эти факторы со счетов, удовлетворяясь «разбавленным» описанием (с высокой степенью редукции), и полагая, что отдельные наиболее значимые инстанции (государство -- у реалистов, государство и демократия -- у либералов, классы -- у марксистов и т.д.) полностью и исчерпывающе дисконтируют все остальные факторы, выступая как обобщающий результирующий вектор. В грубом приближении такого «разбавленного» описания, как правило, бывает достаточно. Но для строгой научности это не приемлемо, настаивают нормативисты, так как в ходе углубленного исследования и «густого» описания часто вскрывают такие факторы и соотношения, которые радикально меняют всю наблюдаемую картину и, в частности, прогнозируют и систематически описывают заложенные в ней сбои, кризисы и синкопы, не улавливаемые позитивистскими методами. «Смысл имеет значение» – это могло бы стать формулой нормативистов в МО.

 Историческая социология

Представители «исторической социологии», сложившейся в лоне последнего поколения ученых Английской школы МО,  основывают свои концепции на критике двух выделяемых особенностей большинства классических теорий МО: хронофетишизма и темпоцентризма (C. Хобден[99])

«Хронофетишизмом» они называют присущее теоретикам МО (ложное) убеждение, что порядок международных отношений, который существует в настоящее время, возник сам по себе, является естественным, единственно возможным, спонтанным и неизменным, «самосозданным» и «вечным». Такая установка затемняет изучение процессов и механизмов властвования, скрывает логику формирования социальной идентичности, игнорирует баланс инклюзий/эксклюзий, что совокупно не «раз и навсегда», но постоянно производит настоящее, как оно есть, через череду изменений.

«Темпоцентризм» же -- это иллюзия изоморфизма (однородности) всех существующих и существовавших когда-либо  систем международных отношений, рассматриваемых на основании тех моделей, которые являются преобладающими сегодня, что затрудняет понимание сущности международных отношений в их исторической эволюции.

Помещая МО на шкалу истории сторонники «исторической социологии» приходят к выявлению «интернациональных систем» (Б. Бузан, Р. Литтл[100]), каждая из которых представляет собой совершенно особую модель взаимодействия различных акторов внутри и вовне базовых политических единиц (units) в том контексте, который условно можно назвать «интернациональными отношениями». Развивая историко-социологический подход к интернациональным системам, Б. Бузан задается очень важным вопросом: а возможно ли построение теорий МО в ином идейно-историческом и социологическом контексте, нежели западный?[101] Это является очень существенной особенностью исторической социологии в МО, делающей ее важным инструментом для разработки Теории Многополярного Мира (о чем речь пойдет в следующей главе).

Повышенное внимание к прошлому и к характеру исторических трансформаций «интернациональных систем» позволяет не только точнее понять настоящее, но конструировать будущее (так как здесь акцент ставится на осознании возможных перемен), которое верстается уже сейчас. От фиксированных «позитивных» реалий классических теорий МО «историческая социология» ведет к постоянно меняющимся семантически переменным единицам и конфигурациям, требующим всякий раз особого и тщательного рассмотрения. По сравнению с такими утонченными концепциями, классические теории МО выглядят грубыми аппроксимациями, основанными на неоправданном и упрощенном редукционизме.

Конструктивизм в МО

Между позитивистскими и постпозитивистскими парадигмами располагается конструктивизм (А. Вендт[102], Н. Онуф[103], М. Финнмор[104], Дж. Рудджи[105], П. Катценштайн[106], С. Гудзини[107] и т.д.). По крайней мере, на этом настаивают сами представители этого направления в МО (в частности, А. Вендт).

Представители этого направления сосредотачивают основное внимание на когнитивной сфере – т.е. области мышления. Так, Марта Финнмор утверждает[108], что мировая политика в первую очередь определяется не объективной структурой отношений материальных сил, но когнитивной структурой, состоящей из идей, верований, ценностей, норм и институций, взаимно принимаемых акторами. МО, согласно ей, есть сумма не баланса сил (могуществ – power), но сигнификаций и социальных ценностей[109].

Другой конструктивист, Питер Катценштайн, привлекает внимание к значимости культурных факторов в МО, которые в определенных ситуациях становятся определяющими. Он показывает, что идеальная структура, формирующая разделяемые акторами нормативы, не просто аффектирует их поведение, но способствует конституированию самих этих акторов, конструированию их идентичности и их интересов – эти интересы не объекты, ожидающие обнаружения, но конструкции социальных взаимодействий. Культурные среды не просто влияют на мотивации поведения государств, но аффектируют фундаментальный характер этих государств, их идентичность, считает он[110].

Эту же тему развивает один из основателей конструктивистского подхода в МО Николас Онуф, настаивающий на том, что структуры и агенты (акторы) международных отношений влияют друг на друга и постоянно переопределяют и реконституируют друг друга. Он пишет в своей книге, чье название могло бы стать кратко изложенной программой конструктивизма «Мир, который мы сами и создаем», что не только социальные отношения делают людей тем, что они есть, но и люди делают эти отношения тем, что они есть через взаимодействие друг с другом и с природой»[111].

Другой видный представитель конструктивизма и крупнейший теоретик этого направления, Александр Вендт, выделяет три возможных модели трансляции культурной парадигмы:

- в реалистской парадигме государство разделяет культуру по принуждению;

- в либеральной -- по своим интересам,

- конструктивизм предлагает сделать акцент на консенсусной легитимации: государство разделяет культуру, тогда культура становится структурным и структурирующим фактором, конституируя и реконституируя государства через их идентичности и интересы.

Вендт описывает свой подход в рамках предложенной им самим системы категорий: материализм/идеализм – индивидуализм/холизм[112], о чем уже говорилось ранее. Сочетание идеализма с холизмом, не нашедшее соответствия в классических позитивистских теориях, развертывается в постпозитивизме (и в частности, в пограничном случае конструктивизма) следующим образом: 

Идеализм состоит в том, что международная система МО мыслится как ансамбль, состоящий из идей, разделяемых государствами, а не из баланса сил (powers) или средств производства; социальные структуры предопределены разделяемыми акторами-идеями, а не материальными соотношениями, то есть они суть культуры, как совокупность социально разделяемых знаний.

Холизм же здесь означает, что интересы государства не эндогенны акторам (не важно: государствам, корпорациям, отраслям или индивидуумам), не строго фиксированы, но конституированы и аффектированы всей интернациональной системой. То есть поле международных отношений есть самостоятельная живая и конституирующая среда; интересы и идентичности социальных акторов конструируются идеями, которые они разделяют, то есть культурой, в которой они укоренены, и никогда никому не навязываются раз и навсегда кем-то одним -- без взаимодействия с остальными.

Вместо одной идентичности акторов МО – государство, режим, класс, Вендт предлагает выделять четыре уровня идентичности:

а) корпоративная идентичность: государство как организационный актор, связанный с обществом, которым он управляет посредством структуры политической власти (на этом исчерпывается реализм);

б) типовая идентичность: политический режим и экономическая система, а также частично социальные особенности (обратим внимание на относительность этих понятий в системе международных отношений в разных обществах: для одних одни критерии оценок, для других – другие), -- на этом сосредотачивают свое внимание либералы и транснационалисты;

в) ролевая идентичность: свойства государств в отношениях с другими государствами (выделение пар гегемон/сателлит, государство, выступающее за статус-кво/государство, неудовлетворенное своим положением в сложившейся международной среде – концепт «неудовлетворенного могущества»); это стоит в центре внимания неореалистов и представителей Английской школы в МО);

г) коллективная идентичность: идентификация двух и более государств как принадлежащих к единому «эго», как часть целого (это направление разрабатывают неолибералы, неореалисты и представители Английской школы МО).

Последовательно примененный к анализу действительности, такой метод показывает, что все национальное (безопасность, интерес, выживание и т.д.) встроено (embedded) в нормы и ценности, конституирующие эти идентичности. Следовательно, национальные интересы состоят из международно-разделяемых идей и верований; они-то и структурируют международную политическую жизнь и дают ей смысл.

Вендт трактует базовое для МО понятие «анархии» в трех вариантах:

§  анархия Гоббса (другой как враг),

§  анархия Локка (другой как конкурент),

§  анархия Канта (другой как друг).

Первый случай дает нам концептуальную канву реалистского анализа. Второй – либерального. Третий позволяет осмыслить постгосударственную модель организации человечества, как глобального гражданского общества, по ту сторону любой государственности (неолиберализм, транснационализм, отчасти мир-система неомарксистов с поправкой на классовой антагонизм).

Статус постпозитивистских теорий в МО

Постпозитивистские парадигмы во всем их разнообразии в последние десятилетия стали важнейшей составляющей всей научной дисциплины МО, и их значение постоянно растет.

В отношении этих подходов следует заметить, что они методологически являются слишком сложными для того, чтобы играть заметную роль в тех случаях, когда ту или иную внешнеполитическую концепцию требуется донести до широких масс. Постпозитивисты опираются на философский и социологический метод, и в качестве предмета своих исследований имеют не сами международные отношения, но теории МО, МО как дисциплину, как продукт «вторичной обработки». Отсюда их критический потенциал: они  представляют собой «науку второго уровня», где рациональному (критическому) осмыслению подвергаются сами основы научной рациональности. Это создает дополнительный «этаж», особое измерение научной рефлексии. Апелляции к таким теориям в широком обиходе, очевидно, неуместны, так как требуют очень высокого уровня компетенций.

Но в научной среде МО, напротив, именно постпозитивистскому подходу уделяется все больше внимания. И частично отдельные стороны этих научных парадигм успешно включаются в те или иные проекты и программы, связанные с МО.

Можно кратко сформулировать состояние дел в этой сфере таким образом: сегодня существует возможность заниматься внешней политикой и практикой в сфере международных отношений на основе классических позитивистских теорий МО, и этого может оказаться довольно. Но на уровне академической науки и для участия в серьезных научных конференциях, дебатах и симпозиумах этого  уже недостаточно, и без знакомства с постпозитивистскими тенденциями в МО ни один специалист-международник не будет обладать необходимым минимумом компетенции.

Существующий спектр теорий и парадигм МО не содержит в себе законченной Теории Многополярного Мира

Краткий обзор всего спектра существующих теорий МО был необходим для того, чтобы наглядно проиллюстрировать следующее обстоятельство: на сегодняшний день ни в одной из наличествующих парадигм нет готовой Теории Многополярного Мира, и более того, в существующем контексте места для такой теории не зарезервировано. Долгое время область МО считалась «американской наукой», так как развивалась преимущественно в США. Но в последние десятилетия ее изучение получило более широкое распространение в научных заведениях и институтах всего мира. Однако до сих пор эта дисциплина носит на себе явный отпечаток западоцентричности. Она была разработана в западных странах в эпоху Модерна и сохраняет историческую и географическую связь с тем контекстом, в котором она возникла изначально, и где проходило ее становление. Это выражается, в частности, и в главной оси дебатов, вокруг которых складывалась МО как дисциплина (реалисты vs либералы), что отражала специфику основных забот и проблем собственно американской внешней политики (повторяя в чем-то классический для США спор изоляционистов и экспансионистов).

На последнем этапе, и особенно в среде постпозитивистских подходов, явно проявилась тенденция к релятивизации американоцентризма (западоцентризма в целом), отчетливо дали о себе знать импульсы к демократизации теорий и методов, к расширению критериев, к более равномерному распределению акторов МО и более внимательному («густому») анализу их семантических структур и идентичностей. Это -- шаг в сторону релятивизации западной эпистемологической гегемонии. Но до настоящего времени даже критика западной гегемонии строилась по законам самой гегемонии. Так, типично западные концепты демократии и демократизации, свободы и равенства переносятся на незападные общества и иногда даже противопоставляются Западу, как будто эти концепты представляют собой «нечто универсальное»[113]. Если противостояние Западу идет под знаменами универсализма западных ценностей, такое противостояние обречено на то, чтобы остаться стерильным.

Поэтому для того, чтобы выйти за границы западоцентричной цивилизации, необходимо встать на дистанцию в отношении всех ее теоретических концептов и методологических стратегий – даже тех, которые содержат критику самого Запада. По-настоящему альтернативная модель МО и, соответственно, структура миропорядка может сложиться только в оппозиции ко всему спектру западных теорий в МО – в первую очередь позитивистских, но отчасти и постпозитивистских.

Отсутствие среди рассмотренных нами теорий МО Теории Многополярного Мира (ТММ) оказывается не досадной случайностью или небрежением, но вполне закономерным фактом: ее в этом контексте, так или иначе закодированном установками западной когнитивной (эпистемологической) гегемонии, просто не может быть.

Тем не менее, теоретически она вполне может быть построена.  И учет широкой панорамы существующих теорий МО только поможет ее корректно сформулировать.

Если мы всерьез приступим к построению такой теории и изначально займем дистанцию по отношению к когнитивной гегемонии Запада в сфере МО, то есть если мы поставим под вопрос существующий спектр теорий МО в качестве аксиоматической базы, то на втором уровне мы вполне можем заимствовать из этой сферы отдельные составляющие, всякий раз подробно оговаривая на каких условиях и в каком контексте мы это осуществляем. Ни одна из существующих теорий МО, строго говоря, не релевантна для построения Теории Многополярного Мира. Но многие из них содержат в себе элементы, которые, напротив, вполне можно при определенных условиях в ТММ интегрировать.



           Глава  3. Теоретические основы многополярного мира

               Гегемония и ее деконструкция

Построение Теории Многополярного Мира начинается с глубокого историко-философского анализа самой дисциплины МО.

В этом случае наиболее полезны оказываются постпозитивистские теории, стремящиеся (хотя и чаще всего безуспешно) выйти за пределы «этноцентризма»[114], свойственного западно-европейской культуре, науке и политике и деконструировать волю к власти и доминации Запада (в последний период истории – США) как основное содержание всего теоретического дискурса в этой области. Представители критической теории и постмодернизма в МО, и не в меньшей степени сторонники историко-социологического подхода и нормативизма, наглядно демонстрируют, что все современные теории МО строятся вокруг гегемонистского дискурса. Этот гегемонистский дискурс является характерной чертой западно-европейской цивилизации, уходящей корнями к греко-римскому представлению о структуре эйкумены, в центре которой находится ядро «цивилизации» и «культуры», а по периферии зоны «варварства» и «дикости». Такое представление было свойственно и иным империям – Персидской, Египетской, Вавилонской, Китайской, а также индийской цивилизации, неизменно считавшим себя «центром мира», «Срединным Царством».

На более низком уровне с аналогичным «этноцентрическим» подходом мы сталкиваемся практически у всех архаических племен и коллективов, оперирующих с картой культурной географии, в центре которой находится само племя (люди), а вокруг него по мере отдаления, внешний мир, постепенно расчеловечивающийся вплоть до зоны «потустороннего» -- духов, чудовищ и иных мифических существ.

Генеалогию современного западного универсализма можно проследить вплоть до эпохи Средневековых империй, и еще дальше к Античной греко-римской цивилизации, и наконец, вплоть до архаического этноцентризма простейших человеческих коллективов, архаических племен, орд. Сплошь и рядом даже самые неразвитые примитивные племена именно сами себя считают «людьми» и лаже «высшими существами», и отказывают в этом статусе ближайшим соседям, даже в том случае, если эти  соседи наглядно демонстрируют социальные и технологические навыки, многократно превосходящие культуру данного племени[115]. Постпозитивисты интерпретируют эту как базовую когнитивную установку, которая a posteriori избирательно подыскивает (или фабрикует, в случае их отсутствия) пристрастные аргументы, подтверждающие это мнимое «превосходство» и мнимый «универсализм».

Выявление западной гегемонии как основы западного дискурса, помещение этого дискурса в конкретный исторический и географический контекст является первым фундаментальным шагом для построения Теории Многополярного  Мира. Многополярность станет реальной  только в том случае, если сумеет осуществить деконструкцию гегемонии и развенчать претензии Запада на универсализм своих ценностей, систем, методов и философских оснований. Если же опрокинуть гегемонию не удастся, любые «многополярные» модели будут лишь той или иной разновидностью западоцентричных теорий. Те, кто, принадлежа к западной интеллектуальной культуре, стремятся выйти за пределы гегемонии и создать контр-гегемонистический дискурс (например Р. Кокс), фатально остаются внутри этой гегемонии, так как строят свою критику на таких постулатах как «демократия», «свобода», «равенство», «справедливость», «права человека» и т.д., что, в свою очередь, является набором западцентричного миропонимания. Этноцентризм заложен в самом их основании. Они намечают верный путь, но сами пройти по нему до конца не способны. Они понимают искусственность и лживость претензий своей цивилизации на универсальность, но не могут найти доступа к альтернативным цивилизационным структурам. Поэтому контр-гегемонистская теория должна созидаться за пределом западного поля смыслов, в зоне промежуточной между «ядром» мир-системы (в терминологии И. Валлерстайна) и «периферией» (где по культурным обстоятельствам корректное понимание западной гегемонии настолько маловероятно, что им следует пренебречь). «Второй мир», в свою очередь, именно за счет своей ангажированности в постоянный и интенсивный диалог с Западом, с одной стороны, может осознать природу и структуру гегемонии, а с другой, имеет в своих истоках альтернативные системы культурных ценностей и базовых цивилизационных критериев, на которые можно опереться в отвержении этой гегемонии. Иными словами, контр-гегемония в интеллектуальном пространстве самого Запада всегда вынуждена оставаться абстрактной, тогда как в зоне «Второго мира» она вполне может стать конкретной.

Первым этапом является фиксации внимания на воле к власти Запада как цивилизации.

Сегодня Запад претендует на универсальность и абсолютность своей ценностной системы, выдает себя за нечто глобальное. На основе той системы он стремится реорганизовать весь мир, распространив на него те процедуры, критерии, нормы и коды, которые были выработаны на самом этом Западе в последние столетия. Как мы видели, отождествление локальной культуры с универсальной культурой, а ограниченного коллектива с целым человечеством (или по меньшей мере, с избранной частью человечества, его элитой, способной выступать от его имени) есть черта, присущая любому социуму – как имперскому, так и архаическому. Поэтому сама претензия западной цивилизации на универсализм не содержит в себе ничего уникального и из ряда вон выходящего. Этноцентризм, деление всего мира на мы-группу (как правило, мы - «лучшие, нормативные, образцовые») и они-группу (как правило, они – «худшие, враждебные, представляющие угрозу»[116]) является социальной константой. И при этом, явная произвольность и относительность такой установки сплошь и рядом не рефлексируются или недостаточно рефлексируются даже самыми развитыми и комплексными обществами, в других вопросах демонстрирующими гибкость суждений и навыки апперцепции. Воля к власти движет обществами, но старательно избегает прямого взгляда, направленного на нее саму. Она стремится скрыть себя за «очевидностью» или сложной системой аргументаций.

Начинать построение ТММ надо с того, что признать Запад ядром гегемонии и зафиксировать это в ясной и недвусмысленной аксиоматике. Как только мы попытаемся сделать это, тут же натолкнемся на интенсивное возражение со стороны самих западных интеллектуалов. Этот упрек, скажут они, целиком правомерен в отношении европейского прошлого. Но в настоящем сама западная культура отказалась от колониальных практик и европоцентристских теорий, приняла нормы демократии и мультикультурализма. Чтобы возразить на это, можно ситуативно встать на точку зрения марксизма и продемонстрировать, что Запад в буржуазную эпоху отождествил свою судьбу с капиталом и стал зоной его географической фиксации. А смысл капитала состоит в доминации над пролетариатом, поэтому под маской «демократии» и «равенства» в условиях капитализма скрывается все та же воля к власти и практики эксплуатации и насилия. Так и поступают представители критической теории, и в этом они совершено правы. Но чтобы не быть привязанными к марксизму с его дополнительными отягощающими догмами, многие из которых далеко не очевидны и неприемлемы, необходимо расширить теоретическую базу разоблачения гегемонии и перевести ее из социально-экономического в более общий, цивилизационно-культурный контекст.

Обстоятельную критику гегемонистских претензий западной цивилизации начали еще русские славянофилы, а в ХХ веке продолжили представители евразийского направления. Князь Н.С.Трубецкой в программной работе «Европа и человечество»[117], положившей основу идейного течения евразийцев, методом философского культурологического и социологического анализа блестяще показал искусственность и необоснованность претензий Запада на универсализм. В частности, он указывал на вопиющую неадекватность подобных методов как сведение содержание фундаментального тома «Чистая теория права»[118] юриста Ганса Кельзена почти исключительно к истории римского права и европейской юриспруденции, будто иных правовых систем (персидской, китайской, индусской и т.д.) вообще не существовало. Знак равенства между «европейским» и «всеобщим» не состоятельная претензия. Единственным ее основанием есть факт прямого физического силового и технологического превосходства, право силы. Но это право силы ограничено той областью, где действуют законы материальных сравнений и сопоставлений. Перенесение этих признаков на интеллектуальную и духовную сферу есть разновидность «расизма» и «этноцентризма». Исходя из этих принципов, евразийцы развили теорию множественности историко-культурных типов (начало которой положил Н. Данилевский[119]), среди которых современный западный тип (романо-германская цивилизация) представляет собой лишь географическую локальность и исторический эпизод. Гегемония и успехи ее навязывания другим является фактом, с которым нельзя не считаться. Но будучи осознанной как таковая, она перестает быть «очевидностью» или «судьбой», и становится лишь дискурсом, процессом, рукотворным и субъективным явлением, которое можно принять, но можно и отвергнуть, с которым можно согласиться, но который можно и оспорить.

Таким образом, контр-гегемония, необходимость которой обосновывают сторонники критической теории в МО, может быть с успехом дополнена совершенно другим интеллектуальным арсеналом – со стороны консервативных евразийцев, ориентирующихся в своей оппозиции Западу не на «пролетариат» и «равенство», но  на культуру, традицию и духовные ценности.

Далее, важно проследить, какие метаморфозы проходит  сама западная гегемония в последние столетия.

Когда мы имеем дело с традиционным государством или с империей, воля к власти выражена более отчетливо и прозрачно. Так было в период империи Александра Македонского, Римской империи, Средневековой Священной Римской Империи Германских Наций и т.д. Но в основании более позднего имперского универсализма вначале лежала греческая философия и культура, затем римское право, позднее христианская Церковь. На этих этапах воля к власти Запада проявлялась в форме сословного иерархического общества и в имперской стратегии в отношении соседних народов, которые либо включались в западную эйкумену, либо, если это не удавалось, становились врагами, от которых надо было защищаться. Властные отношения и структуры доминации были прозрачны и во внутренней политике и в области международных отношений. Особенности такой «интернациональной системы» подробно прослеживают Б. Бузан и Р. Литтл, определяя ее как «античную» или «классическую»[120]. Здесь гегемония неприкрыта и откровенна, а следовательно, и не является в полном смысле «гегемонией» как ее понимал Грамши, поскольку доминация здесь осуществляется эксплицитно, и теми, на кого она направлена так и осознается. Явную власть можно либо терпеть, либо, при возможности и желании, свергнуть. С гегемонией (в грамшистском понимании) все обстоит несколько сложнее.

Гегемония как таковая складывается в Новое время, когда меняется вся «интернациональная система» -- от «классической» к «глобальной» (Б. Бузан, Р. Литлл). Запад вступает в Новое время и отныне радикально меняет обоснование своего универсализма и оформление своей воли к власти. Отныне оно проходит под знаком «Просвещения», «прогресса» «науки», «секулярности» и «разума», а также борьбы с «предрассудками» прошлого во имя «лучшего будущего» и «человеческой свободы». В этот период образуются национальные государства и складываются первые буржуазно-демократические режимы. И хотя этот период истории знает чудовищные практики работорговли и колонизации, а также кровопролитные войны между самими европейскими «просвещенными» державами, принято считать, что человечество (=Запад) вступило в новую эру и стремительно движется к «прогрессу», «свободе» и «равенству». Отырытая имперская воля к власти и концепт «христианской эйкумены» трансформируются в новые универсальные идеалы, суммируемые в одном понятии «прогресс». Теперь «прогресс» берется в качестве всеобщей ценности, и во имя его развертываются новые формы доминации. Это прекрасно показывают постмодернисты в МО, интерпретируя технический взлет западной цивилизации в Новое время как новое издание воли к власти, меняющей, однако, свою структуру. Теперь иерархические отношения выстраиваются не между «христианами» и «варварами», а между «прогрессивными» и «отсталыми» обществами и народами, между «современным обществом» и «традиционным обществом». Уровень технического развития становится критерием распределения иерархических ролей: развитые страны становятся «господами», неразвитые – «рабами».

На первом этапе Нового времени эта новая структура неравенства выражается грубым образом в практике колонизации. Позднее, она сохраняется в более завуалированных формах. В любом случае «глобальная система» МО, отражающая базовые установки Нового времени, есть чисто гегемонистский порядок, где Запад является гегемоном, претендующим на полный контроль как в стратегической, так и в когнитивной сферах. Это одновременно и диктатура западной техники и западной ментальности. Соответственно, социальные признаки западного общества эпохи модерна и его ценности рассматриваются в качестве общеобязательных для всех остальных народов и культур. А то, что отличается от этой системы, воспринимается с подозрением, как нечто «недоразвитое», «недозападное». По сути, это перенос теории «недочеловека» с биологического (как у германских расистов, также, кстати, являющихся субпродуктом европейского модерна, как показывает Х. Арендт[121]) на культурный уровень.

В сфере теорий МО яркими выразителями концептуальной гегемонии являются представители реализма и либерализма, которые строят свои концепции, исходя из подразумеваемого универсализма Запада и его ценностей (а также интересов), и соответственно, закрепляют и активно поддерживают гегемонистский порядок.

На другом уровне однополярная модель, и многосторонний подход, и даже глобалистская бесполярнсоть представляют собой также разновидности оформления гегемонии – как прямые и откровенные (однополярность, несколько более soft-версия – многосторонность), так и имплицитные и завуалированные (так как глобализация и транснационализм неолибералов и конструктивистские проекты также представляют собой формы экспансии западных кодов на всю планету).

Соответственно, построение Теории Многополярного Мира должно проходить через отвержении самих основ западной гегемонии и, соответственно, построенных на ней теорий МО.

Сложнее обстоит дело с марксисткой теорией МО. С одной стороны, она жестко критикует саму гегемонию, интерпретируя ее как форму доминации, свойственную капитализму. В этом она наиболее релевантна и продуктивна. Но с другой стороны, она исходит из тех же универсалистских и европоцентристских идей Нового времени как «прогресс», « развитие», «демократия», «равенство» и т.д., что вписывает ее в общий контекст именно западного дискурса. Даже если марксисты и солидарны с освободительной борьбой народов Третьего мира и незападных стран в целом против западного господства, они предвидят для этих стран универсальный сценарий развития, повторяющий путь западных обществ и не допускают мысли о самой возможности какой-то иной логики истории. Марксисты поддерживают незападные народы в их антиколониальной борьбе, чтобы они поскорее смогли пройти самостоятельно все этапы западного пути развития и построить общество, в сущности такое же, как уже построено в обществах Запада. Все общества должны пройти фазу капитализма, составляющие их классы должны стать полностью интернационализированными, и только тогда будут созданы условия для мировой революции. Эти аспекты марксизма в МО противоречат Теории Многополярного Мира, так как

§  основываются на том же западном универсализме,

§  признают однонаправленный вектор истории всех обществ

§  и косвенно оправдывают капитализм и буржуазный строй, считая его необходимой фазой социального развития, без прохождения которой не возможно ни осуществить революцию, ни построить коммунизм.

Марксизм в такой ситуации есть обратная сторона западной гегемонии, которая, критикуя ее наиболее одиозные и лживые аспекты и обнажая ее классовую сущность, при этом не ставит под сомнение историческую оправданность и даже фатальности такого порядка вещей. Марксисты и сторонники мир-системы рассуждают: западная гегемония отвратительна, но она неизбежна и бороться с ней напрямую бессмысленно, поскольку это только отложит ее неминуемую победу на глобальному уровне и, соответственно, отдалит момент мировой революции. Это значит, марксистское направление в МО следует рассматривать не как антитезу гегемонии, а как ее парадоксальный и не лишенный определенной методологической и концептуальной ценности инвариант.

Ближе всего к Теории Многополярного Мира стоят как раз постпозитивистские теории, критикующие модерн как таковой и подчас возвышающиеся до антизападных обобщений и прямой фронтальной атаки на гегемонию и волю к власти, составляющую ее осевой вектор.

Среди этих теорий наибольший интерес представляют те, которые в ходе деконструкции западной гегемонии четко помещают Запад в пространственно-географические границы и, соответственно, прослеживают эволюцию западной доминации по временной шкале и на географической карте мира[122]. Параллельно этому осуществляется эпистемологический анализ интеллектуальных концептов и схем, которые на каждом историческом этапе оформляли западную волю к власти и обосновывали его гегемонию. Такого рода работы показывают, что Запад есть цивилизация среди всех других цивилизаций, и в этом качестве ее претензии на универсализм сводятся до уровня конкретных исторических и географических границ. В этом смысле «современное общество» и совокупность связанных с ним аксиоматических тезисов (секулярность, антропоцентризм, главенство техники, прагматизм, гедонизм, индивидуализм, материализм, консьюмеризм, транспарентность, толерантность, демократия, либерализм, парламентаризм, свобода слова и т.д.) предстают чем-то локальным и преходящим – не более, чем моментом мировой истории, имеющим строгие рамки. Такой анализ подрывает главное условие западной гегемонии – ее сокрытие под покровом универсалистских претензий, выдаваемых за нечто «само собой разумеющееся и очевидное». В этом огромный вклад постпозитивистов в разработку Теории Многополярного Мира.

Но здесь стоит поставить (быть может, риторический) вопрос: а почему в самой постпозитивистской среде не сложилась законченная теория многополярности, ведь релятивизации Запада и деконструкция его гегемонии были налицо и, казалось бы, сами собой подталкивали к тому, чтобы обратиться к иным цивилизациям и иным полюсам, а уже на основе глубинного анализа этих цивилизационных альтернатив и предложить полицентричную картину мира? Но постпозитивисты, как правило, лишь доводят до своих логических пределов именно западоцентричный дискурс, предлагая сделать не шаг в сторону от Запада и модерна, но шаг вперед, в постисторию, в мир, который должен последовать за исчерпавшим себя модерном, но сохраняющий с ним преемственность, логическую, историческую и моральную связь. Вместо того, чтобы подвергнуть деконструкции принципы «свободы», «демократии», «равенства» и т.д,, постмодернисты настаивают лишь на еще «бόльшей свободе», «настоящей демократии» и «полном равенстве», и критикуют модерн за то, что он этого предоставить не может. Отсюда и споры между рядом современных философов[123] и социологов относительно того, можно ли считать постмодерн по-настоящему новой и альтернативной парадигмой в сравнении модерном, или мы имеем дело лишь с высоким модерном, ультрамодерном, «новым модерном», т.е. с доведением до логического конца предпосылок и нормативов, обозначенных, но не  реализованных до конца именно Новым временем.

Как бы то ни было, постпозитивисты, при всех их несравненных достоинствах и полезности их работ для построения Теории Многополярного Мира, остаются глубоко западными людьми (кем бы они не были по происхождению) и продолжают мыслить и действовать в рамках, поставленных западной цивилизацией, – частью которой они являются даже в том случае, если отчаянно критикуют ее и ее основания (надо заметить, что приглашение к рациональной критике заложено как ценность в самой модели Нового времени).

Постмодернисты расчищают путь для построения Теории Многополярного Мира, так как благодаря их работам, гегемония Запада становится очевидным, прозрачным и всесторонне описанным явлением, и претензии на универсальность западных ценностей объясняются через обращение именно к этой гегемонии и являются ее практическим следствием. А это значит, что она разоблачается и перестает быть столь эффективной, как в том случае, когда ее наличие не осознается и не замечается. Западные ценности и установки являются локальными и исторически ограниченными, а не глобальными и неизменными, и соответственно, мировой порядок, построенный на их основании, есть выражение гегемонистской доминации и продукт экспансии одного центра в ментальной и идеальной средах, а не судьба, не прогресс, не объективный закон развития и не предзаданная фатальность. Утвердив и обосновав это, мы оказываемся в отношении  гегемонии лицом к лицу. Она более не проникает в нас исподволь, пропитывая нас и захватывая контроль над нашей волей и нашим сознанием; она объективируется как внешняя и чуждая сила, отдельная от нас и пытающаяся навязать нам через суггестию и принуждение свою абсолютную власть. Хоть раз посмотрев гегемонии глаза в глаза, мы никогда уже не будем прежними.

                Цивилизация

Несмотря на огромное значение постпозитивистских теорий в МО к ТММ вплотную подошли не они, а представитель консервативного направления в американской политике, убежденный сторонник реализма политический философ Самуил Хантингтон. Он в своей программной статьей и позднее в полемической книге «Столкновение цивилизаций»[124], развернул концептуальную картину баланса сил в современном мире, которая в целом может быть взята за набросок ТММ в первом приближении.

Хантингтон в своей программной работе, сделавшей его всемирно известным и вызвавшей шквал реакций, рассматривает новые условия миропорядка, сложившиеся после распада двухполярного мира. Он полемизирует со своим учеником другим известным политическим аналитиком Ф. Фукуямой, который, интерпретируя конец двухполюсного мира, пришел к выводу о «конце истории»[125], то есть о фактически наступившем триумфе либерально-демократической модели в планетарном масштабе и о совершившейся глобализации. В духе неолиберальной парадигмы МО Фукуяма посчитал, что

§  демократия стала универсальной нормой во всем мире, и следовательно,

§  отныне угрозы военных конфликтов сведены к минимуму (если не исключены вовсе – «демократии друг с другом не воюют»),

§  единственной нормой становится мирная торговая конкуренция,

§  гражданское общество утвердилось вместо национальных государств и

§  приходит время провозглашения мирового правительства.

На это С. Хантингтон возражает с пессимистических позиций. Согласно ему,

§  конец двухполярного мира не ведет автоматически к установлению глобального и однородного либерально-демократического  миропорядка, а следовательно,

§  история не закончена, и

§  говорить о конце конфликтов и войн преждевременно.

Мир перестал быть двухполярным, но не стал ни глобальным, ни однополярным. В нем наметились совершенно новая конфигурация, новые коллизии, новые столкновения, напряжения и конфликты. Здесь Хантингтон подходит к самому главному моменту и выдвигает совершенно фундаментальную и до сих пор по достоинству не оцененную гипотезу относительно того, кто будет актором, главным действующим лицом этого будущего мира. В качестве такого актора он называет цивилизации.

Именно этот концептуальный шаг и следует считать началом возникновения совершенно новой теории – Теории Многополярного Мира. Хантингтон совершает главное: он выделяет нового актора, цивилизацию, и одновременно, говорит о множественности этих акторов, употребляя в самом названии своей статьи это слово во множественном числе: столкновение цивилизаций.

Если мы согласимся с Хантингтоном в этом принципиальном моменте, мы окажемся в концептуальном поле, которое выходит за рамки классических теорий МО и даже постпозитивистских парадигм. Стоит только признать множественность цивилизаций и отождествить их с главными акторами (units) в новой системе международных отношений, ка мы получаем в первом приближении готовую карту многополярного мира. Теперь у нас есть и идентификация того, что является полюсом такого многополярного устройства: этим полюсом является цивилизация. Следовательно, сразу же можно ответить на принципиальный вопрос о том, сколько полюсов должно иметь многополярное устройство. Ответ: столько же, сколько существует цивилизаций.

Итак, благодаря С.Хантингтону мы получаем в первом приближении frame новой теории. В этой теории постулируется модель, в которой существует несколько центров принятия глобальных решений в поле международных отношений, и этими центрами являются соответствующие цивилизации.

Хантингтон исторически принадлежит к школе реалистов в МО. Поэтому он тут же переходит от выявления цивилиазций как акторов нового миропорядка к анализу вероятности конфликта (столкновения) между ними. Точно так же устроена базовая модель реалистов при оценке национальных интересов: в первую очередь, при анализе международных отношений они рассматривают вероятность конфликтов, зону пресечения интересов и способность к обеспечению обороны и безопасности. Но фундаментальное различие состоит в том, что классические реалисты прикладывают эти критерии к национальному государству, считающемуся главным и единственным актором в международных отношениях, к как строго и легально конституированной реальности, признанной на международном уровне, а Хантингтон применяет тот же подход к цивилизации – понятию, гораздо более расплывчатому, нечеткому и не проработанному концептуально. И тем не менее, именно интуиция Хантингтона и тот качественный сдвиг в определении актора нового миропорядка от национального государства к цивилизации, представляет собой самый важный момент его теории. Это открывает совершенно новые пути к понимания структуры международных отношений и закладывает основы ТММ.

Здесь важно ясно понять, что такое цивилизация и какой смысл заключен в этом принципиальном для ТММ понятии.

Цивилизация не является концептом, фигурирующим ни в одной из теорий МО – ни в позитивистских, ни в постпозитивистских. Это не государство, не политический режим, не класс, не сеть, не сообщество, не группа индивидуумов и не отдельные индивидуумы. Цивилизация -- коллективная общность, объединенная причастностью к одинаковой духовной, исторической, культурной, ментальной и символической традиции (чаще всего религиозной в своих корнях, хотя не обязательно осознаваемой в терминах конкретной религии), члены которой осознают близость друг к другу, независимо от национальной, классовой, политической и идеологической принадлежности[126].

После классической работы О. Шпенглера[127] некоторые авторы разделяют, вслед за ним, «цивилизацию» и «культуру», где под «культурой» понимается духовно-интеллектуальная общность, а под «цивилизацией» фиксация рационально-технологических установок и структур. По Шпенглеру, цивилизация есть «остывшая» культура, культура, утратившая внутренние силы и волю к развитию и расцвету и опустившаяся до отчужденных механических форм. Однако это разделение не стало общепринятым, и в большинстве работ (например, у А. Тойнби[128]) понятия «цивилизация» и «культура» оказываются практически синонимами. Для нас важно, что С. Хантингтон понимает под «цивилизацией» практически то же, что и под «культурой», и поэтому не случайно при описании и перечислении цивилизаций он преимущественно обращается к религиям или религиозным системам.

В теоретическом поле МО этот концепт встречается впервые, и только сейчас позиционируется как возможный актор глобальной политики. По классификации Бузана/Литтла[129]

§  в классической или античной системе интернациональных отношений (традиционное общество, премодерн) фигурируют традиционные государства и империи;

§  в глобальной системе (международные отношения в эпоху Нового времени) – национальные государства буржуазного типа;

§  в последней постмодернистской системе – наряду с государствами транснациональные сетевые сообщества, асимметричные группы и иные «множества».

Ни в одной из них нет цивилизаций как акторов. Цивилизации как понятие фигурирует и в исторической науке, и в социологии, и в культурологии. Но в МО этот концепт вводится впервые.

Логика Хантингтона, выдвинувшего гипотезу цивилизации в МО, довольно прозрачна. Конец двухполюсного мира и противостояния друг другу двух идеологических лагерей, капиталистического и социалистического, завершается победой капитализма и ликвидацией СССР. Отныне у капиталистического Запада больше нет «формального» противника, способного на рациональном и интеллигибельном уровне обосновать свою позицию, предложить симметричный альтернативный сценарий мировой системы и доказать на практике свою конкурентоспособность. Из этого  Ф. Фукуяма делает поспешный вывод о том, что Запад стал отныне глобальным явлением, и все страны мира и все общества превратились в единое однородное поле, в целом воспроизводящее с небольшими отклонениями парламентскую демократию, рыночную экономику и идеологию прав человека. Поэтому, считает Фукуяма, время национальных государств прошло, и мир стоит на пороге полной и окончательной интеграции. Человечество на глазах превращается в глобальное гражданское общество, политика уступает место экономике, война полностью сменяется торговлей, либеральная идеология становится универсально признанной безальтернативной нормой, все народы и культуры смешиваются в едином космополитическом плавильном котле[130].

Фукуяма в данном случае следовал правилам «разбавленного» (thin) анализа. Он совершенно справедливо выделяет главные и самые яркие черты происходящих событий. Действительно, конец социализма устраняет с исторической арены самого серьезного и внушительного идеологического противника либеральной демократии, делая ее «универсальной». Ни какая другая идеология на этот момент не имеет достаточного распространения, привлекательности и кредита доверия, чтобы всерьез конкурировать с либерализмом. Практически все страны мира принимают de facto и de jure нормативы западной цивилизации. Обществ, игнорирующих нормативы демократии, рыночную экономику и свободу прессы, осталось совсем не много, и те находятся в состоянии перехода к западной модели. Это является достаточным основанием для того, чтобы провозгласить «конец истории», который если не наступил, то наступит вот-вот. К подобному же выводу пришли неореалисты, открыто оправдывающие гегемонию США (Р. Джилпин, Ч. Краутхамер), и неолибералы (восторженно встретившие победу демократии в странах Восточного блока), и некоторые постмодернисты (увидевшие в глобализации новые горизонты индивидуальной свободы).

Хантингтон противопоставляет этому «густой» (thick) анализ, который уделяет больше внимания деталям, качественным сторонам анализируемых процессов и стремится лучше понять глубинное измерение изучаемых трансформаций постбиполярного мира. Он приходит к выводу, что модернизация и демократизация, а также нормативы рыночного либерализма по-настоящему затронули только западные общества, а все остальные страны приняли эти правила игры под давлением необходимости, не включили их в глубину своих культур, прагматически заимствовав лишь отдельные избирательные моменты западной цивилизации – прикладные и технологические. Так, Хантингтон говорит о распространенном в незападных странах явлении  «модернизации без вестернизации», когда представители незападных обществ заимствуют определенные западные технологии, но стремятся адаптировать их к местным условиям и сплошь и рядом направить их против того же Запада. Демократизация и модернизация незападных обществ, таким образом, в свете «густого» анализа становятся двусмысленными и относительными, и соответственно, отнюдь не гарантируют тех результатов, которых следовало бы ожидать без учета внутренней подоплеки этих процессов. Чем больше Запада расширяет свои границы, включая в них «всех остальных» (the Rest, незападные общества), тем больше усугубляется эта двусмысленность и возрастает зазор между Западом и незападными регионами, получающими новые технологии и усиливающими свой потенциал, при этом сохраняя связи с традиционными структурами обществ. Вот это обстоятельство и приводит к понятию «цивилизация» как научному концепту МО.

Цивилизации в структуре МО XXI века это обширные пространственные зоны, которые под влиянием модернизации и с опорой на западные технологии усиливают свой силовой и интеллектуальный потенциал, но вместо того, чтобы полностью принять вместе с этим западную систему ценностей, сохраняют органические и крепкие связи со своими традиционными культурами, религиями и социальными комплексами, подчас резко конфликтующими с западными или даже противоположными им. Распад социалистического лагеря лишь катализирует эти процессы и обнажает такое положение вещей. Вместо симметричной оппозиции Восток - Запад появляется поле напряжений между несколькими цивилизациями. Эти цивилизации, на сегодняшний день чаще всего разделенные национальными границами, в ходе глобализации и интеграции будут все теснее осознавать свою общность и действовать в системе международных отношений, руководствуясь общими ценностями и интересами, вытекающими из этих ценностей. В результате развития этих процессов и в случае успешной «модернизации без вестернизации» мы получаем принципиально новую картину баланса сил в мировом масштабе. Это и есть многополярный мир.

               Полюса многополярного мира/номенклатура цивилизаций

Хантингтон выделяет следующие цивилизации:

 

бесспорные

§  Западная цивилизация

§  Православная (евразийская) цивилизация

§  Исламская цивилизация

§  Индуистская цивилизация

§  Китайская (конфуцианская) цивилизация

§  Японская цивилизация

потенциальные

§  Латиноамериканская цивилизация

§  Буддистская цивилизация

§  Африканская цивилизация

Им-то и суждено в определенном историческом времени стать полюсами многополярного мира.

Самой очевидной и часто претендующей на единственность и универсальность является западная цивилизация[131]. Она берет свое начало в греко-римском мире, а Средневековье складывается окончательно в западной половине христианской эйкумены. Сегодня она состоит из двух стратегических центров по обе стороны Атлантики: Северной Америки (в первую очередь, США) и Западной Европы. В этой зоне сформировался модерн и вся его цивилизационная аксиоматика. Здесь находится бесспорный и очевидный полюс нынешнего миропорядка. Это Хантингтон называет термином «the West», «Запад».

Но в картине множественности цивилизаций мы видим следующую особенность: Запад как цивилизация (одна из нескольких!) есть явление локальное,  рядоположенное с другими цивилизациями, имеющими длительную историю, глубокие исторические корни и сегодня обладающими серьезным ресурсным, стратегическим, экономическим, политическим и демографическим потенциалом. Запад – это «большое пространство», среди других «больших пространств»[132]. Западная цивилизация является лидирующей, но «все остальные» (the Rest), если сложить их совокупный потенциал, в определенный момент могут бросить ему вызов и поставить его гегемонию под вопрос. Сам Хантингтон, естественно, этого не хочет, но он реалистично оценивает ситуацию, предполагая, что это в любом случае когда-то произойдет, и поэтому уже сейчас руководители западной цивилизации должны самым серьезным образом посмотреть в глаза тревожному и рискованному будущему, где вероятность столкновения со «всеми остальными» будет только возрастать – по мере развития мощи других цивилизаций.

Православная (евразийская) цивилизация также имеет средиземноморское происхождение, но складывается на основании восточно-христианской традиции, продолжая геополитику Византийской империи. Уже более тысячи лет назад расхождения между западным и восточным христианством принимает критические формы, и эти две части христианской эйкумены следуют своими отличными и часто антагонистическими историческими путями. Ядром православной (евразийской) цивилизации является Россия, получившая начиная с XV века двойное историческое и геополитическое наследие – одновременно от покоренной османами Византии и от рухнувшей Золотой Орды, став синтезом восточно-христианской и степной (туранской) культур[133].

Вся история отношений России с Западной Европой представляет собой конфликт вокруг линии цивилизационного разлома, прочерченного между православием и западным христианством (католичеством и протестантизмом). Позднее (с эпохи Петра) это противостояние приобретает характер противоречия национальных интересов, еще позднее (в XX  веке) выражается в конфликте мирового капитализма и мирового социализма. И хотя эта последняя версия ушла в прошлое, цивилизационная идентичность России и других православных (по своей истории и культуре) обществ предопределяет существенное отличие от западных критериев, что легко выливается в конфликт интересов и при определенных обстоятельствах в вероятность столкновения. Православная (евразийская) цивилизация с ядром в России имеет все основания на то, чтобы претендовать на роль одного из полюсов многополярного мира. В современных условиях у России едва ли хватит потенциала для единоличного противостояния Западу, поэтому возврат к двухполярной системе и не возможен. Но в контексте многополярности, эта цивилизация вполне могла бы стать важнейшим и в определенных ситуациях решающим фактором мирового баланса сил. Особенно это стало заметно с 2000 года, когда Москва стала понемногу укреплять свои позиции на международной арене, преодолев хаос 90-х.

Исламская цивилизация представляет собой еще одну мировую силу. Сегодня мусульмане разделены границами национальных государств, но есть пункты, по которым представители исламской цивилизации в целом солидарны между собой по ту сторону национальных границ. По мере модернизации исламских обществ и укрепления их экономического, политического и военно-стратегического потенциала, исламские элиты и интеллектуальные круги все отчетливее осознают различия в ценностных системах между исламским миром и западной цивилизацией, что вызывает постоянно растущие антизападные настроения. Атака исламских террористических групп «Аль-Каеды» на башни Всемирного Торгового Центра 9 сентября 2011 года демонстрирует, до какой степени ожесточения этот конфликт может дойти. По ряду параметров исламская цивилизация вполне может претендовать на статус самостоятельного полюса многополярного мира.

Не менее очевидны культурные особенности китайской (конфуцианской) цивилизации. Китайское общество объединено не столько религией, сколько общностью этической культуры, сходство социальных установок и множеством иных этических, духовных, философских и психологических черт. Китайцы живо осознают свою цивилизационную особенность и способны сохранять верность культурному типу, даже проживая в среде иных, некитайских обществ. Успешно осваивая западные технологии, китайцы сохраняют свою культурную идентичность почти неприкосновенной. Западный индивидуализм, гедонизм, рационализм и т.д. не проникают глубоко в китайское общество. Сохранение в Китайской Народной Республике коммунистического правления только подчеркивает особость китайского пути. Внушительная демография китайского населения представляет собой огромный политический и экономический ресурс, а выдающиеся успехи китайской экономики давно превратили Китай в серьезного экономического конкурента странам Запада.

Не меньшим, чем у Китая демографическим потенциалом обладает и Индия. Очевидно, что это не просто государство, но именно цивилизация, с многотысячелетней историей и особыми философскими и ценностными установками, существенно отличающимися от нормативов современного Запада. Модернизация Индии приводит к определенным  изменениям в социальной структуре этой страны, но по мере технического развития, растет и осознание индусами собственной цивилизационной идентичности (хиндутва[134]). Индийская цивилизация не агрессивна и созерцательна по своим корням, но при этом чрезвычайно консервативна и устойчива, и перед лицом альтернативных цивилизационных кодов (ислам, вестернизация и т.д.) способна проявлять определенную жесткость. Экономический рост Индии в последние годы также делает ее вполне состоятельным претендентом на роль полюса многополярного мира. У Индии есть своя стратегия, распространяющиеся на ряд ключевых зон субконтинента, граничащих с Индией, на определенный сектор Индийского океана и на расположенные там островные государств.

Японская цивилизация, не смотря на то, что из всех незападных стран Япония после Второй мировой войны глубже всех интегрирована в зону «глобального Запада», представляет собой уникальное явление с самобытной культурной традицией. Огромный экономический потенциал Японии и специфика японской социальной психологии еще в начале 90-х годов приводили ряд американских аналитиков к мысли о возможном столкновении Запада с Японией[135]. В последние два десятилетия экономический рост Японии заметно замедлился, а ее политические амбиции в региональной политике, не говоря уже о глобальной, существенно сократились. Но, тем не менее, учитывая прошлый исторический опыт и огромный потенциал японского общества, нельзя исключить того, что в определенный момент Япония станет наряду с Китаем одной из ведущих цивилизационных сил – как минимум в Тихоокеанском регионе. Она и сейчас является таковым, но, правда, представляя стратегические интересы США, в том числе и в вопросе уравновешивания растущей мощи Китая. В условиях многополярности эта «прозападная» функция Японии может измениться.

Латино-американская цивилизация является постколониальной зоной, политически организованной европейцами. Но исторические связи с католическими и консервативными культурами Испании и Португалии, а также значительный процент сохранившегося автохтонного населения, стали причиной того, что культура стран Южной Америки существенно отличается от культуры Северной Америки (где преобладали англосаксонские протестантские влияния и местные индейские племена были почти полностью истреблены). Религиозные, культурные, этносоциологические и психологические отличия латино-американцев могут служить предпосылкой для того, чтобы население Южной Америки осознало свое историческое своеобразие и стало самостоятельным полюсом – с собственной повесткой дня и стратегическими интересами.

В этом направлении на разных уровнях уже сегодня начинают двигаться разные латино-американские страны – от Венесуэлы Уго Чавеса и Боливии Эво Моралеса до сделавшей в последние годы мощный бросок вперед Бразилии. Совокупно страны Латинской Америки обладают значительным демографическим, ресурсным, экономическим, политическим потенциалом и вполне могут при определенных обстоятельствах стать полюсом многополярного мира.

Остальные цивилизации могут рассматриваться лишь как далекие кандидаты на статус полюса многополярного мира.

Африканская цивилизация как пространство, подлежащее интеграции в самостоятельный полюс многополярного мира, существует в форме умозрительного проекта. Народы Транссахарской Африки чрезвычайно разрозненны и объединены в национальные государства по чисто колониальному признаку. У них нет никакой общей культурной идентичности или цивилизационной системы. Чисто теоретически на основании расовых, пространственных, геополитических, экономических и социологических особенностей в какой-то момент народы Африки могли бы осознать (точнее, сконструировать) свое единство. Такие проекты существуют – например, проект Соединенные Штаты Африки (Кваме Нкрума, Абдулай Вад, Муамар Каддафи), Организация Африканского Единства, Панафриканское экономическое сообщество и т.д. Совокупность населения и территория делают эту теоретическую конструкцию весьма внушительной (третье место по демографии и первое по объему занимаемого пространства в мире).

Но для того, чтобы эта зона превратилась в самостоятельный полюс, должно пройти, видимо, довольно много времени.

Буддистская цивилизация также представляется туманной и размытой. К ней относятся разные страны, которые отличаются по ряду культурных и социальных признаков от соседних с ними  исламской и индуистской цивилизаций. Буддизм распространен в Китае и Японии, которые, однако, эти страны могут претендовать на то, чтобы выступать в качестве самостоятельных полюсов. Поэтому консолидация буддистского пространства, четко отличного от ареала китайского или японского влияния, вряд ли может состояться в ближайшей перспективе. Можно считать «буддистскую цивилизацию» резервной зоной в Тихоокеанском регионе.

Таким образом, простой перечень цивилизаций и довольно оформленных и пока еще весьма приблизительных, позволяет придать ТММ конкретный характер. Мы получаем дифференцированную структуру потенциальной карты многополярного мира.

Мы видим на ней

§  западную цивилизацию, сегодня претендующую на универсализм и гегемонию, но, на самом деле, представляющую собой лишь цивилизацию среди многих, а значит, и ее гегемония и ее универсализм имеют строго определенные географические границы и вполне конкретное историческое содержание (и пространственные и временные границы могут быть сдвинуты в любом направлении – это как раз зависит от межцивилизационного баланса);

§  православную (евразийскую) цивилизацию, чьи приблизительные границы включают в себя пространство СНГ и часть Восточной и Южной Европы (это территория неоднократно выступала в истории как главный или, по меньшей мере, основательный конкурент для западной цивилизации – вплоть до недавнего прямого дуализма Восток-Запад в системе двухполярного мира);

§  исламскую цивилизацию, пространственно охватывающую Северную Африку, центральную Азию и ряд тихоокеанских стран (где сосредоточен огромный демографический потенциал и критически важный объем полезного сырья, в том числе энергоресурсов);

§  китайскую цивилизацию, включающую в себя не только Тайвань, но и обширную зону в Тихоокеанском регионе, на которую распространяется китайское влияние (и которая имеет определенные основания для того, чтобы стать еще более обширной с учетом китайской демографии и темпов экономического роста);

§  индусскую цивилизацию (куда кроме собственно Индии можно отнести Непал и Маврикий в Африке, где более 50% населения исповедует индуизм);

§  латино-американскую цивилизацию, объединенную связью с испано-португальскими обществами Европы, католической религией, относительной общностью смешанной европейско-индейско-африканской культуры (сюда можно включить как страны Южной Америки, так и Центральной Америки вплоть до Мексики на самом севере этого региона);

§  японскую цивилизацию, сегодня пребывающую в анабиозе, но исторически имевшую (обоснованные, с точки зрения силового потенциала) претензии на установление во всем Тихоокеанском регионе «японского порядка».

Контуры этих цивилизаций ясно различимы на карте и проступают по целому ряду важных вопросов сквозь границы национальных государств, дробящих соответствующие цивилизационные пространства.

Контуры трех других потенциальных цивилизаций видны не столь отчетливо. Африканская и буддистская цивилизации в качестве интегрированного полюса многополярного мира представляют собой сегодня, скорее всего, реалии далекого будущего.

Но тем не менее, мы имеем дело с готовым наброском миропорядка, радикально отличного от того, что является объектом теоретизаций подавляющего большинства парадигм МО – как позитивистких и классических, так и постмодернистских. Эта картина цивилизационных центров в системе многополярности есть схема возможного и даже вероятного будущего. В таком будущем количество акторов мировой политики будет строго больше одного и двух, но при этом их будет на порядок меньше, чем существующих на сегодняшний день национальных государств.

Каждая из цивилизаций будет представлять собой полюс силы и центр локальной гегемонии, превосходящей потенциал всех своих составляющих (относящихся к данной цивилизации), но не обладающей достаточным могуществом, чтобы навязать свою волю соседним цивилизациям.

Многополярный порядок, таким образом, будет воспроизводить на ином уровне Вестфальскую систему – с ее суверенитетом, балансом сил, хаосом интернациональной среды, возможностями конфликтов и потенциалом мирных переговоров. Но с той лишь принципиальной разницей, что акторами отныне будут не национальные государства, нормативно представляемые по одинаковому образцу, скопированному с европейских капиталистических держав Нового времени, а цивилизации, имеющие совершенно самостоятельную внутреннюю структуру, соответствующую историческим традициям и культурным кодам.

Такой мир будет в полном смысле слова полицентричным, так как равенство цивилизаций на уровне международного порядка не будет предполагать идентичности их внутриполитического устройства. Каждая из цивилизаций получит, тем самым, право организовывать свои общества в соответствии со своими предпочтениями, ценностными системами и историческим опытом. В одних религия будет играть решающую роль; в других вполне могут преобладать секулярные принципы. В одних будет демократия, в других совершенно иные политические формы правления, либо связанные с историческим опытом и культурными особенностями, либо избранные в качестве оптимальных самими обществами как конструктивный проект. В отличие от Вестфальской системы в такой модели мироустройства будет отсутствовать общепланетарная модель универсалистской гегемонии и общеобязательный пэттерн. В каждой цивилизации смогут быть утверждены обобщающие системы ценностей, свойственные только этой цивилизации – включая представления о субъекте, объекте, времени, пространстве, политике, человеке, познании, цели и смысле истории, правах и обязанностях, социальных нормативах и т.д. Каждая цивилизация имеет свою философию, и незападные цивилизации, вполне естественно, будут опираться на свои автохтонные философские системы – возрождая их, совершенствуя, трансформируя или даже меняя на новые, но все это в условиях исключительной свободы и опоры на конкретное общество.

               Цивилизации как конструкты

Здесь мы подходим к очень важному моменту. Многие критики Хантингтона выдвинули контр-аргументы, оспаривая само существование цивилизаций в современном мире или указывая на то6 что глобализация, вестернизация и модернизация через определенный срок выровняют культурные и цивилизационные различия[136]. Вопрос об онтологии концепта цивилизации, таким образом, ставится ими на повестку дня со всей остротой.

Тот факт, что цивилизации существуют как объединяющий широкие сегменты обществ культурный и ценностный (иногда религиозный) фон, является эмпирическим фактом социологии и истории. Но достаточно ли этого, чтобы в нынешних условиях это единство было достаточно ясно осознано, мобилизовано и превратилось в сильную политическую идею, способную сделать цивилизации главными акторами в системе международных отношений?

Хантингтон приводит эмпирические наблюдения, настаивая на том, что такая онтология есть[137], и что в нынешних условиях именно цивилизационная идентичность призвана сыграть решающую роль в развертывании основных процессов после конца двухполюсного мира и все возрастающих трудностей у США с тем, чтобы справиться с растяжением границ однополярного момента, а также на фоне глобализации, которая, параллельно с универсализацией определенных кодов и процедур, способствует одновременно возрождению локальных и религиозных идентичностей (Р. Робертсон и его «глокализация»[138]). Но это вопрос дискуссионный: сторонники цивилизационного подхода утверждают, что цивилизация является онтологически обоснованным концептом в области международных отношений[139], противники же настаивают на том, что эта онтология сомнительна или ирреальна. Так как сам Хантингтон стоит на стороне Запада и является интегральной частью его интеллектуальной элиты, то его осмысление фактора цивилизаций идет с позиций Запада, и в самом факте наличия других цивилизаций, кроме Западной, и тем более в их вероятном усилении и становлении самостоятельными полюсами многополярного мира Хантингтон видит лишь угрозу. Он считает эту угрозу реальной и онтологически обоснованной. Поэтому его относят к пессимистам глобализации. И все же для него онтология концепта цивилизации – это оценка серьезности и реальности потенциального противника[140].

Однако к этой проблеме можно подойти и с совершено другой стороны, не в рамках реалистского подхода, которому по многим вопросам остается верен сам Хантингтон, но на основе конструктивистского метода и, шире, постпозитивистских теорий МО.

Для ТММ не столь важно, существуют ли цивилизации как акторы и полюса многополярного мира или нет, является ли их бытие доказанным и весомым фактором, или слабой и турбулентной помехой на пути уверенного катка однополярности или западоцентричной глобализации. Цивилизация как актор международных отношений это совсем не возврат к премодерну, где фигурировали традиционные государства и империи. Цивилизации как актор международных отношений это нечто совершенно новое, никогда не бывшее, это своего рода реальность постмодерна, призванная заместить собой исчерпавший себя потенциал миропорядка, основанного на доминации Вестфальской системы, но постмодерна альтернативного как однополярной американской империи, так и бесполярной глобализации.

Иными словами, в каком-то смысле цивилизацию следует рассматривать как конструкт, как специфический дискурс, как текст, который, однако, имеет структуру, принципиально отличную от однородного и «монотонного» западоцентричного дискурса. Цивилизация это привнесение в реальность международных отношений качественного различия (differAnce), когда человечество мыслится не как воспроизводство однотипной серии (презумпция гражданского общества или идеологии прав человека), но как набор несовозможных монад (по Лейбницу[141]), которые организуют несколько параллельных семантических и культурных Вселенных. Эти Вселенные сходятся в конфликте (как у Хантингтона), но совсем не обязательно, что только в нем. В той же мере вероятен и диалог цивилизаций[142], на чем настаивал бывший президент Ирана Мухаммад Хатами[143]. Формы взаимодействия цивилизаций как акторов многополярной системы может быть любой – конфронтационной и мирной , практически в той же самой пропорции как строятся отношения между собой национальных государств в Вестфальской системе. Но если национальное государство и национальный суверенитет были конструктами Нового времени, то цивилизация вполне может стать конструктом постмодерна, выражая, таким образом, радикальную плюральность дискурсов, не сводимых к общему знаменателю.

Цивилизации суть то, что требуется создать. Однако этот процесс создания цивилизаций не предполагает целиком искусственной модели, полностью отсутствующей в реальности. Культурная, социологическая, историческая, ментальная, психологическая база для цивилизаций есть, и она эмпирически фиксируется[144]. Но переход от цивилизации как культурной и социологической данности к цивилизации как актору многополярного мира требует усилия. Это задание, которое может и призвана осуществить особая историческая инстанция.

Что это за инстанция? Можно условно и апроксимативно определить ее как политическую и интеллектуальную идеологическую элиту «всех остальных» (the Rest), то есть совокупность государственных деятелей, интеллектуалов, представителей крупных монополий и религиозных структур, а также ведущих политических сил тех стран, которые по тем или причинам не согласны с однополярностью или западоцентричной глобализацией, являются сторонниками «модернизации без вестернизации» и видят будущее своих обществ только в рамках мироустройства, альтернативного ныне существующему.

Сам Хантингтон, повторяя А. Тойнби, говорит о паре «the West and the Rest», «Запад и все остальные» как о цивилизационных антагонистах[145]. Постепенно это расплывчатое «все стальные» (the Rest) приобретает зримые черты и фиксирует свою историческую программу в выработке ТММ.

Именно интеллектуальная элита незападного мира призвана сконструировать многополярность и, соответственно, превратить «цивилизацию» в действенный и содержательный концепт.

               Границы цивилизаций

Очень важный вопрос заключается в том, как определить границы цивилизаций, и соответственно, как определить вероятные модели отношений между ними. Здесь можно рассматривать различные варианты, но несколько моментов являются заведомо очевидными.

Границы цивилизаций не могут являться и не являются строго фиксированными линиями, как в случае государственных границ, разделяющих между собой национальные государства. Цивилизации отделены друг от друга в пространстве широкими полосами, на которых наличествует смешанная цивилизационная идентичность. Кроме того, внутри одной цивилизации могут быть достаточно большие анклавы или вкрапления иной цивилизации. Цивилизация относится к пространству радикально иначе, нежели национальное государство к своей территории. Степень административного упорядочивания соотносится не столько с пространством, сколько с обществами, общинами и группами населения. Поэтому территориальный признак не является здесь столь же однозначным, как в случае определения принадлежности той или иной национальной территории.

Соответственно, у границ между цивилизациями должен качественно иной статус, нежели у границ между государствами[146]. На границе между цивилизациями могут быть расположены целые автономные миры, самобытные и обособленные, составляющие совершенно специфические социальные структуры и культурные ансамбли. Для них следует разработать совершенно особую правовую модель, учитывающую особенности тех цивилизаций, которые накладываются друг на друга, и пропорции между ними,  а также их качественное содержание и уровень интенсивности осознания собственной идентичности. В некоторых юридических школа различают понятие «граница» (в строгом смысле, как линия, отделяющая территорию одной страны от другой) и «фронтир» (как менее конкретная зона, находящуюся между одним типом пространства и другим). В первом случае это именно линия, не имеющая ширины, в другом случае зона, полоса, нечто имеющее ширину. В этом контексте одну цивилизацию от другой отделяет именно «фронтир», межцивилизационная зона, которая может быть довольно широкой и расплывчатой, всякий раз специфической и отличающейся от социокультурного пространства, преобладающего по обе стороны «фронтира»[147].

               Практика многополярного мира : интеграция

Выяснив онтологический статус концепта «цивилизация», становится понятным направление основного вектора практики строительства многополярного мира. Речь идет об интеграции.

Интеграция становится осью  многополярного миропорядка. Но эта интеграция в ТММ должна четко вписываться в цивилизационные рамки. Поэтому следует строго различить несколько типов интеграции:

§  глобальную, не учитывающую цивилизационные особенности и протекающую на основе универсального протокола, за основу которого взята западная система норм, процедур и ценностей;

§  гегемонистскую, приводящую к установлению иерархических диспропорциональных отношений у субъектов интеграции без учета культурных различий;

§  цивилизационную, захватывающую только те страны и общества, которые имеют общую культурную составляющую и сходную социально-политическую систему, а также общие исторические (и религиозные) корни.

 ТММ настаивает на противодействии первым двум типам интеграции и на поощрении и активном проведении третьего типа интеграции.

Таким образом, мы получаем конкретный набор, состоящий из нескольких интеграционных зон, довольно неравнозначных по своему цивилизационному содержанию:

§  западная интеграция (европейская и американская), а также евро-атлантическая (здесь все обстоит успешно – есть военно-политический блок НАТО, есть Евросоюз, есть проекты интеграции всего северо-американского континента – включая введение северо-американской валюты – «амеро»);

§  евразийская интеграция (ее ориентиром является Евразийский Союз, а этапами -- интенсификация военно-стратегического сотрудничества в рамках ОДКБ, экономическое партнерство в рамках ЕврАзЭС, союзное государство Россия-Белоруссия, проект Единого Экономического Пространства, с учетом Украины, частично -- структуры СНГ);

§  исламская интеграция (Исламская конференция, Исламский банк развития, единое шиитское пространство от Ирана, Ирака до Ливана, а также фундаменталистские проекты «нового халифата»);

§  китайская интеграция (АСЕАН+Китай, вероятное поглощение Китаем Тайваня, введение зоны «золотого юаня);

§  индийская интеграция (усиление индийского влияния на юго-восточной Азии, на Индийском субконтиненте, в Непале, и в ряде стран Тихоокеанского бассейна, близких к Индии геополитически и культурно);

§  японская интеграция (пока под вопросом и включает в себя рост влияния Японии на Дальнем востоке);

§  латино-американская интеграция (Латино-американская Ассоциация интеграции, Меркосур, Центрально-американский общий рынок и т.д.)

§  африканская интеграция (Организация Африканского единства, Соединенные Штаты Африки и т.д.).

Интеграция становится приоритетным процессом в организации многополярного порядка в международных отношениях.

               Преконцепт: цивилизация и «большое пространство»

В ходе строительства многополярного мира в определенный момент со всей остротой встанет вопрос о переводе понятия цивилизация из социокультурной категории в правовое понятие. Здесь чрезвычайно важна концепция «большого пространства» (Grossraum), разработанная немецким философом и юристом К. Шмиттом[148]. Значение идей К.Шмитта для сферы МО убедительно показал английский теоретик МО Ф. Петито[149].  К. Шмитт задается вопросом о том, каким образом происходит формирование международных нормативов, которые со временем приобретают статус общепризнанных правовых положений. Особенно его интересует становление такого явления как Jus Publicum Europeum, заложившего основы европейской системы МО в Новое время. Шмитт стоит в целом на позициях реализма, и поэтому для него первостепенным вопросом является сама процедура соотнесения суверенитета национального государства (над которым по определению не может быть никакой высшей инстанции) и выработкой правил в области международных отношений, которым, тем не менее, национальные государства вынуждены подчиняться. Обычно наличие институционального упорядочивания анархии международных отношений признают именно либералы, поэтому в некоторых классификациях их называют «институционалистами». В случае К. Шмитта мы имеем дело с убежденным реалистом, но, тем не менее, уделяющим пристальное внимание структурирования среды международных отношений. Отсюда парадоксальная характеристика его подхода: «институционалистский реализм»[150].

Хаос и анархия в международных отношениях, как базовые предпосылки реализма в МО, по Шмитту, регулируются не просто воззванием к общности либерально-демократических ценностей, торговой конкуренции и пацифизму, но специфически осознаваемым балансом сил, соотнесенным с конкретной географической ситуацией. Уделяя большое внимание геополитике, Шмитт настаивает на фиксации правовых норм в географическом пространстве[151]. В результате вся сфера МО оказывается соотнесенной с физической и политической картой. Хаос в МО приобретает тем самым пространственные черты и структурируется силовыми линиями баланса могуществ различных держав.

Так как Вестфальская система формально отказывается от признания какой бы то ни было легитимной и легальной реальности, превосходящей национальный суверенитет, пространственная нормативизация сферы международных отношений не получает и не может получить формально концептуализированного выражения. Но тем не менее, баланс сил подчас бывает устойчивым и очевидным настолько, что по своей сути вполне может сравниться с законом и, соответственно, быть зафиксированным в праве фиксации. Такова была судьба «доктрины Монро», Английского морского права,  «доктрины Вильсона» или условий Версальского мира: доминирующие мировые державы отождествляли свои национальные интересы (подтвержденные силовым ресурсом) с нормативным положением дел, даже в том случае, если речь шла о процессах, протекающих не просто за пределами их непосредственных границ, и на критически далеком от них расстоянии[152].

Шмитт детально анализирует процесс этой тонкой работы, приводящей на последнем этапе к появлению наднациональных правовых структур, имеющих различную степень обязательности и до определенной степени концептуально конфликтующих с общепризнанной Вестфальской системой национальных суверенитетов. Для этого анализа К. Шмитт вводит технический термин «преконцепт» («пред-понятие») как некую политическую идею, имеющую наднациональный масштаб и пока еще не закрепленную в правовых уложениях, но при определенных обстоятельствах и конкретном состоянии баланса сила способную обрести легальный статус.

Далее, Шмитт соотносит «преконцепт» (например, «доктрину Монро» или «немецкий Рейх») с пространственными границами, на которых этот преконцепт может быть применим. В результате рождается новая форма – «большое пространство» (Grossraum), являющееся одной из важнейших составляющих политической теории К. Шмитта.

«Большое пространство» -- это пространственное выражение правового преконцепта в области МО.

Если мы применим эту процедуру к нашему понятию «цивилизация», то обнаружим, что она идеально подходит к ТММ. Многополярность как, впрочем, и двуполярность или однополярность, не является правовым понятием и не может стать таковым в ближайшем будущем или вообще никогда. Это -- описание фактического баланса сил среди ведущих мировых акторов. Следовательно и «цивилизация» и «многополярный уклад» имеют статус правовых преконцептов: они существуют, они могут быть силовым и ресурсным образом подтверждены, они могут быть декларированы, они могут быть действенны и реальны. При определенных обстоятельствах они даже могут сменить Вестфальскую модель, и тогда будет закономерно поставить вопрос о формальном отказе от национального суверенитета, перенеся это понятие на иную инстанцию – на саму цивилизацию или полюс многополярного мира. В этом случае преконцепт станет просто концептом и правовым понятием.

Но события могут развертываться и по другой логике, а в этом случае цивилизация и многополярность останутся в состоянии преконцепта на неопределенно долгий срок (подобно тому, как двухполярность не упразднила национального суверенитета, хотя и сделала его относительным для всех тех стран, которые не обладали статусом сверхдержавы).

А когда мы попытаемся начертить границы цивилизаций, то столкнемся напрямую с «большим пространством», понятием, столь удобным в силу его преконцептуального статуса для фиксации пространственной локализации цивилизации.

Многополярный мир, основанный на балансе сил составляющих его цивилизаций, можно будет назвать, вслед за К. Шмиттом «порядком больших пространств»[153].

               Релевантность реализма для ТММ

Цивилизация как базовый актор в МО и выстраиваемая на этом основании ТММ, после того, как их оригинальность и отличие от существующих подходов в МО была отчетливо выявлена и прояснена, могут быть на новом уровне снова соотнесены с существующими теориями – но уже не как производные, а как новая самостоятельная парадигма с другими, уже существующими парадигмами. Это сопоставление поможет нам как полнее обрисовать специфику ТММ и ее структуру, так и исследовать наиболее важный момент – выяснение того, как теоретически могут складываться отношения между цивилизациями, будет ли в них превалировать конфликт (как считал С. Хантингтон), либо диалог (как считают М. Хатами или Ф. Петито[154]).

Реализм для акторов цивилизаций. Реалистская парадигма, оперирующая с нормативами Вестфальской системы и выделяющая в качестве акторов национальные государства, напрямую совершенно не применима для ТММ. Отличие в акторах предопределяет совершенно иное понимание среды международных отношений. Если мы примем реалистскую парадигму буквально, то увидим, что вместо карты цивилизаций и «больших пространств» преде нами будет политическая карта мира, где зоны цивилизаций поделены (подчас совершенно искусственно) на серии национальных государств, а некоторые государства представляют собой пересечение двух или более цивилизаций. Реалисты настаивают, что «государство государству волк» или, на крайний случай, признают иерархические отношения гегемонии. Но такой подход блокирует любую попытку интеграции «больших пространств» на цивилизационной основе. Следовательно, в чистом виде реализм не приемлем и не применим. Сторонники ТММ в таком случае логически оказываются в полемических отношениях с представителями классического реализма и неореализма.

Но если мы возьмем в качестве главных акторов международных отношениях цивилизации, фиксированные в «больших пространствах», то мы получаем совершенно иную картину. В этом случае мы можем представить межцивилизационные отношения как прямую аналогию со структурой международной среды в реалистской парадигме. Здесь также следует постулировать хаос и анархию, но уже на новом уровне – как межцивилизационный хаос и межцивилизационную анархию.

Повторяя логику реалистов, можно сказать, что никакого надцивилизационного уровня в ТММ не существует, и никакой универсальной шкалы ценностей, которая могла бы выступать в качестве общепризнанного норматива в отношениях между цивилизациями, быть просто не может. Цивилизационный  многополярный подход предполагает совершенную уникальность каждой цивилизации, и найти общий знаменатель для них не представляется возможным. В этом суть многополярности как плюриверсума[155]. Каждая цивилизация сама формулирует и презентует свои понятия человека, общества, нормы, истины, знания, бытия, времени, пространства, Бога, мира, истории, политики и т.д. Поэтому диалог между цивилизациями возможен в той же степени как и конфликт, но не возможен переход от нескольких цивилизаций к одной единственной. Следовательно, на этом уровне ТММ может полностью заимствовать логику традиционных реалистов, отрицающую онтологию и устойчивость интернациональных институций и норм, но применить ее к совершенно новой среде – не межнациональной (межгосударственной), но межцивилизационной.

Изменение субъекта миропорядка означает изменение и его качественного содержания. Если реалисты полагали, что все государства стремятся к оптимизации своих интересов и рационализации способов и механизмов их достижения, то в случае цивилизации такая редукционистская схема не работает. У цивилизаций могут быть совершенно разные цели и разная мотивация. Одни склонны к экспансии, другие к максимализации материального могущества, третьи к техническому развитию, четвертые к созерцанию, пятые к сохранению себя в изоляции, шестые к активному диалогу с окружающим миром и обмену культурными формами. Здесь совершенно не подходит «разбавленный» (thin) подход к МО, так как цивилизации как субъекты настолько многомерны и уникальны, самобытны и особенны, что наличие «густого» (thick) подхода становится не просто желательным, но необходимым и обязательным. Моделирование профиля цивилизации всякий раз является уникальной задачей, а выявление общих свойств можно получить только a posteriori , и никак не a priori. Это второе ограничение реализма. Если реалисты понимают принципы «опоры на собственные силы» (self-help) и национальных интересов как общую линейку параметров, свойственную практически любому национальному государству, то ТММ настаивает на том, что у цивилизаций номенклатура базовых мотиваций намного шире и объемнее, а также разнообразнее. Поэтому и хаос и анархия в межцивилизационной среде приобретают более сложную структуру: это не просто поле борьбы приблизительно одинаковых акторов с разным силовым потенциалом, но сходной системой интересов и целей, но многомерный и многослойный лабиринт, где действуют нелинейные закономерности, посторонние аттракторы и явления турбулентности. Составление карты межцивилизационной анархии является намного более сложным делом, чем анализ анархии в классическом реализме, и даже в неореализме.

Но с этими двумя фундаментальными поправками, многие логические ходы реализма могут быть с успехом задействованы при развертывании ТММ.

В частности, наиболее важным заимствованием классического реализма может стать критика самой возможности надцивилизационных институтов. Неореализм, с его тяготением к построению структурной системы, основанной на балансе сил, вполне может быть применен к многополярному миропорядку, который по своим основным параметрам также будет организован в соответствии с силовым потенциалом главных акторов (только в данном случае ими будут цивилизации). В определенном смысле цивилизации как полюса многополярного мира будут региональными гегемониями, со всеми вытекающими из этого последствиями. При этом таких гегемоний должно быть заведомо больше двух. Неореалистские конструкции, приоритетно исследующие как раз гегемонистские модели, могут быть чрезвычайно полезны для построения ТММ. При этом оказавшиеся на периферии теории К. Уолтца об устойчивости двухполярной модели[156], опровергнутые фактами 80-х-90-х годов ХХ века, снова могут быть введены в оборот при конструировании многополярной модели, которая будет поставлена на место двухполярной.

               Релевантность либерализма для ТММ

Отдельные аспекты ТММ может заимствовать и в либеральной парадигме. Либерализм настаивает на том, что сходные политические режимы (хотя речь у либералов идет только о либеральных демократиях) склонны к интеграции, укреплению многоуровневых социокультурных, экономических и сетевых связей, а в перспективе и общих наднациональных институций. Культура политической демократии создает условия для преодоления национального эгоизма. Если отбросим типичное для западного универсализма, по сути «этноцентрическое» обращение к «демократии», то получим тезис: общества со сходными культурами склонны к интеграции и созданию наднациональных структур. Если мы применим это к зоне общей цивилизации, то окажемся на волне ТММ. Действительно, интеграционные процессы и создание надгосударственных структур на основе общей социокультурной матрицы протекают намного легче, чем в иных случаях. В рамках цивилизации не столько политический режим государства (демократия), сколько культура (и часто религия) имеет значение. Поэтому отношения между государствами с общей культурой (религией) строится по совершенно иной логике, нежели между государствами с разной культурой.

Общность культуры для ТММ есть необходимое условие для успешной интеграции в общее «большое пространство», и, соответственно, для создания самого полюса многополярного мира. Значение культурного фактора, как не менее значимого, чем принцип суверенитета, сближает сторонников ТММ более с либералами, нежели с классическими реалистами, настаивающими на суверенитете именно национальных государств без учета культурного фактора. (Исключение составляет К. Шмитт и иные «институциональные реалисты», в частности, некоторые представители Английской школы в МО). Но это сближение действительно только при условии замены признака «политического режима» (демократии) на признак принадлежности к общей культуре (религии).

Либеральная парадигма, и особенно неолиберализм и транснационализм, большое внимание уделяют процессам глобализации. У глобализации на практике есть несколько этапов. Вначале идет региональная глобализации, а затем и универсальная, планетарная. Для либералов в МО региональная глобализация есть лишь переходное состояние и предварительный этап общепланетарной глобализации, не имеющий в себе никакой особой ценности и лишь предуготовляющей искомый результат – наступление «глобального мира» и «конца истории».

ТММ, со своей стороны, поддерживает региональную  глобализацию и интеграцию по той причине, что эти процесса  на практике всегда проходят в границах какой-то одной конкретной цивилизации. Споры между странами Евросоюза о принятии Турции в эту наднациональную структуру ясно показывают, что даже у европейцев, игнорирующих какие бы то ни было религиозно-культурные стороны идентичности общества, ощущение чуждости турок вызывает серьезные опасения.

Но если для неолибералов и глобалистов это временные трудности, то сторонники ТММ, напротив, концептуализируют именно региональную интеграцию, которую рассматривают как самостоятельный и законченный процесс, ценный сам по себе, и более того, не предполагающий после своего завершения, никаких иных интеграционных этапов. В соответствии с духом многополярности, региональная интеграция мыслится не как ступень или фаза планетарной глобализации, но как автономный историко-политический, стратегический и социальный процесс, имеющий цель в самом себе. Интеграция должна закончиться по достижению естественных границ цивилизации. После этого наступит фаза уточнения пропорций и системы влияния в зонах «фронтира».

Региональная глобализация сближает сторонников ТММ с либералами в МО, а отношение к планетарной глобализации, напротив, разделяет.

Но если принять эти две фундаментальные поправки (культурное единство вместо политического режима и региональная глобализация вместо планетарной), то сторонники ТММ вполне могут заимствовать аргументацию у представителей либеральной теории в МО, -- особенно в тех случаях, когда надо опровергнуть тезисы реалистов, строго придерживающихся статоцентрического подхода.

Более того, либералы развили ряд тем, которые также релевантны для ТММ.

В первую очередь, это идея мира или зоны мира, которая является приоритетным центром внимания либерализма в МО[157]. Если мы посмотрим на исторические реалии, то заметим, что понятие мира сплошь и рядом связывалось с обязательным уточнением: какого именно мира? Мы знаем Pax Romana, Pax Turcica, Pax Britannica, Pax Russica, наконец, современный Pax Americana. Такое словоупотребление термина «мир» с дополнением, проясняющим, чей это мир, кто ответственен за него и за сохранения порядка, весьма показательно. Если мы соотнесем это дополнение с цивилизациями, то получим многополярную теорию мира (в смысле Pax, peace), которая будет состоять из нескольких зон, где будет царить мир, основанный всякий раз на конкретном цивилизационном принципе. Мы получаем:

Pax Atlantica (состоящий из Pax Americana и Pax Europea)

Pax Eurasiatica

Pax Islamica

Pax Sinica

Pax Hindica

Pax Nipponica

Pax Latina

И более отдаленные

Pax Buddhistica

Pax Africana.

Эти зоны цивилизационного мира (как отсутствия войны) и общей безопасности могут быть взяты в качестве базовых концептов многополярного пацифизма. Задача цивилизаций как акторов международных отношений, в первую очередь, сделать их зонами устойчивого мира, так как в противном случае, они не смогут выступать консолидированно на общепланетарном уровне. При этом многополярный мир (Pax Multipolaris) должен иметь особую онтологию в контексте международных отношений: он предполагает одновременно наднациональный, надгосударственный уровень (а поэтому есть мир интернациональный и внешний по отношению к государствам), но вместе с тем не «универсальный» и не «общепланетарный» (то есть внутренний – по отношению к цивилизациям).

Второй важный момент для ТММ заключается в неолиберальном концепте взаимозависимости и расширения номенклатуры акторов. Здесь также следует перенести все то, что говорится либералами относительно всего человечества, на уровень цивилизации. Цивилизация предполагает наличие социокультурной, геополитической и экономической зоны, где тесно переплетаются между собой структуры и общины, относящиеся к этой цивилизации, причем гораздо в большей степени, нежели в условиях разделения национальными границами. Цивилизационные сети сменяют в ТММ сети глобальные, но в остальном их функции остаются весьма сходными. В цивилизации переплетаются между собой различные уровни политико-социальных, экономических и культурных систем, образуя намного более сложную и нелинейную карту общества, недели в классических буржуазных моделях политической нации. Это своего рода «цивилизационная турбулентность», требующая нелинейного подхода и детального описания каждого отдельного сегмента. В цивилизации взаимозависимость социальных групп и страт образует сложную игру множественных идентичностей, накладывающихся друг на друга, расходящихся и сходящихся в новых узлах. Общий цивилизационный код (например, религия) задает рамочные условия, но внутри этих границ может существовать значительная степень вариативности. Часть идентичностей может быть основана на традиции, но часть представлять собой новаторские конструкции, так как цивилизации в ТММ мыслятся живыми историческими организмами, находящимися в процессе постоянных трансформаций. 

Также как и в либерализме ТММ признает за индивидуумами, относящимися к конкретной цивилизации, не нулевую степень компетенции в международных вопросах – по меньшей мере в пределах цивилизации. Идентичность индивидуума здесь строго маркирована культурой, и в этой культуре индивидуум всегда может почерпнуть основополагающие знания, необходимые для того, чтобы сформулировать свою точку зрения по конкретному цивилизационному вопросу. Поэтому на индивидуальном уровне рядового члена общества в ТММ мы имеем, скорее, «искусного индивидуума» Дж. Розенау[158], нежели λ-индивидуумов реалистов, только компетентность этого «искусного индивидуума» определяется не личным доступом к широкому спектру некодифицированной информации (как у транснационалистов и глобалистов), а принадлежностью к семантическому полю традиции.

               Релевантность Английской школы в МО для ТММ

Английская школа в МО чрезвычайно продуктивна для построения социологии межцивилизационного взаимодействия. Представители этой школы рассматривали среду международных отношений как общество, и соответственно, приоритетно исследовали процедуры и протоколы социализации стран в сфере международных отношений, то есть их интернациональную «социализацию». Тем самым, они снабдили теоретиков МО арсеналом методов, предназначенных для углубленного исследования закономерностей взаимодействий акторов международных отношений между собой. В ТММ акторы меняются: вместо государств ими становятся цивилизации. Вместе с этим меняется и структура среды международных отношений. Соответственно, методы Английской школы МО вполне могут быть взяты за основу для изучения межцивилизационного социума, ансамбля цивилизаций и структуры развертывающегося между ними диалога.

Тезис о «диалоге цивилизаций» приобретает в оптике Английской школы конкретное содержание: этот диалог может быть осмыслен как стратегия социализации, предполагающая динамику градиентных отношений, ритмы эксклюзий/инклюзий, попытки иерархизировать систему отношений, экспансию и отступления, протоколы войны и мира, баланс материального и духовного и т.д.

Цивилизации в многополярном мире будут представлять собой планетарное общество, так или иначе вынужденное признавать наряду с собой другого. Но в данном случае другим будет выступать не государство, а цивилизация, отличная от данной. Как будет структурироваться образ другого, до какой степени он будет наделен отрицательными и пейоративными чертами, а в какой он может быть осмыслен в духе мирной конкуренции и партнерства, будет зависеть от множества приходящих факторов, предсказать которые заведомо не возможно. Но концептуальный инструментарий Английской школы теоретически прекрасно годится для того, чтобы строить на нем дальнейшие теории.

В качестве примера, можно взять образ исламского мира на современном Западе. Определенная демонизация ислама как цивилизации (особенно после 9/11) стала на Западе характерным цивилизационным клише (причем, независимо от того, о какой стране идет речь и на основании чего этот негативный образ формируется – на базе христианской идентичности или чистого секуляризма). Нечто аналогичное характерно и для американофобии и общей неприязни к Западу в самом исламском мире – и снова, независимо от того, о каком конкретно государстве идет речь. Мы имеем дело с распределением социальных статусов и ролей на уровне международных отношений, а это в значительной степени и исследует приоритетно Английская школа в МО, ставя в центре внимания «общество государств» и социальные аспекты их взаимодействия, взаимопризнания и взаимооценки.

Методы Английской школы будут приемлемы в ТММ, если мы вместо «общества государств» будем исследовать «общество цивилизаций» и социологические процессы, в этом обществе протекающие.

               Релевантность марксизма и неомарксизма для ТММ

Марксизм и неомарксизм в МО чрезвычайно полезен для ТММ как доктринальный арсенал критики универсализма западной цивилизации и ее претензий на моральное превосходство, основанное на факторе превосходства материального, технологического и финансового. Западная цивилизация в Новое время встала на путь капитализма и достигла на этом пути предельных горизонтов. Но материальное воплощение успеха в высоким уровне развития экономики и в эффективности рыночных процедур, а в последнее время приоритетно развитого финансового сектора, может выступать в качестве решающего аргумента только в том случае, если мы согласимся признать капитал мерилом не только материальных, но и социальных, культурных и духовных ценностей. Это прекрасно показал М. Вебер, идентифицировав капитализм как выражение протестантской этики[159], где вознаграждение человека при жизни богатством и успехом мыслится как прямое отражение его морального достоинства. Знак равенства между благополучием и моралью, как отличительная черта западного общества Нового времени, имеет, таким образом, религиозные и культурные истоки. Капитал и капитализм оказываются не просто эталоном силы, но и эталоном правды.

Марксизм в своих истоках бросает вызов такому подходу, и признавая мощь капитала, отказывает ему в праве морального превосходства. Этика марксизма организована прямо противоположным образом. Благим является труд и трудовой класс (пролетариат), который оказывается в условиях капитализма полностью порабощенным паразитическим классом буржуазии. Богатый, для марксизма, значит, плохой. Следовательно, материальное развитие или средоточие капитала в тех или иных странах не просто ничего не доказывают, но доказывают, что речь идет о самых несправедливых и, следовательно, дурных обществах, которые необходимо уничтожить.

В анализе МО эта марксистская этика приводит к моральной оценке «Богатого Севера» и ядра капиталистической мир-системы как историко-географического и социального выражения мирового зла. Запад становится не образом для подражания, вожделения и обетованной землей, где получены ответы на все вопросы, но цитаделью эксплуатации, лжи, насилия и несправедливости.

Не разделяя догматически всех выводов относительно мировой  революции и мессианского предназначения пролетариата, ТММ принимает марксистский подход в оценке капиталистической природы Запада и солидаризуется с разоблачением капитализма как асимметричной модели эксплуатации и навязывания своих цивилизационных критериев (капитализм, свободный рынок, погоня за наживой, материализм, консьюмеризм и т.д.) всем остальным народам и обществам. Капитализм есть материальная экономическая сторона западного универсализма и западного колониализма. Принимая логику капитала, мы автоматически вынуждены будем рано или поздно признать Запад и его цивилизацию в качестве ориентира, образца для подражания и горизонта развития. Но это прямо противоположно идее многополярного мироустройства и ценностного плюрализма цивилизаций. Для одних цивилизаций материальное благополучие и капиталистические формы хозяйствования приемлемы и вожделенны, а для других вполне возможно, что нет. Капитализм не обязательная и не единственная форма организации хозяйства. Он может быть как принят, так и отвергнут. Отождествление материального благополучия с моральным достоинством одни могут оправдать, а другие отбросить. Поэтому для ТММ антикапиталистический вектор марксизма и неомарксизма в МО, а также разоблачение эксплуатационных процедур, свойственных зависимому развитию[160], является важной составляющей и вполне может быть принят на вооружение. То же самое справедливо и для  критики «богатого Севера» и призыву к противостоянию ядру мир-системы. Без этого противостояния появление многополярного мира невозможно.

Главное отличие ТММ от неомарксизма и теории мир-системы (а также проектов А. Негри, М. Хардта и других альтерглобалистов) состоит в том, что ТММ категорически не признает исторического фатализма марксистских теорий, настаивающих на том, что капитализм является общеобязательной и универсальной фазой исторического развития, за которой столь же фатально и неотменимо должна последовать пролетарская революция. Для ТММ капитализм есть эмпирически фиксируемая форма развития западно-европейской цивилизации, выросшая из корней западно-европейской культуры и обретшая сегодня почти планетарный размах. Но глубинный анализ капиталазма в незападных обществах показывает, что он имеет в них сплошь и рядом имитационный и поверхностный характер, наделен иными смысловыми характеристиками и представляет собой всякий раз нечто особое и весьма отличное от социально-экономической формации, возобладавшей на современном Западе. Капитализм возник на Западе, на нем же он может либо развиваться дальше, либо погибнуть. Но его экспансия за пределы западного мира, хотя и обусловлена стремлением капитала к росту, совершенно не оправдана, с точки зрения тех незападных обществ, на которые она проецируется. У каждой цивилизации может быть свое время, свое представление об истории, свое видение хозяйства и логики материального развития. Капитализм вторгается в незападные цивилизации как продолжение колониальной практики, а следовательно, может и должен быть отброшен, отражен – как агрессия чуждой культуры или чуждой цивилизации. Поэтому ТММ настаивает на том, чтобы борьба с «богатым Севером» шла сегодня от лица всех субъектов политической карты человечества, и особенно, от лица стран «второго мира» (полупериферии по И. Валлерстайну). Многополярный мир должен наступить не «после либерализма»[161] (как считают неомарксисты), а вместо либерализма. Поэтому борьба с либерализмом должна идти не во имя того, что придет ему на смену после того, как он утвердится в планетарном масштабе, а уже сегодня, чтобы в планетарном масштабе он вообще никогда не утвердился бы. Незападным цивилизациям не обязательно проходить капиталистическую фазу развития. Равно как не надо и мобилизовать свое население для пролетарской революции. Элиты и массы стран «полупериферии», вопреки неомарксистам, вовсе не обязаны социально разделиться и интегрироваться в два интернациональных класса – мировую буржуазию и мировой пролетариат, утратив все свои цивилизационные признаки. Напротив, элиты и массы, принадлежащие к одной и той же цивилизации, должны осознать свою общую цивилизационную идентичность, значение которой должно быть более весомо, чем значение идентичности классовой. Если относительно интернациональной солидарности буржуазии и (в меньшей степени) пролетариев, марксисты отчасти правы (ведь речь идет о капиталистических обществах и буржуазных государствах, где, действительно, доминирует логика капитала), то обращение к какой-то иной, незападной цивилизации качественно меняет все дело. Верхи и низы, например, исламского мира, гораздо острее осознают свою общую принадлежность к исламской культуре, чем свою классовую близость к верхам и низам других цивилизаций – в частности, западной. И это единство надо не размывать и раскачивать (как либеральным космополитизмом, так и неомарксистским ил анархистским классовым интернационализмом), но укреплять, развивать и поддерживать.

Многополярный мир, особенно на первом анти-гегемонистском этапе своего становления, должен строится на солидарности всех цивилизаций в их противостоянии колониальной и глобалистской практике «богатого Севера». И эта борьба должна сплотить элиты и массы внутри самих цивилизаций, тем более, что применение к ним чисто классового критерия (элиты как буржуазия, массы как пролетариат) является проекцией западного гегемонистского подхода. В незападных цивилизациях эмпирически, безусловно, есть высшие и низшие социологические страты, но их социологическая и культурная семантика качественно отличается от редукционистской модели, где главным и единственным критерием является отношение к собственности на средства производства. Поэтому ТММ апеллирует к цивилизационной солидарности элит и масс в общем строительстве плюса многополярного мира и организации «большого пространства» в соответствиями с историческими и культурными особенностями каждого отдельного общества.

               Релевантность критической теории для ТММ

Чрезвычайно продуктивны для ТММ постпозитивистские теории МО.

Критическая теория в МО может быть задействована практически полностью для денонсации западной гегемонии. Критика западоцентричных претензий, глобального капитализма, либеральной глобализации и однополярного мира в этой теории соответствует основным установкам ТММ и является необходимой ее частью.  Без ясного осознания гегемонистской природы нынешней системы международных отношений и ее сущностной однополярности (как бы она ни выражалась – прямо, косвенно или завуалированно) не может быть обоснована потребность в альтернативе. ТММ в своих истоках представляет собой радикальную альтернативу именно существующей гегемонии. Поэтому тщательное и детальное описание ее структуры, методов ее укрепления и сокрытия ее сущности, а также ее разоблачение является важнейшей составляющей ТММ. Критическая теория в МО (в первую очередь, Р. Кокс[162]) представляет собой образец такой фронтальной атаки, основные моменты которой можно полностью интегрировать в ТММ. Это же касается и структуралистского и лингвистического анализа гегемонии[163].

Вытекающая из критики гегемонии концепция контр-гегемонистского блока также может быть взята на вооружение ТММ. При этом концепт контр-гегемонистского блока приобретает в ТММ более конкретные и систематизированные черты, нежели в инерциально марксистской критической теории. Контр-гегемонистский блок в ТММ представляет собой совокупность тех сил во всех существующих на сегодняшний день цивилизациях, которые осознают условия нынешней гегемонии как неприемлемые и не удовлетворяющие интересам народов и обществ. Ядром контр-гегемонистского блока должны стать авангардные интеллектуалы, представляющие основные цивилизации, претендующие на то, чтобы быть полноценными полюсами, в чем условия нынешней гегемонии им a priori им жестко отказывают: православной (евразийской), исламской, китайской, индийский, латино-американской (а также буддистской, японской и африанской). В границах самой западной цивилизации также вполне могут объявиться представители интеллектуальных кругов, осознающих западную цивилизацию (американскую и европейскую) как локальные и региональные, и предпочитающих ограничить зону их распространения историческими пределами (например, американский изоляционизм или сторонники проекта «крепость Европа»). На втором уровне к ядру этого контр-гегемонистского блока можно было бы отнести и все те силы, которые противостоят глобализации и однополярности по каким-то иным, например, классовым, этическим, культурным, религиозным или идеологическим основаниям. Но если мы учтем, что при построении  контр-гегемонистского блока сторонники многополярного мира, целое семейство интеллектуалов и теоретиков, будут опираться на гигантский потенциал своих цивилизаций, а не просто на моральное отвержение гегемонии, этот блок мгновенно превратиться в нечто намного более серьезное, нежели можно себе представить, если учитывать только впечатление от текстов и предложений западных теоретиков, как правило, представляющих нонконформистские и маргинальные круги. Диалог с контр-гегемонистами всех типов, принадлежащими ко всем группам и культурным зонам, безусловно, чрезвычайно важен, но приоритетной является консолидация именно представителей мощных и состоятельных в региональном масштабе цивилизационных сил.

Только в сочетании с ТММ критическая теория превращается из благородной интеллектуальной игры и морально героической  позиции в серьезную и внушительную политическую силу.

               Релеватность постмодернисткой теории для ТММ

Не менее важно направление постмодернизма в МО – в первую очередь, для систематической деконструкции властного дискурса, с помощью которого западная гегемония преподносит себя как нечто естественное, безальтернативное и единственно возможное. Вся структура теоретизации поля международных отношений в западной политической науке, не говоря уже о политических дискурсах по поводу международных вопросов западных политиков, представляет собой хорошо организованное поле «самосбывающихся пророчеств» (self-fulfilled prophecies), «теорий для решения проблем» (solving problems theories) и «выдавания желаемого за действительное» (wishfull thinking). Теории МО и глобальный дискурс западных лидеров есть своего рода «нейро-лингвистическое программирование», призванное навязать через текст[164] человечеству тот образ реальности, который организован всегда в пользу удовлетворения интересов западной элиты. Знание, подчеркивают постмодернисты в МО, не может объективным и нейтральным. И разоблачение того, кому и чему служат те или иные теории, составляет уникальный и чрезвычайно полезный инструмент деконструкции МО в самых разнообразных теоретических изданиях[165].

Иногда эту деятельность называют «субверсивной» («подрывной), так как она помогает увидеть натяжки, фигуры умолчания и двойные стандарты, которыми полны теоретические тексты и, тем более, политические декларации, описывающие логику процессов в международных отношениях и тем самым их предопределяющую. В целом постмодернисты ведут ту же линию, что и представители критической теории, разоблачая и выставляя напоказ гегемонистскую природу Запада и его «тоталитарный» дискурс, призванного навязать свои интересы и ценности всем остальным обществам[166]. При том, что население Запада составляют несопоставимо меньшую часть человечества, и его культура не является самой древней или совершенной (если к культуре вообще можно применить оценочную шкалу).

Постмодернизм в МО чрезвычайно полезен для ТММ еще и для того, чтобы избавиться от предрассудков «эмпиризма», «верификации», «статической достоверности», «материальной наглядности» и т.д., которые характерны для остатков преодоленной веры эпохи модерна в самостоятельную онтологию объекта. На уровне философии науки и социологии идея того, что критерием научности является верифицируемость факта на практике, давно была отвергнута и заменена иными, более тонкими критериями -- в частности, фальсификационизмом (К. Поппер, И. Лакатос), то есть признанием научной той гипотезы, которую можно опровергнуть на основе рациональной системы доказательств. Другие эпистемологи говорили о «смене парадигм» (Т. Кун) или о «пролиферации гипотез» (П. Фейерабенд), как главных признаках научности. В МО эти философские разработка внедряются с опозданием, но постмодернисты восполняют этот недостаток, приводя саморефлексию специалистов в МО к должному уровню[167]. В постмодернисткой эпистемологии нет фактов, объектов или субъектов. Есть только процессы, алеаторные коды, структуры, сети, гибриды (Б. Латур) или ризомы (Ж. Делез). И все они могут организовываться либо вокруг оси воли к власти, либо расслабиться и быть предоставленными сами себе.

Вот здесь можно наметить одно качественное различие между постмодернизмом в МО и ТММ. Пока речь идет о критике западной гегемонии и воли к власти Запада, с разоблачением структур доминирования и установления неравенства на уровне дискурса и теоретизирования (письма), то обе теории идут рука об руку. ТММ полностью признает арсенал постмодернистской критики и заимствует из него базовые методы деконструкции. Деконструкция гегемонии полностью принимается. Различия начинаются там, где постмодернисты выдвигают свой альтернативный проект. Он чаще всего сводится к требованию отказа от воли к власти вообще, от любой иерархии и к обращению к всеобщему расслабленному хаосу, где полностью угасает и стирается любая иерархическая геометрия бытия, знаний, социума, политики, телесности, пола, производственных практик и т.д. Деконструируя власть Запада, постмодернисты стремятся в его лице низвергнуть принцип иерархии вообще. ТММ не разделяет этого пафоса, полагая, что деконструкция воли к власти Запада, чрезвычайно полезная для расчищения поля создания ТММ и, соответственно, для построения многополярного мира как такового, не ликвидирует волю к власти как явление, а вместе с ней и любую иерархическую геометрию мира, но релятивизирует эту волю, демонополизирует Запад в его претензии быть единственным носителем воли к власти и навязывать свое западное (сегодня -- либерально-капиталистическое) издание этой воли остальным обществам.

Западная воли к власти есть, и она, на самом деле, предопределяет структуру всего западного дискурса. В соответствии с этим организуется среда МО и ее теоретическое осмысление (даже точнее: осмысление организует эту среду через ее теоретическое осмысление). Но вскрыв и признав это, можно сделать вывод, отличный от постмодернистского. Не отвергая эту волю в целом, давайте ограничим ее естественными историческими и географическими пределами западной цивилизации, и в этих рамках поволим ей либо утверждаться, либо трансформироваться, либо сползать в сети и клубни турбулентного общества. Это выбор Запада. Но выбор иных цивилизаций – евразийской, исламской, китайской, индусской и т.д. вполне может заключаться в том, чтобы отстоять право культивировать свою версию воли к власти, построенную на основании исторических традиций, культур, религий, социальных особенностей и т.д. Православная, китайская, исламская или индийская воля к власти могут отличаться и друг от друга, и от европейской, и любая из них имеет все основания для того, чтобы укрепляться, видоизменяться, мутировать или распыляться. В каждой цивилизации у воли к власти может быть своя судьба. Освободившись от глобального влияния со стороны гегемонистского дискурса Запада и принуждения к его полному (до карикатуры) копированию, цивилизации получат огромную степень свободы поступить с автохтонными структурами воли к власти по своему собственному усмотрению. И в этом недолжно быть никаких заведомых универсалистских предписаний (в том числе и постмодернистских). Волю к власти можно принять или отбросить, это остается на усмотрение конкретных обществ. Но освободиться от одной гегемонистской воли к власти современного капиталистического Запада, необходимо.

               Релевантность феминизма для  ТММ

Феминизм в МО обладает большой методологической ценностью для ТММ в силу того, что демонстрирует как социологическая позиция (в данном случае гендерная) аффектирует теоретические конструкции. Особую ценность представляет собой stand point feminism, «ситуационный феминизм», наглядно демонстрирующий возможность радикального пересмотра социально-политических теорий, стоит только начать их построение с иной социологической отправной точки – в данном случае, из «ситуации» женщины, а не мужчины. В результате мы получаем совершенно особую теорию, имеющую с общепринятыми мало общего. Тем самым подрывается претензия на универсальность однобоких (здесь – маскулинистских) дискурсов.

ТММ предлагает повторить этот ход, поставив в основании теории не иной гендер, а иную цивилизационную идентичность. Это даст нам stand point civilizational appraoch – то есть «ситуационный цивилизационный подход». Если для западной цивилизации антропологический принцип Гоббса «человек человеку волк» может работать и лечь в основание дальнейших политологических конструкций, вплоть до концепции Левиафана, суверенитета, национального государства и анархии международных отношений, а может быть оспариваемым более гуманнной и пацифистской позицией Локка и Канта, то в контексте любой другой цивилизации, мы имеем дело с совсем иной антропологией, сопряженный с качественно иными базовыми представлениями о человеке и его природе. Например, в индуизме действует принцип «человек человеку бог», в православной этике  «ты больше, чем я», а в исламской религии -- «перед лицом Аллаха нет различия между одним и другим». Везде мерой вещей являются разные реалии, где-то все измеряется человеком, а где-то нет, и сам человек видится производным от иной субстанции (в например, в буддизме индивидуум есть случайный поток переплетенных дхарм и не имеет собственной природы и собственного «я», откуда буддистский принцип «анатман»).

Стоит встать на антропологическую точку зрения какой-то конкретной, но незападной цивилизации, и мы получаем совершенно новую концепцию государства, власти, общества, истории, международных и межгосударственных отношений и связей, отличающуюся от западной намного больше, чем мужской взгляд от женского в рамках самой западной цивилизации. Поэтому феминизм в МО может служить иллюстрацией социологического плюрализма стартовых позиций, который можно применить и в совершенно ином контексте.

Что же касается собственно требований феминисток расширить присутствие женского начала в теоретизации МО, то это как раз совершенно необязательно буквально воспроизводить в ТММ. Помимо того, что женский взгляд и мужской взгляд на мир существенно различаются в контексте одной и той же цивилизации (на что совершенно справедливо указывают феминистки, требующие эти различия изучать и учитывать), разные цивилизации по-разному конституируют гендерные пары – также на основе присущей только им уникальной антропологии. Например, лишение индусской женщины права взойти добровольно на жертвенный костер после смерти мужа (обряд сати), как это имеет место в законодательстве современной Индии, копирующей правовые кодексы западных обществ, вполне может рассматриваться как «ущемление прав индусской женщины», тогда как европейцам обоего пола этот обряд, скорее всего, внушит только ужас и отвращение. В разных цивилизациях семантическое содержание пола качественно различается, и вопрос о месте женщины в обществе должен решаться на основании локальных социальных традиций и устоев. Если феминистки борются против стремления мужчин выдать свои гендерные архетипы и установки за нечто универсальное, они должны были бы осудить в той же мере и стремление выдать за универсальные любые ценности, имеющие историческое и локальное происхождение – в том числе, и идею равенства полов, которая, в современном виде, является, безусловно, сугубо западным, модернистским и отчасти постмодернистским концептом.

               Релевантность исторической социологии для ТММ

Чрезвычайно актуален для ТММ метод исторической социологии в МО, так как он позволяет рассмотреть современную эволюцию всей системы международных отношений в исторической перспективе, а значит, расчищает горизонты будущего и делает возможным новое углубленное осмысление истории. Представители историко-социологической школы в МО критикуют классические теории за отсутствие у них исторического измерения. Это означает, что эти теории не уделяют должного внимания эволюции акторов, действующих единиц и руководящих принципов, предопределяющих взаимодействия между собой государств и обществ на разных этапах истории. Считая, что сегодняшнее положение дел так или иначе воспроизводит то, как было всегда, и проецируя на прошлое нынешнее статус кво (темпоцентризм и хронофетишизм большинство теорий МО), классические парадигмы в МО  закрывают возможность понять прошлое и обрекают будущее на повторение одних и тех же механических закономерностей. Утрата исторического чувства приводит большинство теоретиков МО к неадекватным прогнозам и анализам – ярким случаем чего стала полная неспособность неореалистов и неолибералов предсказать крах двухполярного мира и распад СССР буквально накануне того, как эти принципиальные события стали свершившимся фактом. Структура международных  отношений некогда была качественно отличной от той, что есть сейчас, и вполне вероятно, в ближайшем будущем станет качественно отличной от той, что существует сегодня. Чтобы предсказать и спроектировать будущее и понять прошлое, в сфере МО необходимы особые теоретические инструменты, которые и разрабатывает историческая социология.

Одну из версий такого историко-социологического подхода предлагают известные теоретики этого направления Б. Бузан и Р. Литтл[168]. Они вводят понятие «интернациональной системы» и прослеживают фундаментальные изменения этой системы на разных исторических этапах. Суть их теории такова:

Существует 4 «интернациональные системы».

§  преднациональная система (характерная для тех обществ, где еще нет никаких следов политической государственности – племена охотников и собирателей, ранние фазы аграрных производителей и т.д.);

§  классическая или античная система (соответствует городам-государствам, империям и первым политическим образованиям – эта система характерна для традиционного общества и продолжает существовать в течении тысячелетий вплоть до начала Нового времени в Европе);

§  глобальная интернациональная система (приходит на смену классической, основана на взаимодействиях суверенных национальных государств и характеризуется тем, что накладывает сетку национальных территорий на все обитаемое пространство планеты – отсюда ее глобальность);

§  постмодернистская интернациональная система (складывающаяся в результате глобализации и представляющая собой результат мутации предыдущей системы и диффузии структур  национальных государств).

При переходе от одной интернациональной системы к другой меняется практически все – главные акторы, структура взаимодействия между ними, интенсивность контактов и обменов, экономический уклад, политическое оформление власти, идеологии и т.д. При этом все исторические переходы происходят не одновременно и не мгновенно, а иногда растягиваются на тысячелетия и в разных частях мира протекают по-разному и с разной скоростью. Чтобы понять настоящий момент в международных отношениях необходимо поместить его в этот фундаментальный историко-социологический контекст.

Теория интернациональных систем важна для ТММ по двум причинам.

Первое: эта теория позволяет лучше понять, как стало возможным появление цивилизации в качестве претендента на главного актора в международных отношениях.

Второе: в ее контексте можно сосредоточиться на историческом и социологическом смысле того, какой станет постмодернистская система, ведь сегодня совершенно неясно, в каком направлении она будет эволюционировать дальше, более того, в отношении этого направления могут и должны вестись самые серьезные споры. Будущее не предопределено, оно открыто и делается теми, кто осуществляет выбор сегодня. Рассмотрим этот аспект несколько подробнее.

Если следовать универсалистскому и западоцентричному взгляду на историю, то переход к глобальной интернациональной системе представляет собой нечто «необратимое» и «справедливое» для всех обществ земли. Даже там, где они были включены в эту систему изначально в статусе европейских колоний, постепенно они получают независимость и обретают национальный суверенитет и независимость. Но так обстоит дело только на поверхности. Под тонкой пленкой модернизации политических систем в большинстве незападных обществ сохраняется совершенно иная социокультурная модель, как правило, соответствующая именно классической или античной интернациональной системе. Модернизация распространяется на верхние слои общества, большинство же остается в условиях общества традиционного. Поэтому получающие независимость бывшие колониальные общества лишь формально являются «современными» и, соответственно, полноценными акторами Вестфальской системы. В своей сути они как и прежде продолжают оставаться традиционными.

Именно этот фактор и проявляется тогда, когда рушится двухполюсный мир. Из-под тонкой пленки модернизации проступают контуры реального содержания многих социокультурных регионов. Здесь обнаруживается новое повышение значения и роли всех тех признаков, которые составляют отличительные черты именно традиционного общества – религия, этика, семья, этнос, эсхатология и т.д. Это и есть феномен «всплытия цивилизаций» («emergency of civilizations»), когда после обрушения структуры модерна (двухполярность) в условиях постмодерна (глобализация) поднимается континент премодерна (столкновение/диалог цивилизаций).

В терминах исторической социологии МО это описывается как обнаружение признаков классической интернациональной системы при переходе от глобальной интернациональной системы к постмодернистской. Глобализирующийся мир, намереваясь сделать решительный шаг вперед за пределы модерна и Нового времени, внезапно обнаруживает, что во многих  регионах мира модерн еще, оказывается, толком и не утвердился, а Нового времени пока там так и не наступило. И здесь возникает подозрение, что может быть, в этих незападных обществах модерн в его европейском и привычном для нас понимании вообще невозможен, а Нового времени не наступит никогда. Это и есть фактор цивилизации – с всем веером его премодернистских атрибутов. И если этот актор окажется достаточно сильным и устойчивым, то универсалистская и прогрессистская логика линейного понимания истории, свойственного Западу, будет опрокинута. ТММ в определенном смысле это и предлагает осуществить, перейдя от линейного понимания истории к циклическому, от всеобщего и единого времени человечества – к особым траекториям и маршрутам отдельных цивилизационных времен, переплетающихся друг с другом в сложном и требующим пристального внимания постоянно меняющемся узоре[169].

Отсюда можно сделать второй шаг, и рассмотреть постмодернистскую интернациональную систему, о которой говорят Бузан и Литтл, как открытый выбор между продолжением западоцентричной глобализации, но только с постоянным размытием вертикальной ориентации гегемонистского дискурса Запада, и многополярным проектом, в котором в дело вступают забытые, но снова пробуждающиеся от анабиоза структуры традиционного общества – т.е цивилизации, культуры, религии. Раз в контексте каждой интернациональной системы меняются смыслы, акторы, связи и структукры, то переход от глобальной системы к новой системе также предполагает сдвиги, сломы, смену идентичностей и парадигм. Не корректно применять к постмодернистской системе модернистские критерии, на глазах утрачивающих свою релевантность. А значит, смысловые горизонты той интернациональной системы, которая приходит на смену глобальной системе и условно пока определяется как «постмодернистская», остаются открытыми и проблематичными, а за формирование их может вестись напряженная и страстная борьба между различными сегментами человечества.

Это важный пункт ТММ: постмодерн в МО не является предрешенным и не означает перехода от одной приблизительной понятной структуры международных отношений к другой, тоже в целом представимой. Это, скорее, открытый процесс с неопределенным исходом, который может привести как одной модели миропорядка, так и к совершенной иной и отличной от первой по основным параметрам. Постмодерн может стать продолжением модерна, а может и выходом за его границы в сторону от магистральной логики его развертывания. Тот второй вариант постмодерна представляет собой шанс построения многополярного мира на основе цивилизационного плюрализма.

               Релевантность нормативизма для ТММ

Нормативизм в МО чрезвычайно удобен для «густого» анализа цивилизаций и структуры соотношений и связей между ними. Этот подход ставит в центре внимания исследование норм, ценностей, идей и идеалов конкретных обществ, с помощью чего достигается углубленное понимание того, как осмысляются основные темы международных отношений в разных странах и социальных контекстах. Такой нормативистский подход предполагает, что образы мировой политики осмысляются и интерпретируются каждым обществом в соответствии с его культурными установками (нормами). И эти нормы влияют на политическое руководство и иные центры, принимающие решения во внешней политике, так как они никогда не являются оторванными от остальной социальной среды, но связаны с ней и зависят от нее по внутриполитическим соображениям (вопрос легитимности). Даже если отдельные λ-индвидуумы и даже их совокупность не обладают компетенцией в сфере международных отношений и вопросах внешней политики, их совокупные представления вполне могут влиять на легитимацию правителя. Внешняя политика, таким образом, помещена в конкретный социокультурный контекст, и в этом контексте символы, предпочтения, установки и этнические комплексы играют важную роль.

Приоритетно изучая образы из области международных отношений (например, фигуру другого) и их резонанс в конкретном обществе, нормативисты подводят нас вплотную к составлению цивилизационной карты, где различные общества проецируют разные комплексы моральных критериев, этических оценок, императивов и правил на международную среду. Как это сопрягается с конкретной реальной политикой в каждом конкретном случае следует рассматривать отдельно, но при таком подходе вся сфера зона международных отношений становится не пространством применения силовых или экономических технологий или институциональных глобалистских инициатив, но полем символов и знаков, которые, к тому же, разные общества и культуры интерпретируют по-разному – в соответствии со своими ценностными комплексами.

Так, для ТММ открывается широкий простор символического анализа международных отношений на основе конкретных цивилизационных ансамблей, каждый из которых описывается через оригинальную картину норм и идеалов.

               Релевантность конструктивистской теории для ТММ

О значении конструктивизма для ТММ уже шла речь ранее. Важнее всего в этом подходе значение, которое уделяется теоретическим построениям, имеющим подчас определяющее значение в осуществлении того или иного проекта. Представления о мире аффектируют мир, и если не делают его таким, как он представляется, то по крайней мере придают ему некоторые качественные черты. Следовательно, система международных отношений есть в значительной степени результат конструирования в процессе развертывания теоретического поля МО как дисциплины.

Сами контруктивисты, в первую очередь, А. Вендт, предпочитают использовать этот метод в гуманистическом и неолиберальном ключе, указывая на то, как много в МО зависит от самоограничивающих формулировок или запрограммированных изначальными установками конфликтов. Вендт полагает, что анархию международных отношений можно осмыслить по разному – в духе, Гоббса (соперничество, готовность к войне), в духе Локка (конкуренция, мирное соперничество) и в духе Канта (солидарность, партнерство, объединение в общее гражданское общество). По Вендту, онтологически это одна и та же анархия, но ее гносеологическая оценка позволяет сконструировать на ее основании либо поле вражды, либо зону конкуренции, либо пространство тесного солидарного сотрудничества. Как мы сконфигурируем понимание реальности в международных отношениях, такой она, в конце и концов, и предстанет. Согласно конструктивистам, мы живем в том мире, который создаем мы сами. Николас Онуф формулирует это в названии своей программной книги «Мир, который мы сами и сделали» («World of Our Making») [170].

Но в контексте ТММ на основании конструктивистского понимания природы международных отношений  можно сделать заключение, отличное от в целом либеральной ориентации самих конструктивистов. Они хотят сделать мир «более гуманным» в духе соответствия тем ценностям, которые представляются им базовыми и само собой разумеющимися в контексте западной модернистской и, отчасти, постмодернистской культуры. Но это «мир, сделанный ими» --  «World of Their Making». Незападные цивилизации вполне логично предпочтут «сделать мир» в соответствии с их собственными установками и идеями, традициями и культурными пэттернами. Западный мир, претендующий сегодня на то, чтобы быть единственной и универсальной моделью мира, создан людьми Запада. Они же научились его деконструировать и конструировать заново. Эта практика является критически важной для ТММ. Но применять ее надо в ином контексте и для решения других задач. Осознав, что в лице норм, претендующих на самоочевидность и универсализм (технический прогресс, демократия, права человека, толерантность, гуманизм, рыночная экономика, свободная пресса и т.д.), мы имеем дело с проекцией только одной из цивилизаций, причем с чертами, присущими только одной исторической фазе этой цивилизации, мы будем способны легко локализовать западный дискурс, подвергнуть его деконструкции и освободить, тем самым, смысловое поле для конструирования иной реальности. Мир, созданный нами, а не ими,  может быть и должен быть только многополярным. И чтобы он стал таким, его остается только сконструировать.

Начинать надо с теории. Так как именно в пространстве репрезентаций и концептов коренятся истоки того, что затем мы начинаем воспринимать и переживать как реальность, данность и статус кво.

               Пример анализа многополярного мира в сравнении с постмодернистской интернациональной системой

Приведем пример того, как метод, предлагающийся теоретиками «интернациональных систем», мог бы быть применим к многополярности.

Предлагаемый анализ интернациональной системы сводится к выявлению следующих уровней[171]:

§  Система

§  Подсистема

§  Unit (основная единица)

§  Subunit (под-единица)

§  Индивидуум

И к рассмотрению отношений между ними в сферах:

§  военной,

§  политической,

§  экономической,

§  социальной,

§  амбиентальной.

Кроме того, в интернациональной системе выделяется

§  взаимодействие (бывает линейным или многоординатным – это определяет уровень интенсивности взаимодействия – по характеру чаще всего сводится к пяти типам – войны, союзы, обмены, заимствование, доминация);

§  структура (статичная модель организации unit в систему);

§  процесс (трансформация всех отношений по качественной шкале).

По Бузану/Литтлу постмодернистская интернациональная система характеризуется следующими особенностями:

§  расширение номенклатуры базовых единиц (units) (по сравнению с глобальной системой, где преимущественно действовали государства);

§   появление негосударственных акторов вплоть до новой единицы – кочевника асфальта (Э. Юнгер, Ж. Аттали), космополита полностью равнодушного к системе территориализированных иерархий;

§  еще более высокая интенсивность взаимосвязей;

§  возникновение новых сверхгосударственных пространств – информационного, торгового, культурного, сетевого, дистрибуторского, стилевого;

§  глобальное взаимодействие как дисперсия (дисперсия военно-политических базовых единиц  --  к торгово-экономическим единицам);

§  появление новых локальностей (регионализм).

Эта картина постмодернистской интернациональной системы, описываемая Бузаном/Литтлом, соответствует, в целом, глобалистскому видению и концептам транснационализма и неолиберализма.

Теперь опишем по той же методике многополярную модель.

Главной базовой единицей (unit) является цивилизация (полюс многополярного мира).

Эта единица входит в планетарную систему, основанную на межцивилазационном взаимодействии. С соседними цивилизациями складывается подсистема – каждый раз разная – в зависимости от того, какую цивилизацию мы рассматриваем. Здесь могут быть асимметричные ситуации.

На уровне под-единиц (subunits) мы встречаем целый спектр концептов, и их номенклатура может быть различной и асимметричной – частично иерархической, частично рядоположенной.

В постмодернистской системе в этом вопросе есть совпадение с многополярностью: и там, и там фиксируется рост значения локальных факторов и новый регионализм.

Так, среди под-единиц (subunits)  можно выделить доминантную социокультурную общность и миноритарные общности. Эти миноритарные общности могут соответствовать доминантным общностям в других цивилизациях, а могут быть уникальными.

Эти общности могут структурироваться по культурному, религиозному, этническому, территориальному или иному признаку, образую суперпозицию идентичностей. Каждая из этих  идентичностей может быть тождественной или отличной от доминантной общности, иметь или не иметь аналоги в других цивилизациях. В зависимости от того будут складываться и межцивилизационные отношения.

Появление новых или возрождение прежних общностей (религиозных, этнических, социокультурных и иных) является признаком многополярного мира.

Отношения между цивилизациями будут складываться  неравномерно в зависимости от того, какую под-единицу (subunit) мы рассматриваем. Связи с отдельными религиозными или социокультурными группами могут развиваться весьма интенсивно. Между доминантными группами цивилизаций, напротив, связи и обмены, скорее всего, будут осуществляться в довольно ограниченной сфере и при опосредовании специальных инстанций, на это уполномоченных.

Вместо повышения роли индивидуального актора, кочевника асфальта, напротив, многополярность предполагает сведение к минимуму индивидуальной идентичности в пользу разнообразного выбора асимметричных коллективных идентификаций и социальных статуарных наборов.

Техника как явление, претендующее на универсализм и культурную нейтральность, будет возвращена в свой изначальный историко-культурный контекст и осознана как специфический гаджет лишь одной из цивилизации, выражая собой ее гегемонистские претензии и ее этноцентрический импульс.

Сравнивая модели постмодернистской системы, предлагаемые историческими социологами в МО (и в целом совпадающие у транснационалистов, глобалистами и неолибералов) с моделью многополярного мира, мы видим фундаментальное различие в образе картин будущего. В одном случае (у обычных постмодернистов) мы имеем дело с транспозицией современного западного кода на все более и более распыленный индивидуальный уровень. Во втором случае, человечество рекомбинируется и регруппируется на основе холизма – коллективной идентичности, хотя структура этой идентичности, взаимодействия между собой отдельных групп и процессы, отражающие постоянное изменение в качестве этих взаимодействий, будут представлять собой динамичную картину, не сводимую ни к классической интернациональной  системе, ни к глобальной, ни к той, которую описывают представители исторической социологии в МО под названием «постмодернистской» (в ее неолиберальной и транснационалистской) версии.

При этом качественное семантическое изменение природы unit по сравнению с глобальной системой, где базовой единицей было национальное государство, в ТММ можно уподобить тому различию, которое существует между элементарной частицей классической физики и  фракталом (Б. Мандельброт) или петлей (в физике суперструн Э. Виттена). Цивилизация есть комплексная реальность с очень сложной и всякий раз уникальной геометрией и системой странных аттракторов. Поэтому и система межцивилизационных отношений, таких как войны, союзы, обмены, заимстввования и доминация, приобретут комплексный характер[172]. Межцивилизационная война будет чем-то принципиально иным, нежели войны между государствами – и по сути и по форме. Также чем-то иным будет союз цивилизаций или природа мирных договоров. Характер обмена, в том числе и экономического, будет определяться уровнем, где эти операции осуществляются – в цивилизации таковыми могут быть довольно разные инстанции и довольно разные группы (в отличие от статоцентричной концепции в классических парадигмах МО или атомарных индивидуумов/множеств в неолиберализме и неомарксизме).

И наконец, доминация одной цивилизации над другой также может носить амбивалентный характер: материальное превосходство не всегда будет означать превосходство когнитивное и гносеологическую гегемонию. И напротив, духовная доминация в отдельных случаях может сопровождаться отставанием в области развития материальной сферы. Многополярный мир оставляется все возможности предельно открытыми.

Из этого можно сделать важное заключение: многополярный мир это пространство предельно открытой истории, где живое участие обществ в создании нового мира, новой карты реальности не будет ограничено никакими внешними рамками, никакой гегемонией, никаким редукционизмом или универсализмом, никакими предустановленными и навязанными кем-то со стороны правилами. Такая многополярная реальность будет намного более сложной, комплексной и многомерной, чем любые постмодернистские интуиции.

Многополярный мир – это рукотворное пространство практически не ограниченной исторической свободы, свободы народам и общинам самим верстать свою историю.

               Власть (князь)  в ТММ

Рассмотрим несколько конкретных аспектов ТММ применительно к классическим темам, разбираемым в МО.

Важнейшим вопросом в МО является выявление инстанции, которая является носителем верховной власти, определяющей структуру поведения актора в среде международных отношений. Эта инстанция функционально называется «носителем суверенитета» или «князем» (по терминологии Н. Макиавелли[173]).

Базовой единицей (unit) в ТММ является, как мы видели, цивилизация. Соответственно, необходимо выяснить, как решается в таком явлении как цивилизация проблема власти и ее носителей, и соответственно, проблема суверенитета.

Этот вопрос не так прост, как может показаться на первый взгляд. Цивилизация, как мы видели, комплексное явление, математическое и геометрическое описание которого требует введения нелинейности. В этом принципиальное отличие цивилизации от национального государства, которое в Новое время ввело как строго рационализированную схематичную редукционистскую реальность, в таком качестве и осмысляемую в большинстве теорий МО. Лишь постпозитивистские теории МО стали постепенно релятивизировать эту линейную схему, доминирующую в реализме и либерализме, а также, с некоторыми существенными поправками, в марксизме. Нелинейность процессов и комплексность акторов в турбулентных моделях международных отношений постмодерна представляются намного более примитивными, упрощенными и предсказуемыми в сравнении с цивилизацией. Постпозитивистские теории, в любом случае, имеют своим концептуальным пределом индивидуумов (отсюда идеология прав человека), к математической сумме которых при всех обстоятельствах сводится вся система МО даже в самой смелой постмодернистской модели. Атомарный индивидуум составляет концептуальную опору как национальных государств, так демократий, как гражданского общества, так и постмодернистских множеств альтерглобализма. И во всех случаях этот атомарный индивидуум репрезентируется на основании западной антропологии, концептуализируется в свете классических модернистских и постмодернистских представлений. Иными словами, пределом сложности турбулентных систем является индивидуум как концепт, сконструированный по выкройкам западно-европейской социологии[174]. Соответственно,  все калькуляции вокруг проблемы носителя суверенитета, так или иначе, выстраиваются на основе этого концепта. Атомы могут складываться  самым причудливым и замысловатым образом, но всегда любая композиция сводима к дигитальному коду, поддающемуся статистическому расчету. Поэтому вопрос о власти и представительстве в классических и даже постпозитивистских теориях МО всегда приницпиально сводим к калькуляционной схеме: индивидуумы и группы индивидуумов могут делегировать власть своим представителям вплоть до суверенного правителя (индивидуального или коллективного – президента, премьер-министра, правительства, парламента и т.д.) или, напротив, опускать эту власть все ниже и ниже – на средний уровень (субсидиарность федералистских моделей, местное самоуправление) или даже еще ниже, вплоть до собственно индивидуального уровня (проект электронного референдума всех граждан через прямое он-лайн участие -- в ультрадемократических утопиях планетарного гражданского общества). Какой бы ни была инстанция суверенитета, она высчитывается и определяется на основе индивидуума –как специфически западного базового социологического и антропологического концепта[175]. Власть есть явление человеческое и индивидуальное.

Но плюрализм цивилизаций выбивает почву из под такой концептуализации. Дело в том, что разные цивилизации оперируют с разными антропологическими конструктами, большинство из которых не разлагаются на атомарных индивидуумов или, иначе, атомарные индивидуумы не являются неразложимыми (атомарными) или автономно содержательными. В разных цивилизациях человек может быть кем угодно, но только не самостоятельной самотождественной единицей. Чаще всего он представляет сбой осознанную и эксплицитную функцию от социального целого (на этом принципе основана собственно социология Э. Дюркгейма и его последователей,  культурная антропология Ф. Боаса и его учеников, а также структурализм К. Леви-Стросса). Соответственно, структура власти и ее формализация в каждой отдельной цивилизации отражает специфику организации холистского ансамбля, которая может качественно отличаться в каждом конкретном случае.

Кастовый принцип индуизма имеет мало общего с исламской религиозной демократией или китайским ритуализмом. Кроме того, одни и те же цивилизационные основы могут давать различные концептуализации власти в ее отношении к обществу и отдельным людям. В христианской цивилизации мы видим (как минимум) две полярные средневековые модели нормативного государства – симфония властей и цезаре-папизм Византии (отголоски чего до сих пор ясно ощущаются в православных странах, и особенно в России) и августиновский, в духе учения о «двух градах», принцип папо-цезаризма, свойственный католическому Западу. После Реформации к этому добавился широкий спектр протестантских концептуализаций природы власти – от лютеранской монархии до профетически-либерального кальвинизма и эсхатологического анабаптизма.

Поэтому заведомо следует рассмотреть власть в контексте цивилизации как фрактальное нелинейное явление, отражающее самобытную геометрию каждого конкретного социального «холоса».

Конечно, кто-то в цивилизации должен принимать решение в вопросах, связанных с межцивилизационными отношениями – в частности, о мире и войне, союзе и его расторжении, о сотрудничестве и обмене, о запретах, квотах и тарифах и т.д. Можно назвать это стратегическим полюсом цивилизации. Эта инстанция является условной и выводимой чисто умозрительно, как умозрительное пространство, где концентрируются решения, затрагивающие в той или иной степени сферу международных отношений. Этот стратегический полюс и есть полюс многополярного мира, поскольку мир цивилизаций открывается как многополярный именно за счет пересечения интересов или оформления конфликтов, проходящих через инстанцию полюса.

Стратегический полюс должен наличествовать в любой цивилизации. Его наличие и делает мировую систему многополярной, но его место и его содержание, а также его структура и связь с другими уровнями власти в каждой цивилизации могут  быть уникальными и не похожими ни на что другое.

Примером оной из таких комплексных систем является модель принятия решений в современном Иране, где объем суверенитета пропорционально разделен между светской властью президента и духовными структурами аятолл. В Саудовской Аравии меджлис, аналог парламента, представляет собой площадку для консенсусных решений трех доминирующих в этом обществе сил: многочисленной королевской семьи, духовных авторитетов салафитского ислама и представителей наиболее значимых бедуинских племен. В современном Китае совокупность политических и экономических интересов этой своеобразной страны при выходе в область международных отношений жестко контролирует и регламентирует Компартия. В Индии баланс фасадного светского парламентаризма и имплицитной кастовой системы создает многоуровневую модель принятия наиболее важных решений. В России вполне устойчив едва прикрытый демократическими процедурами западного образца патерналистский авторитаризм.
Все эти реальные формы организации стратегического полюса считаются по западным меркам «аномалиями», подлежащими «европеизации», «вестернизации», «модернизации» и «демократизации», а затем и ликвидации в общей системе глобального гражданского общества. Но этот проект представляется сегодня все более утопичным даже самым последовательным апологетам планетарной демократии. В этом отношении показательно изменение взглядов Ф. Фукумы в последние годы, когда он признал, что его ожидания скорого «конца истории» были явно поспешными, так как на пути глобализации и создания планетарной либерально-демократической системы стоит еще слишком много с трудом преодолимых препятствий для того, чтобы можно было «положить конец истории» в ближайшем будущем[176].

При принятии модели многополярного мира системы власти, коренящиеся в цивилизационных особенностях традиционных обществ, утратят необходимость скрывать себя под поверхностно принятыми и двусмысленными западными демократическими стандартами. Поэтому стратегический полюс цивилизации может вполне открыто провозгласить себя, признав эксплицитно себя тем, то, чем он и так имплицитно является в большинстве незападных обществ. Но только вместо того, чтобы испытывать за это «угрызения совести» перед лицом недостижимого западного образца (выдаваемого за «универсальную норму»), цивилизации получат возможность институционализировать свои особые модели власти в соответствии со своими традициями, историческим состоянием обществ и волеизъявлением тех социальных инстанций, тех выразителей культурного «холоса» цивилизации, которые в них считаются наиболее авторитетными и правомочными для подобных действий.

Цивилизационный плюрализм ТММ совершенно не настаивает на ликвидации демократии там, где она есть или на том, чтобы препятствовать ее появлению и созреванию там, где ее нет или она слаба и номинальна. Ничего подобного. ТММ не является заведомо антидемократической. Но она не является и нормативно демократической, так как ряд цивилизаций и обществ вообще не считают демократию в ее западном издании ни ценностью, ни оптимальной формой социально-политической организации. Если так считает общество и если это имеет обоснование в цивилизационном укладе, то это надо принять как факт. Сторонники демократии могут бороться за свои идеалы и взгляды, как им вздумается. Они могут выиграть, но могут и проиграть. Всё это --вопросы, решать которые предстоит внутри цивилизации без оглядки ни на какие бы то ни было укоряющие или подбадривающие взгляды или недовольные реакции извне.

Поэтому стратегический полюс, который должен существовать в силу полицентричного характера многополярного мира, не может иметь однотипного политического содержания – аналогичного понятию национального государства в Вестфальской системе. Эта система строилась на оптимистической уверенности в универсальности человеческого разума, под которой, как позже выяснилось, понималась весьма специфическая рациональность европейского человека Нового времени, высокомерно и заносчиво принятого за «трансцендентальный разум» вообще. Европейская рациональность Нового времени, стремительно изживающая себя сегодня, оказалась пространственно локальным историческим моментом, не более того. С постепенным осознанием этого связан и постмодерн в целом, и эрозия Вестфальской системы, в частности.

ТММ не предлагает нового универсализма в области определения того, кто нормативно должен являться носителем власти в новых базовых единицах (units) многополярного мира. Но и не впадает в хаотический экстаз полуживотного ризоматического иррационализма постструктуралистов. Цивилизации как структуры, как языки имеют все основания для развертывания своих особых моделей рациональности, иерархическая симметрия которых, предопределяющая структуру властных отношений и, соответственно, политическое устройство общества (которое есть не что иное как калька философской парадигмы, что ясно показано уже у Платона и Аристотеля), могут быть любыми.

Поэтому вопрос о власти в многополярном мире решается следующим образом. Извне мы намечаем в каждой цивилизации стратегический центр, который выступает субъектом диалога в международных отношениях. Этот стратегический центр есть формализации цивилизации и ее метонимическая аббревиатура в системе многополярности. Но ее структура и ее содержание, ее соотношение со внутренними пластами и этажами общества, объемы ее полномочий и характер легитимации -- все это может качественно и фундаментально варьироваться. Многополярность запрещает оценивать эту легитимацию извне, то есть выносить суждение относительно содержания власти в цивилизации, отличной от той, к которой принадлежит наблюдатель. Поэтому концепт стратегического центра остается вполне конкретным вовне в сфере международных отношений, но совершенно произвольным внутри и может быть сконфигурирован в соответствии с культурными кодами каждого отдельного общества на основании свойственной ему и только ему социальной и политической антропологии.

Можно назвать этот принцип ТММ «плюральность князя».

               Решение

Подобный фрактальный подход является базовой установкой ТММ в отношении всех других классических тем МО, связанных с суверенитетом, легитимностью акторов, легальностью процедур в международных отношениях и т.д. Во всех случаях правильным ответом будет обращение к уникальной социальной и культурной специфике каждой цивилизации – при отсутствии какой бы то ни было априорной проекции. ТММ требует от теоретика  максимальной цивилизационной апперцепции – то есть способности рефлектировать собственную принадлежность к той цивилизации, от лица которой осуществляется анализ международных отношений, а также проникновения в ценностную цивилизационную систему изучаемой цивилизации. Здесь в полной мере релевантны требования, предъявляемые к культурным антропологам, намеривающимся исследовать то или иное архаическое общество. Для этого необходимо

§  знание языка,

§  включенное наблюдение,

§  мораторий на поспешные выводы и моральные сопоставления чужого со своим,

§  отсутствие предвзятых мнений и предрассудков относительно исследуемой культуры,

§  искреннее намерение проникнуть в то, как члены данного общества сами понимают и интерпретируют окружающий их мир, социальные институты, традиции, символы, ритуалы и т.д.

Все это прекрасно систематизировано и обосновано Ф. Боасом и его последователями[177].

ТММ требует от политолога международника навыков социальной и культурной антропологии, без которых ни одно его заключение относительно политических структур той или иной цивилизации и соотношения этих структур между собой не будет иметь валидности и научной ценности.

Плэтому прикладные вопросы, сопряженные с проблемой суверенитета, его носителя и его структуры требуют предварительно углубленного осмысления цивилизационного поля.

В качестве удобной формализации для точной фиксации того, где конкретно располагается стратегический полюс в цивилизации, может быть использована процедура, предложенная К. Шмиттом для определения суверенитета. «Суверенен тот, кто принимает решение в условиях чрезвычайного положения[178]», утверждает он. Чрезвычайно положение – это ситуация, когда правовой кодекс, отвечающий за упорядочивание вопросов правления в обычных типовых обстоятельствах, перестает действовать и не способен служить опорой для выбора того или иного поведения, предполагающего включенность в него значительной группы людей и масштабные социальные последствия. Это определение К. Шмитта является удобным инструментом для локализации центра власти в проблематичных исторических условиях. Если пользоваться этим критерием, то как только мы видим принятие решения в чрезвычайных обстоятельствах, то и обретаем автоматически локализацию полюса суверенитета. Тот, кто принимает решение в чрезвычайных обстоятельствах, тот суверенен даже в том случае, если у него не хватает легальности или легитимности с чисто правовой точки зрения. И наоборот, тот, кто не принимает решения в чрезвычайных обстоятельствах, тот несуверенен, даже при наличии у него формальной легальности и легитимности.

Так появляется конкретный параметр для определения местонахождения суверенной инстанции практически в любой политической системе – и там, где власть действует открыто и прозрачно (potestas directa) и там, где она действует косвенно и тайно (potestas indirecta)[179]. Поэтому в цивилизации при естественной для нее неопределенности и комплексности социальных слоев внутри общего контекста, месторасположение суверена, князя, определяется через фактическую локализацию источника принимаемых решений, а не наоборот. Кто решает в чрезвычайных обстоятельствах, тот и князь, тот и является носителем суверенитета.

Это замечание относительно решения позволяет отнестись к цивилизации как к системе, открытой для истории и насыщенной мощной экзистенциальной энергией. В какой-то момент любой цивилизации в стихии многополярного мира приходится принимать решение. И всякий раз инстанция этого решения может теоретически всплывать в различном сегменте цивилизации. Это чрезвычайно усложняет структуру международного права, делает ее отчасти спонтанной и «окказионалистской» (ad hoc). Но вместе с тем, это освобождает естественную и наполненную внутренней силой, potestas, стихию исторического бытия от необходимости постоянно взламывать быстро остывающую систему легальных нормативов, превращающихся в ограничения и стесняющие ток живой и непредсказуемой истории.

Здесь понятие хаоса международных отношений, наличествующее и в классических парадигмах, является вполне уместным и релевантным. Хаосом среда международных отношений в контексте ТММ является в той мере, в какой она позволяет решению манифестироваться в любой точке цивилизации – предсказуемой или нет. Канализация решения и обуздание его стихии, формализация и легитимация власти – все это внутреннее дело каждой цивилизации. Но теоретически  следует рассматривать суверенитет не как правовое уложение, а как функцию от самого факта решения, принятого в чрезвычайных обстоятельствах. В таком случае стратегические полюса цивилизаций будут постоянно иметь дело с серией спонтанных вызовов, и драма истории обретет насыщенный, органический и динамичный характер – в отличие от той рутины, военной или пацифистской, в которую превратились международные отношения в Вестфальскую эпоху или в условиях двухполярного мира, и печальным апогеем чего является слабовольные утопии глобализации.

Точка принятия решения в чрезвычайных обстоятельствах -- это концентрация исторического духа; не дисперсия анатомических пожеланий и простейших инстинктов, но движение по вертикали интенсивного исторического процесса.

                 Элита и массы

Практически тоже самое можно сказать относительно социальной стратификации цивилизаций и выделения в них высших и низших классов, элиты и массы, по В. Парето. Геометрия социального верха и социального низа в каждой цивилизации может варьироваться. Холизм незападных цивилизаций может быть кастовым, сословным, теократическим, этническим, монархическим, демократическим, смешанным – каким угодно. Теоретически каким угодно может стать и западное общество, хотя на основании эмпирических наблюдений можно предположить, что оно сохранит и в будущем свои индивидуалистические и либерально-демократические установки и тенденции  к дисперсии социального тела в сторону атомизации и гражданского общества. И это полное право Запада -- организовывать свое общество в соответствии с собственной волей. Демократизация и дисперсия властных полномочий, однако, не отменяет принципиально классового неравенства и огромного зазора между сверхбогатой элитой и всеми остальными гражданами. Поэтому классовое неравенство, в ХХ веке старательно прикрываемое ростом среднего класса, который в последнее время резко затормозился, в свою очередь, конструирует элиты и массы Запада в духе тех иерархий, которые подробно описаны и раскритикованы марксистами. Элиты и массы Запада формируются по классовому критерию. Запад считает это «нормальным» и «справедливым», а остальные формы иерархизации отвергает как «негуманные», «варварские» и «недемократические».

В отношении своего общества Запад имеет все основания принимать любые политические решения. Но в отношении незападных обществ в многополярном мире, компетенции морального судьи у Запада исчерпываются. Люди европейской культуры Нового времени считают, что материальное неравенство «справедливо», а социальное нет. Представители других цивилизаций, например, индусской, придерживаются совершенно иного мнения. Логика «дхармы» и законы «артхи» приводят индуса к справедливости совершенно иного рода: справедливо следовать традиции, в том числе кастовой, и несправедливо ее нарушать. Благородный бедняк, исполняющий карму, перерождается в высшем мире. Нерадивый богач имеет все шансы перевоплотиться в свинью. И это справедливо. А вторжение западных критериев в структуры традиционного общества, есть верх несправедливости и типично колониальная и расистская в своих корнях практика.

Также несправедливым для мусульман является взимание банковского процента (так как время принадлежит Аллаху, и деньги не могут порождать деньги во времени – это кощунство и святотатство, посягательство на прерогативы Господа миров). При этом стратификация исламского общества может представляться неприемлемым индуистам, а китайцы-конфуцианцы могут распознать в буддизме «завуалированный анархизм» и «асоциальность».

Элиты и массы, верхи и низы есть в любой цивилизации. И они имеют свои функции в общем целом социального тела в соответствии с нормативной конфигурацией этого тела. В некоторых случаях они могут оказывать влияние на внешнюю политику и выступать в роли «компетентных групп» (в отличие от уверенности классических реалистов в том, что λ-индвидуум, представитель массы, обладает нулевой компетенцией в международных вопросах). В других случаях не могут, и тогда их доля влияния на международные отношения ничтожна. Но этот вопрос снова зависит от случая рассматриваемой конкретной цивилизации. Ни неолиберальные концепты относительно неуклонного и гарантированного роста компетенции масс в международных отношениях, ни реалистский скепсис на этот счет, не применимы в качестве  норматива в ТММ.

Социальная стратификация обществ в рамках цивилизации не является международной проблемой, не имеет универсальной формы и дисконтируется через стратегический центр цивилизации, каким бы причудливым образом он ни был бы составлен: правительство, парламент, император, правящая партия, союз духовных лидеров и т.д. Легитимным этот центр делает само социальное тело, цивилизационный холос.

               Диалог и война цивилиазций

Теперь опишем в общих чертах, как ТММ рассматривает проблему войны в МО. Война это свойство человеческой истории и постоянно встречающееся в ней событие. Более того, согласно общепринятой концепции, именно войны и революции делают историю историей. Практически все известные государства были созданы воинами или возникли в ходе военных походов. Воины же положили основу практически всем существующим исторически элитным группам. Война, по Гераклиту, «есть отец всех вещей, в одних она обнаруживает богов, в других – людей, в одних – рабов, в других – свободных». Полис, как государство, и политика, как управление полисом, всегда были тесным образом сопряжены со стихией войны и по внутреннему устройству, и в отношении главной задачи обеспечения безопасности, и с точки зрения перспектив завоевательных походов на того или иного внешнего противника.

Стремиться к прекращению войн все равно, что стремиться к упразднению истории или исчезновению человека и человеческого общества. Минимализировать риск войны или вообще избавиться от него  может быть задачей определенных культур, социальных или гендерных типов (женщины не склонны к стихии войны и рассматривают ее чаще всего как катастрофу и чисто негативное явление). Но наблюдение за историей человеческих обществ показывает, что мир, как и война, являются чередующимися циклически явлениями, сменяющими друг друга в определенной последовательности, какими бы короткими или длительными ни были бы интервалы.

Поэтому ТММ не исключает возможности войны (столкновения) между цивилизациями, но при этом не считает, что это является единственным возможным сценарием.

Здесь следует обратиться к концепции диалога. Диалог это по-гречески «разговор, осуществляемый с кем-то другим», где высказывание передается (δια- от одного к другому ). Диалог может выражаться в словах, но может и в жестах. И слова и жесты могут быть мирными или агрессивными, в зависимости от ситуации. Диалог может жестким. В конце концов, война также может быть формой диалога, в ходе которого одна сторона в жесткой форме что-то сообщает другой.

Диалог совсем не обязательно предполагает равенство говорящих. Сама структура человеческого языка иерархична, и поэтому произнесение фраз в диалоге вполне может носить характер развертывания воли к власти или стратегии доминирования. Это еще раз подтверждает, что войну также можно рассматривать как диалог.

В ТММ между цивилизациями по умолчанию развертывается именно диалог, который можно рассмотреть в двух экстремумах – мирный диалог и немирный диалог. Но в любом случае речь идет именно о сообщении, об общении одного и другого, о коммуникации, а соответственно, о социализации цивилизации или нескольких цивилизаций одновременно в общей системе международных отношений. Диалог цивилизации ведут между собой постоянно. Подчас он занимает целые тысячелетия, на протяжении которых народы, культуры и религии смешиваются друг с другом, переплетаются, сближаются, поглощают друг друга, разделяются и удаляются друг от друга и т.д. Поэтому нельзя начать диалог между цивилизациями и нельзя его прекратить. Он и так ведется сам по себе, и всю человеческую историю можно рассмотреть как такой непрерывно длящийся диалог.

Но цивилизация становится главным актором международных отношений лишь в определенных ситуациях. Согласно ТММ, сегодня мы живем именно в такой ситуации, а следовательно, структура диалога цивилизаций требует, в свою очередь, нового осмысления и повышенной рефлексии. Этот диалог именно сегодня нуждается в формализации. Как, о чем и для чего ведут между собой диалог цивилизации?

Диалог цивилизаций есть конституирование базовой пары идентичностей – мы и они, что является неотъемлемым свойством любого общества. Общество способно осознать себя как себя только перед лицом другого общества, осознанного как другое. Так как цивилизация является максимально сложной системой общества, состоящего, в свою очередь, как из иерархических, так и рядоположенных слоев и пластов, то степень этой цивилизационной рефлексии относительно своей идентичности требует особого инструментария, качественно намного более сложного, нежели модели и процедуры идентификации иных базовых единиц. Цивилизационная идентичность и для утверждения самой себя, и для противопоставления себя другому, и соответственно, для формирования образа другого, требует в наивысшей степени усложненной рефлексии. Этот уровень, как правило, выражается в особой философии или теологии, духовной традиции, сконцентрированной в интеллектуальных элитах, но по касательной расходящейся на все слои общества вплоть до самых его глубин. То, что является философией или теологией для элит, становится типичными видами ментальности, психологией и усредненным культурным типом для масс. Но на всех уровнях -- от острого осознания философских овнов до самых инерциальных и неосознанных ментальных и психологических клише, через исторические события, политические реформы, достижения искусства и науки и хозяйственные практики --  идентичность цивилизации утверждается и, утверждаясь, как таковая, обязательно  контрастирует с идентичностью других соседних цивилизаций. Это и есть диалог цивилизаций: постоянное сравнение своего и чужого, обнаружение общих свойств или, напротив, различий, обмен отдельными элементами, отвержение других, вскрытие смыслов или  семантические сдвиги, искажающие элементы другой цивилизации. В определенных случаях наличие другого становится основанием для войн. В других – диалог развивается мирно и конструктивно.

Цивилизации ведут между собой диалог о постоянно переопределяемом балансе своего и чужого, идентичности и инаковости. Этот диалог не имеет никакой конечной цели, так как не ставит перед собой задачи убедить другого в своей правоте, и тем более, в принятии образа другого как нормативного для себя (хотя в некоторых случаях – крайней экспансии и напротив, крайней пассивности) могут быть и такие сценарии. Но смысл заключается не в достижении цели, а в наличии самого диалога, который в условиях открытого исторического процесса всегда облекает себя в череду исторических событий, вспыхивающих в разных сферах – от религиозных и политических реформ, появления новых философских теорий до народных волнений, династических переворотов, военных походов, циклов экономического подъема и упадка, новых открытий, экспансий и сжатий, этнических передвижений и т.д. В диалоге участвует вся многоуровневая структура цивилизации, и он ведется на всех ее этажах.

Однако формализуется этот диалог в интеллектуальной элите, которая способна емко отрефлектировать, определить параметры как своей идентичности, так и идентичности другого. В значительной степени, она и конфигурирует образ другого, наделяет его теми или иными чертами, корректно или некорректно разгадывает семантические блоки той цивилиазции, с которой находится в состоянии диалога.

При повышении уровня формализации цивилизации существенно возрастает и роль интеллектуальной элиты, которая становится носителем диалога цивилизаций не просто по инерции, но по своей функции. И эта функция приобретает важнейшее международное измерение, так как от структуры диалога цивилизаций зависит напрямую сама структура международных отношений в многополярном мире. Если стратегический полюс есть инстанция принятия решений и точка суверенитета цивилизации, то содержательный смысловой центр цивилизации сосредотачивается в ее интеллектуальной элите, которая в условиях многополярности резко повышает свой статус в области международной жизни. Эта элита уполномочивается насыщать многополярность смысловым содержанием и развертывать содержательные процессы, конститутивные для среды международных отношений, а следовательно, для истории человечества.

В диалоге цивилизаций интеллектуальная элита должна осуществлять дисконт всех стальных факторов – экономических, технологических, материальных, ресурсных, логистических и т.д. Знак, образ, концепт, философская теория, теологическая экзегеза представляют собой главное синтетическое послание от одной цивилизации к другой. И от того, каким будет это послание в каждом отдельном случае, во многом будет зависеть изгиб мировой истории – война или мир, конфликт или сотрудничество, упадок или взлет.

Диалог, о котором идет речь, не может быть сведен к конкуренции, к установлению гегемонистских отношений, к убеждению одних в своей правоте других и т.д. Диалог цивилизаций это нередуцируемое фрактальное поле свободной и спонтанной истории, непрограммируемой и непредсказуемой, так как будущее в таком случае рассматривается как конструируемый горизонт мышления и воления. Мышление относится к зоне компетенции интеллектуальной элиты цивилизации, воление – к стратегическому полюсу и точке решения. Вместе оба эти начала составляют голограмму цивилизации, ее живое символическое средостение, солнечное сплетение цивилизационных нервов.

Не власть, не хозяйство, не материальные ресурсы, не конкуренция, не безопасность, не интересы, не комфорт, не выживание, не гордость, не агрессивность являются базовой мотивацией исторического бытия цивилизации в условиях многополярного мира, но именно процесс духовного диалога – который на любом повороте и в при любых обстоятельствах может приобрести как позитивный и мирный, так и агрессивный и воинственный характер. «Духовные битвы, как писал А. Рэмбо в «Сезонах в аду», столь же жестоки, как человеческие сражения»[180]. Очевидно, что современная западная цивилизация устала от истории и больше не вдохновляется высокими горизонтами ее свободы. Отсюда и стремление как можно быстрее с ней закончить, закрыв исторический процесс. Но специфика ТММ в том и состоит, чтобы открыть отвоевать возможность смотреть на мир, на время и эпоху не только глазами Запада, а это значит, что диалог цивилизаций осмысляется не как нечто механическое, рутинное и ставящее перед собой только одну цель – «чтобы не было войны», но как нечто насыщенное, живое, непредсказуемое, напряженное, содержательное, рискованное и с открытым и неизвестным финалом.

               Дипломатия: антропология и традиционализм

В классических теориях МО выделяется специальная группа уполномоченных лиц, которые занимаются планированием и реализацией внешней политики государства. Речь идет о дипломатическом корпусе. Значение его в международных отношениях очень велико, так как от компетентности и эффективности дипломатов в значительной мере зависит вся структура международных отношений. Не дипломаты определяют внешнеполитический курс. Это решение, как правило, находистя на уровне главы государства или иного руководящего органа. Но дипломатический корпус претворяет решения в жизнь, и от того, с каким искусством дипломаты справляются с поставленной задачей, часто в международных отношениях зависит очень и очень многое. Потому в Вестфальской системе занятие дипломатией предполагало специальную подготовку, знакомство с различными странами и национальной психологией, особые навыки поведения и манеру переговоров. Чаще всего дипломаты представляют собой элиту общества и рекрутируются в высших слоях.

Многополярность выдвигает к дипломатическому корпусу дополнительные требования. Межцивилизационные отношения сводятся к диалогу. И в мирное время этот диалог получает свою наибольшую формализацию в действиях именно дипломатического корпуса, представляющего одну цивилизацию перед лицом другой. Поэтому дипломатия в контексте ТММ приобретает новое качественное измерение: на нее возлагается миссия искусного ведения межцивилизационного диалога. Мы видели выше, что в ТММ за такой диалог ответственна интеллектуальная элита цивилизации. Соответственно, дипломатический корпус должен быть интегральной частью этой элиты. Принадлежность к интеллектуальной элите предполагает глубокую степень рефлексии относительно идентичности собственной цивилизации, включая все ее многомерные и разнообразные слои и нелинейные закономерности. Поэтому представитель интеллектуальной элиты по определению должен отличаться незаурядными навыками в области философии (или/и теологии). Это требование целиком и полностью распространяется и на дипломатов. Но при этом от дипломатов, выступающих от имени цивилизации, требуется и еще одна компетенция. Это способность понять структуру другой цивилизации, с которой данная вступает в диалог, а соответственно, освоить или создать заново корректную систему перевода (пусть приблизительного) смыслов из контекста одной цивилизации в контекст другой. Кроме рефлексии своей идентичности, дипломат многополярного мира должен обладать способностью охватывать и иную идентичность, проникать в нее на критически важную для взаимопонимания глубину. Для этого требуется владение особой топикой, которая могла бы быть апроксимативно общей для самого разного цивилизационного контекста.

В этой связи надо сразу отбросить западный гегемонизм, претендующий на универсальное объяснение основных социальных, политических и мировоззренческих установок (на базе критериев и норм самой западной цивилизации). Западные версии гуманитарных дисциплин (философии, истории, социологии, права, политологии, культурологии и т.д.) насквозь пронизаны этноцентризмом и стремлением к эпистемологической гегемонии. Поэтому ссылка на эту базу заведомо выводит нас их контекста многополярности, и при видимом удобстве обращения к проработанным западным систематизациям культур и философий, этот самый простой путь оказывается самым долгим и ведущим в никуда, то есть неприемлемым. Его следует отбросить как заведомо непригодный для формирования дипломатического корпуса многополярного мира.

Лишь на периферии западной науки и философии можно найти некоторые методики и теории, которые могли бы послужить важным концептуальным подспорьем для воспитания профессиональных участников диалога цивилизаций. В первую очередь, это культурная и социальная антропология[181], представители которой разработали методики изучения архаических обществ, поставив перед собой цель заведомо избавиться от проекции западоцентричных теорий на социальные объекты исследования. Антропологи разработали систему правил, позволяющую максимально приблизиться к жизненному миру незападных обществ, выяснить структуры их символических и мифологических представлений, разораться в сложным и не лежащих на поверхности таксономиях (часто резко контрастирующих с привычными для западного человека систематизациями). При этом в рамках западной науки антропологические методы применяются почти исключительно к бесписьменным культурам, предоставляя анализ более сложных обществ (собственно, цивилизаций) классическим дисциплинам – философии, истории, социологии, религиоведению и т.д.

В контексте многополярного мира данный антропологический подход может быть с успехом применен к исследованию цивилизаций. И если строго соблюдать правила культурной антропологии, мы имеем шанс получить специалистов и интеллектуалов, по настоящему независимых от эпистемологической гегемонии Запада, и при этом способных глубоко постичь цивилизационные коды, отличные от своих собственных и деконструировать идентичности и комплексы идентичностей, им свойственные.

Дипломатия в ТММ должна быть жестко привязана к антропологии, и дипломатические компетенции должны основываться на искусном владении базовыми навыками антропологического праксиса.

Вторым способом систематизировать межцивилизационную дипломатию в условиях многополярного мира является традиционалистская философия[182]. Большинство существующих сегодня цивилизаций представляют собой разновидность традиционных обществ с относительно неглубокой степенью модернизации. А в традиционном обществе религия, сакральное, символ, ритуал и миф играют, как известно, решающую роль. Различные религии основываются на собственных оригинальных теологических комплексах, которые либо несводимы к другим комплексам, либо сводимы, но с огромными натяжками искажающими изначальный смысл. Попытки построить синкретические модели для облегчения межконфессионального диалога ни к чему не приведут, так как немедленно столкнутся с противостоянием консервативной ортодоксии и вызовут только волну протеста в самих цивилизациях. Поэтому ни секулярная (западная) база, ни религиозный синкретизм не могут быть взяты за основу дипломатической практики в области межконфессионального общения, к которому в значительной мере будут сводиться наиболее значимые и важные аспекты диалога цивилизаций.

В такой ситуации есть только один выход: взять за основу философию традиционализма (Р. Генон, Ю. Эвола, М. Элиаде и т.д.), которая представляет собой проект выявления семантической карты, общей для традиционного общества как такового – особенно в его оппозиции секулярному, западному обществу эпохи модерна[183]. Но и само это секулярное общество Запада, анализируется традиционалистами с позиций общества традиционного[184], что делает такой метод оптимальным для большинства цивилизаций.

Полноценный и семантически корректный диалог между цивилизациями можно выстроить только на основании традиционалистской философии.

Выделив главные направления многополярной дипломатии, мы получаем теоретическую основу для ее становления. Остальные компетенции – знакомство с технологическими условиями другой цивилизации, военно-техническими и стратегическими аспектами, демографией, экологией, социальными и миграционными проблемами, и т.д. -- естественно, входят как необходимое условие в подготовку профессиональных дипломатов. Но диалог цивилизаций предполагает, в первую очередь, установление канала корректной передачи смыслов. Без этого канала весь комплекс технических знаний будет лишен солидной базы и представлять собой бесполезное или искаженное знание. Не вопросы мира и войны, торговли или блокады, миграции или безопасности, экономических санкций или торгового оборота  должны стоять во главе дипломатии многополярного уклада: но вопросы смысла философии, циркуляции идей (в платоновском смысле). Поэтому дипломатия должна превратиться в своего рода сакральную профессию. 

               Экономика

По правила современного дискурса ни одной теории и ни одного проекта не может обойтись без экономической программы и соответствующих ей расчетов и исчислений. Закономерно встает вопрос, на какой экономической модели будет основываться многополярность?

В случае однополярного или глобального мира мы имеем строго определенный ответ: современная мировая экономика представляет собой капиталистическую систему, и в будущем любые проекты будут строиться на этой основе. При этом стало практически аксиомой, что сегодня капитализм вступил в свою третью фазу развития[185] (постиндустриальная экономика, информационное общество, экономика знаний, турбокапитализм по Э. Лютваку и т.д.), для которой характерно

§  качественная доминация финансового сектора над промышленным и аграрным;

§  диспропорциональный рост удельного веса фондовых рынков, хэдж-фондов и иных чисто финансовых институций;

§  высокая волатильность рынков;

§  развитие транснациональных сетей;

§  поглощение третичным сектором (сектором услуг) вторичного (производство) и первичного (аграрное хозяйство);

§  делокалиазция промышленности из стран «богатого Севера» в страны «бедного Юга»;

§  глобальное разделение труда и рост влияния транснациональных корпораций;

§  резкий прогресс высоких (высокоточных и информационных) технологий;

§  повышение значение виртуального пространства для развития экономических и финансовых процессов (электронные биржи и т.д.).

Такова картина мировой экономики настоящего и, если все будет двигаться по инерциальному сценарию, ближайшего будущего. Однако такая экономическая модель несовместима с многополярностью, так как в ее основе лежит имплементация западных кодов ведения хозяйства на общепланетарном уровне, гомогенизация экономических практик всех обществ, стирание цивилизационных отличий, а следовательно, упразднение цивилизаций в единой космополитической системе, действующей по универсальным правилам  протоколам, сформулированным и примененным впервые капиталистическим Западом – в его интересах. Современная глобальная экономика есть гегемонистское явление. Это убедительно описывают неомарксисты в МО, но в целом признают и реалисты, и либералы. Против этого, в значительной мере, направлены постпозитивистские теории (критическая теория и постмодернизм). Сохранение такой экономической системы  несовместимо с реализацией многополярного проекта. Поэтому ТММ должна обратиться к альтернативным экономическим теориям.

В этой связи полезно внимательно присмотреться к марксистской и неомарксистской критике капиталистической системы и к анализу заложенных в ее основании противоречий, а также к выявлению и прогнозированию природы неизбежных кризисов[186]. Марксисты часто говорят о системном крахе капитализма и видят его проявления в волнах экономического кризиса, потрясшего человечество начиная с 2008 года после краха американской ипотечной системы. Хотя сами марксисты полагают, что финальный кризис капитализма должен наступить только после окончательной интернационализации мир-системы и двух глобальных классов (мировой буржуазии и мирового пролетариата), их интерпретация кризисов и прогнозирование их интенсификации, является весьма реалистичными. В отличие от марксистов сторонники ТММ не должны откладывать многополярность на период, последующий после финального аккорда глобализации. Вполне возможно, что ближайшие кризисы нанесут по мировой капиталистической системе фатальный удар, не дожидаясь окончания глобализации и космополитизации классов. Это вполне может привести к полномасштабной Третьей мировой войне. Но в любом случае мировая экономическая модель, существующая сегодня, скорее всего, в самое ближайшее время столкнется с фундаментальным и необратимым кризисом. И вероятно перестанет существовать, по крайне мере, в том виде, в котором она есть сегодня[187]. Последние границы экспансии новой экономики и постиндустриального уклада уже видны сегодня, и нетрудно заметить, что через несколько шагов, скорее всего, этой системе предстоит коллапс.

Что может противопоставить ТММ в сфере экономике постиндустриализму?

Ориентирами в этом вопросе должны быть

§  ниспровержение капиталистической гегемонии Запада,

§  отвержение претензий либеральной экономики и рыночной модели на универсализм и глобальный самоочевидный норматив и, соответственно,

§  экономический плюрализм.

Многополярная экономика должна основываться на признании различных полюсов и в экономической карте мира.

Поиски экономических альтернатив следует искать в философском поле, отвергающем или, по меньшей мере, релятивизирующем значение материального, гедонистического фактора. Признание материального мира – главным и единственным, материального благополучия – высшей общественной, культурной и духовной ценностью, неминуемо приведет нас к капитализму и к либерализму, то есть к согласию с правомочностью экономической гегемонии Запада. Даже если незападные страны захотят обернуть экономические процессы в свою пользу и подорвать монополию Запада на контроль в области рыночной экономики в глобальном масштабе, рано или поздно логика капитала навяжет незападным странам и соответствующим цивилизациям все те же нормативы, которые существуют и сегодня. В этом марксисты правы: у капитала есть своя логика, и стоит только принять ее, она приведет социальную и политическую систему к буржуазному образцу, полностью тождественному западному. Поэтому выступать против гегемонии «богатого Севера» и выражать верность капиталистической системе является полным противоречием и фундаментальной концептуальной преградой на пути построения истинной многополярности.

Американский социолог П. Сорокин отчетливо видел границы материалистической западной цивилизации, которую он называл «чувственной» социокультурной системой[188]. С его точки зрения, экономоцентричное общество, основанное на гедонизме, индивидуализме, консьюмеризме и комфорте, обречено на скорое исчезновение. А на смену ему придет идеационное[189] общество, ставящие во главе угла радикально духовные и отчасти антиматериальные ценности. Этот прогноз может быть путеводной нитью для ТММ в ее отношении к экономике в целом. Если мы видим в многополярности именно завтрашний день, а не продолжение сегодняшнего, то мы должны последовать за этой интуицией великого социолога.

Сегодня большинство экономистов и западных и незападных убеждено, что альтернативы рыночной экономике нет. Такая уверенность равнозначна уверенности в том, что все общества движутся влечением к материальному комфорту и консьюмеризму, а следовательно, ни о какой многополярности речи быть не может. Стоит нам признать, что экономика это судьба, мы автоматически признаем, что либеральная экономика это судьба, а в таком случае экономическая гегемония «богатого Севера» становится естественной, оправданной и легитимной. Остальным странам остается только «догоняющее развитие», которое в структуре мир-системы приведет к глобализации, классовому расслоению и стиранию границ цивилизаций (здесь И. Валлерстайн совершенно прав).

Отсюда следует логический вывод: экономическая модель многополярного мира должна строиться на отвержении экономоцентризма и на постановке экономических факторов ниже социальных, культурных, религиозных и политических. Не материя, но идея является судьбой, а следовательно, не экономика должна диктовать, что делать в политической сфере, а политическая сфера должна доминировать над экономическими мотивациями и структурами. Без релятивизации экономики, без подчинения материального духовному, без превращения хозяйственной сферы в подчиненное и второстепенное измерение цивилизации в целом, многополярность недостижима.

Следовательно, ТММ должна отвергнуть все типы экономоцентрических концепций – как либеральных, так и марксистских (поскольку в марксизме, экономика также мыслится как исторический фатум). Антикапитализм и особенно антилиберализм должны стать направляющими векторами становления ТММ.

В качестве позитивных ориентиров следует взять широкий спектр альтернативных концептов, которые до настоящего времени оставались маргинальными среди классических экономических теорий (по вполне понятным – чисто гегемонистским причинам).

В качестве первого шага по деструкции мировой экономической системы как она есть сегодня, вероятно, следует обратиться к теории «автаркии больших пространств» (Ф. Лист)[190], что предполагает создание закрытых экономических зон на территориях, относящихся к общей цивилизации. По периметру этих территорий предполагается выстраивание таможенных барьеров, которые настраиваются таким образом, чтобы  стимулировать в рамках данной цивилизации производство необходимого минимума товаров и услуг, требующийся для обеспечения нужд населения и развития внутреннего производственного потенциала. Внешняя торговля между «большими пространствами» сохраняется, но организована таким образом, что бы ни одно из «больших пространств» не становилось зависимым от внешне-торговых поставок. Это гарантирует реструктуризацию всей экономической системы в каждой из цивилизаций, в соответствии с региональными особенностями и требованиями внутреннего рынка. Так как цивилизации по определению представляют собой демографически весомые зоны, то в перспективе этого внутреннего рынка будет вполне достаточно для интенсивного развития.

Параллельно этому, следует сразу поставить вопрос о создании системы региональных валют и об отказе от доллара, в качестве мировой резервной валюты. Каждая цивилизация должна выпускать свою независимую валюту, обеспеченную экономическим потенциалом данного «большого пространства». Полицентризм эмиссионных инстанций станет в таком случае прямым выражением экономической многополярности. При этом следует отказаться от какого бы то ни было универсального эталона в межцивилизационных расчетах: курс валют должен определяться качественной структурой внешней торговли между двумя или несколькими цивилизациями.

Во главе угла должна стоять реальная экономика, соотнесенная с объемом конкретных товаров и услуг.

Принятие этих правил создаст предпосылки для дальнейшей диверсификации экономических моделей каждой из цивилизаций. Выйдя из пространства глобального либерального капитализма и организовав «большие пространства» в соответствии с цивилизационными особенностями (пока еще на рыночной основе), в дальнейшем цивилизации могут сами выстроить экономическую модель в соответствии с культурно-историческими традициями. В исламской цивилизации, вероятно, следует ввести мораторий на банковский рост денег. В других цивилизациях возможны обращения к социалистическим практикам перераспределения прибавочного продукта по той или иной схеме (через управление налоговой системой, по теории французского экономиста Ж. Ш. Сисмонди, или через иные инструменты -- вплоть до введения планового хозяйства и дирижистских методов[191]).

Экономический плюрализм цивилизаций должен выстраиваться поэтапно и без каких бы то ни было универсалистских предписаний. Разные общества могут создавать разные экономические модели – как рыночные, так и смешанные или плановые, как на основе хозяйственных практик традиционного общества, так и на основе новых постиндустриальных технологий. Главное разрушить либеральный догматизм, гегемонию капиталистической ортодоксии и подорвать глобальную функцию «богатого Севера» как главного бенифициара в организации планетарного распределения труда.  Распределение труда должно развертываться только внутри «больших пространств», в противном случае цивилизации окажутся в зависимости друг от друга, что чревато возникновением новых гегемоний.

               СМИ

Средства массовой информации в современной структуре международных отношений играют огромную роль. Они создают единую планетарную информационную среду, которая все больше влияет на международные процессы. СМИ становятся глобальными и через медийный дискурс способствуют процессам глобализации (в интересах Запада). Глобальные СМИ являются важнейшим инструментом Запада в формировании общественного мнения и являются, по сути, инструментом глобального управления. Для строительства многополярного мира необходимо начать фронтальную борьбу с глобалистскими СМИ.

Роль СМИ в традиционном обществе является весьма ограниченной. Рост их влияния напрямую сопряжен с Новым временим, буржуазной демократией и гражданским обществом. СМИ являются конститутивным элементом демократии и претендуют на то, чтобы воплощать в себе дополнительное измерение, промежуточное между властью и обществом, элитой и массами. В пространстве медиакратии формируется новая модель нормативного образца, влияющего на массы как завуалированное приказание, учреждающее особую онтологию демократического общества (то, о чем говорится в СМИ, есть; то, о чем СМИ умалчивают, того не существуют). А для власти СМИ заменяют собой общественное мнение, то есть являются суррогатом массы. Так, пространство СМИ в теории должно снимать напряжение между верхами и низами общества, переводя их иерархические отношения в горизонтальную плоскость телеэкрана (газетной полосы, компьютера, планшета, мобильного телефона и т.д.). Медиапространство является двойным симулякром: симулякром власти и симулякром общества[192].

Глобализация распространяет этот принцип на все человечество, превращая его в глобальный симулякр. В СМИ встречается спроецированная на плоскость реальность мирового правительства и представленная аналогичной проекцией (но только снизу) реальность планетарного общества. Это создает особый виртуальный мир, который воплощает в себе спроектированный капиталом и Западом глобальный гегемонистский конструкт. Независимость СМИ от национальных государств делает их привилегированной зоной постмодернистских диссипативных структур. Поэтому в этой области переход от модерна к постмодерна виден нагляднее всего, и виртуальность заменяет собой реальность наиболее осязаемо.

Глобальные СМИ в незападных цивилизациях задают образцы для национальных СМИ, подстраивая их под общий виртуальный проект. И по мере того, как роль СМИ возрастает, структуры традиционного общества оказываются либо в слепой зоне, либо подвергаются планомерным и систематическим атакам, направленным на их ослабление и размывание.

СМИ по природе своей буржуазны и несут отпечаток западной культуры. Поэтому для строительства многополярного мира необходимо качественно пересмотреть их роль в обществе. На этом пути модно выделить два этапа.

Первый этап состоит в создании сети цивилизационных СМИ, которые служили бы постоянным рупором интеграционных процессов и способствовали бы укреплению цивилизационной идентичности. В этом случае цивилизационные СМИ могли бы подорвать монополию глобальных (и потому подчиненных интересам Запада) СМИ и создать предпосылки для консолидации культурно-социальных групп вокруг оси общей цивилизации.

Второй этап будет заключаться в том, чтобы вернуть СМИ в контекст структур того общества, которое будет построено на цивилизационной основе с учетом особого культурного кода. Нельзя исключить, что в некоторых цивилизациях СМИ вообще могут быть упразднены как явление, так как никаких универсальных нормативов в этом вопросе не останется и выбор того, как организовывать отношения власти и общества, элит и масс, будет решаться на основе свободного цивилизационного поиска. Одни цивилизации могут сохранить это пространство «демократического симулякра» и виртуального дубля реальности. Другие вполне вероятно предпочтут от него отказаться.

               Заключение

Представленные нами теоретические выкладки являются пролегоменами к полноценной ТММ. Нашей задачей в этом разделе было выяснить содержание понятия «многополярность», соотнести ТММ с существующими теориями МО и, таким образом, подойти вплотную к формулировке некоторых базовых принципов этой теории. Проделанный нами разбор можно рассматривать как подготовку почвы для полноценного конструирования развернутой  ТММ. Основные магистральные пути такого развертывания мы в целом наметили. Но детальная разработка этих направлений – дело будущего, это только еще предстоит осуществить.

Плюрализм, заложенный в самой основе многополярного подхода, исключает какую бы то ни было форму догматизма. Бессмысленно спорить относительно деталей многополярного устройства, темпов построения многополярного мира, локализации границ между цивилизациями, нюансов правового оформления новой системы международных отношений. Даже количество акторов многополярного мира пока остается открытым вопросом.

Одну из версий четырехполярного устройства (квадриполяризм), разработанного в евразийской теории на основе геополитических концепций, мы опишем во втором разделе этой работы. В первом же разделе для нас было важно сформировать первичный глоссарий терминов ТММ, соотнесенный с контекстом МО как особой и устоявшейся политологической дисциплины. Это позволит отныне оперировать с концептуализированной моделью ТММ, постулирующей определенные базовые моменты, но остающейся открытой для дальнейшего развития и секторальных разработок отдельных направлений.

Принципиально было осуществить теоретический рывок от предельно расплывчатого и неопределенного употребления термина «многополярнсоть», «многополярный мир» к теоретической базе, в рамках которой он получает вполне конкретное, хотя и открытое для дальнейшего осмысления, значение.

Во втором разделе теория многополярности и ее основные моменты будут соотнесены с геополитикой, от какого бы то ни было обращения к которой мы сознательно воздерживались в первом разделе, чтобы сохранить терминологическую чистоту и остаться в границах МО как самостоятельной дисциплины. Привлечение геополитических методов поможет еще глубже и объемнее осмыслить многополярность как явление и как проект.

И наконец, в третьем разделе, мы приводим ряд текстов геополитического, политологического, философского и социологического характера, описывающих параметры исторической среды, в которой человечество пребывает в настоящее время и проясняющих ее наиболее значимые для многополярности особенности.

 




[1]          Здесь и далее мы будем использовать аббревиатуру ТММ для обозначения Теории Многополярного Мира.

[2]          Выражение Международные Отношения (МО) мы пишем с большой буквы или в сокращении МО в том случае, если речь идет об особой политологической дисциплине «Международные Отношения», академическая институционализация которой насчитывает около 100 лет. В англоязычной среде этому соответствует International Relations (IR). С маленькой буквы это словосочетание («международные отношения») мы будем писать в тех случаях, когда речь идет собственно об этих отношениях, а не о дисциплине, которая их исследует.

[3]          Kampf David. The Emergence of a Multipolar World.// Foreign Policy. Oct. 20, 2009. http://foreignpolicyblogs.com/2009/10/20/the-emergence-of-a-multipolar-w...

[4]          Kennedy Paul. The Rise and Fall of the Great Powers. Unwin Hyman, 1988.

[5]          Walton Dale C. Geopolitic and the great Powers in the Twenty-first Century. Multipolarity and the revolution in the strategic perspective. L;NY:Routledge, 2007.

[6]            Hiro Dilip. After Empire. The birth of a multipolar world. NY:Nation books, 2009.

[7]            Petito Fabio. Dialogue of Civilizations as Global Political Discourse: Some Theoretical Reflections//The Bulletin of the World Public Forum 'Dialogue of Civilizations', vol. 1 no. 2, 21-29.  2004.

[8]          См. Раздел 2 этой работы.

[9]       Safire William. The End of Yalta//New York Times. July 09, 1997

[10]        Krauthammer Ch. The Unipolar Moment// Foreign Affairs. 1990/1991 Winter. Vol. 70, No 1. С. 23-33.

[11]         Wallerstein I. Geopolitics and geoculture: essays on the changing world-system. Cambridge: Press Syndicate, 1991.

[12]          Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2004

[13]          Kaplan R.D. Imperial Grunts: On the Ground with the American Military, from Mongolia to the Philippines to Iraq and Beyond. NY: Vintage, 2006.

[14]         Fukuyama Francis. "After Neoconservatism"// The New York Times Magazine. 2006-02-19

[16]        Krauthammer Charles. The Unipolar Moment Revisited//National Interest, volume 70, pages 5-17. Winter 2002.

[17]        McCain John. America must be a good role model//Financial Times March 18, 2008.  

[18]          Haass Richard N. The Age of Nonpolarity. What Will Follow U.S. Dominance//Foreign Affairs.  May/June 2008.

[19] Jackson R., Sorensen G. Introduction to International Relations. Oxford Univeristy Press, 2010. Reus-Smit Ch., Snidal D. The Oxford Handbook of International Relations. Oxford University Press, 2008.

[20] Donneli J. Realism and IR. Cambridge:Cambridge University Press, 2000.

[21] Batistella D. Theories des relations internationales. P: Presse de Sciences Po, 2003.

[22] Batistella D. Theories des relations internationales. Op. cit.

[23] Waltz K. Theory of International Politics. McGraw Hill. New York: 1979.

[24] Waltz K. Man, the State, and War. Columbia University Press. New York: 1959.

[25] Waltz K. The Spread of Nuclear Weapons: A Debate Renewed. W. W. Norton & Company. New York: 1995.

[26] Gilpin R. Global Political Economy: Understanding the International Economic Order. NY, 2001.

[27] Walt S. Taming American Power: The Global Response to U.S. Primacy. W.W. Norton, 2005; Idem. American Hegemony: Its Prospects and Pitfalls// Naval War College Review, Spring 2002.

[28] Rupert M. Producing Hegemony: The Politics of Mass Production and American Global Power. Cambridge: Cambridge University Press. 1995

[29] Woolf Leonard. International Government. London: Allen & Unwin, 1916.

[30] Cobden R. Political writings. 2 vol. London: Fisher Unwin, 1903

[31] Angell N. The Great Illusion - a Study of the Relation of Military Power to National Advantage. London: Heinemann, 1910.

[32] Rosenau J. Turbulence in World Politics: A Theory of Change and Continuity. Princeton, 1990.

[33] Doyle M. Liberalism and World Politics//American Political Science Review, 80(4), 1151-11691986.

[34] Rosenau J. Turbulence in World Politics: A Theory of Change and Continuity. Princeton, 1990.

[35] Nye Jr., Joseph S. Bound to Lead: The Changing Nature of American Power. New York: Basic Books, 1990.

[36] Keohane Robert O. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy, Princeton, 1984

[37] Keohane Robert O., Nye Joseph S. Power and Interdependence: World Politics in Transition. Boston: Little, Brown and Company, 1977.

[38] Nye Joseph S. Jr. Soft Power: The Means To Success In World Politics. PublicAffairs, 2004.

[39] Bull H. The Anarchical Society. A Study of Order in World Politics. New York: Columbia University Press, 1977.

[40] Wight Martin. Systems of States. Leicester: Leicester University Press, 1977.

[41] Vincent R.J. Human Rights and International Relations. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

[42] Mearsheimer John J. E. H. Carr vs. Idealism: The Battle Rages On//International Relations, Vol. 19, No. 2.

[43] Wallerstein I. Geopolitics and geoculture: essays on the changing world-system. Cambridge: Press Syndicate, 1991.

[44] Wallerstein I. Historical Capitalism, with Capitalist Civilization. London: Verso, 1995.

[45]  Wallerstein I. World-Systems Analysis: An Introduction. Durham, North Carolina: Duke University Press. 2004:

[46] Wallerstein I. The End of the World As We Know It: Social Science for the Twenty-first Century. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999.

[47] Wallerstein I. After Liberalism. New York: New Press, 1995.

[48] Wallerstein I. Utopistics: Or, Historical Choices of the Twenty-first Century. New York: New Press, 1998.

[49] Wallerstein I. After Liberalism. New York: New Press, 1995

[50] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической Партии/Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – 2-е изд. – Т. 4. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. С. 419–459.

[51] Дугин А. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011. С. 531-534.

[52] Негри А., Хардт М. Империя. Москва: Праксис, 2004.

[53] Негри А., Хардт М.Множество: война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006.

[54] Wendt Alexander. Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

[55] Дюмон Л. Homo hierarchicus: опыт описания системы каст. М., 2001; Dumont L. Essais sur l'individualisme. Une perspective anthropologique sur l'idéologie moderne. Paris: Le Seuil, 1983; Idem. Homo Æqualis I: genèse et épanouissement de l'idéologie économique. Paris: Gallimard/BSH, 1977.

[56] Латур Бруно. Нового времени не было. Эссе по симметричной антропологии. — СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2006.

[57]        Латур Бруно. Нового времени не было. Указ. соч.

[58]  Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010.

[59] Ludwig Wittgenstein: Philosophische Untersuchungen. Kritisch-genetische Edition. Herausgegeben von Joachim Schulte. Wissenschaftliche Buchgesellschaft. Frankfurt 2001

[60] Кун Т. Структура научных революций.  М.: Прогресс, 1977.

[61] Бурдье П. Поле науки. М.: Институт экспериментальной социологии, СПб.: Алетейя, 2002.

[62] Фуко Мишель Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью - М.: Праксис, 2002.

[63] Хабермас Ю. Политические работы. — М.: Праксис, 2005. 

[64] Миллс, Ч. Р. Властвующая элита. М.: Иностранная литература, 1959.

[65] Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания. М.: АСТ; Хранитель, 2007.

[66] Batistella D. Theories des relations internationsles. P: Presse de Sciences Po, 2003.

[67]          Reus-Smit Ch., Snidal D. International Relations. Oxford:Oxford University Press 2008.

[68] Robert W. Cox Social Forces, States and World Orders: Beyond International Relations Theory// Millennium 10. 1981; Idem. Gramsci, Hegemony and International Relations: An Essay in Method// Millennium 12. 1983.

[69] Гегель. Феномеология духа. Санкт-Петербург: Наука, 1994.

[70]        Cox R.,  Schechter, M.  The Political Economy of a Plural World: Critical Reflections on Power, Morals and Civilization. Routledge: London and New York. 2002

[71] Linklater A. Critical Theory and World Politics: Citizenship, sovereignty and humanity. L,NY: Routledge, 2007.

[72] Ashley Richard. The Achievements of Poststructuralism/ Steve Smith, Ken Booth, Marysia Zalewski (eds.). International Theory: Positivism & Beyond, Cambridge: Cambridge UP, 1996. С. 240-253.

[73]         Ashley R., Walker R. B. J. (eds.). Speaking the Language of Exile: Dissidence in International Studies//International Studies Quarterly, Vol. 34, No. 3. September 1990.

[74]         Walker Rob. B. J.  Inside/Outside: International Relations as Political Theory, Cambridge: Cambridge UP, 1993.

[75]         Derian James Der, Shapiro Michael J. (eds.). International/Intertextual Relations: Postmodern Readings of World Politics. Lexington, MA: Lexington Books, 1989.

[76] Ashley R. The Powers of Anarchy: Theory, Sovereignty, and the Domestication of Global Life// Derian D. (ed.) International Theory: Critical Investigations. London: MacMillan, 1995.

[77] Ashley R. The Eye of Power: The Politics of World Modeling// International Organization, Vol. 37, No. 3 Summer 1983. С. 495-535.

[78]         Elshtain J. B. Women and War. NY: Basic Books, 1987;

[79]         Enloe Cynthia. Bananas, Beaches and Bases: Making Feminist Sense of International Politics. London:London: Pandora Press 1990.

[80]         Tickner J. Ann. Gendering World Politics. Columbia University Press. 2001.

[81] Clough P. T. Feminist Thought. Cambridge: Blackwell Publishers, 1994.

[82] Tickner J. Ann. Hans Morgentau's Principles of Pjlitical Realism. A Feminist Reformulation/Derian D. (ed.) International Theory: Critical Investigations. London: MacMillan, 1995.

[83]  Waltz. M. Man, State and War. Columbia University Press. New York: 1959.

[84] Enloe Cynthia. Bananas, Beaches and Bases. Op. cit.

[85] Haraway Donna. A Cyborg Manifesto: Science, Technology, and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century// Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature. New York; Routledge, 1991. C.149-181.

[86] Негри А., Хардт М. Империя. Указ. Соч.

[87]         Игра слов  main stream в английском дословно «осонвной, главный поток»; male stream – «мужской поток».

[88] Walzer Michel. Thinking Politically. Yale: Yale University Press, 2007.

[89] Brown Chris. Understanding International Relations. Basingstoke: Palgrave Publishing, 2005.

[90]     Frost M. Towards a Normative Theory of International Relations &  Ethics and International Relations Consensus. Cambridge: CUP, 1986.

[91] Halliday Fred. Rethinking International Relations. London: Macmillan, 1994.

[92] Hobden Stephen. International Relations and Historical Sociology: Breaking Down Boundaries& L.NY:Routledge, 1998.

[93]  Hobden Stephen, Hobson John M. Historical sociology of international relations. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

[94] . Buzan Buzan Barry, Little Richard. The historical expansion of international society / Denemark, Robert Allen, (ed.) The international studies encyclopedia. Wiley-Blackwell in association with the International Studies Association, Chichester, UK., 2010.

[95] . Little R. The Balance of Power in International Relations: Metaphors, Myths and Models. Cambridge University Press, 2007.

[96] Smith S. M., Booth R., Zalewski M. (eds.). International Theory: Positivism and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

[97] Walzer М. Thick and Thin: Moral Argument at Home and Abroad Notre Dame, IN: Notre. Dame University Press, 1994.

[98] Geertz Clifford. Thick Description: Toward an Interpretive Theory of Culture/ Geertz Clifford. The Interpretation of Cultures: Selected Essays. New York: Basic Books, 1973.

[99] Hobden Stephen, Hobson John M. Historical sociology of international relations. Op. cit.

[100] Buzan Barry, Little Richard. International Systems in World History: Remaking the Study of International Relations. Oxford: Oxford University Press, 2000.

[101] Acharya Amitav, Buzan Barry (eds.). Non-Western international relations theory: perspectives on and beyond Asia. London: Routledge, 2010;  Buzan Barry, Acharya, Amitav Why is there no non-Western international relations theory?: an introduction//International Relations of the Asia-Pacific, 7 (3) 2007;  Buzan Barry, Acharya Amitav Conclusion: on the possibility of a non-Western IR theory in Asia. International Relations of the Asia-Pacific, 7 (3). 2007.

[102] Wendt Alexander. Social Theory of International Politics, Cambridge University Press, 1999.

[103] Onuf Nicholas. World of Our Making: Rules and Rule in Social Theory and International Relations. Columbia: University of South California Press, 1989.

[104] Finnemore Martha. National Interests in International Society. Cornell: Cornell University Press, 1996

[105] Ruggie John. What Makes the World Hang Together? Neo-utilitarianism and the Social Constructivist Challenge// International Organization 52, 4, Autumn 1998.

[106] Peter J. Katzenstein (ed.) The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics. New York: Columbia University Press, 1996.

[107] Guddzini Stefano. A reconstruction of Cоnstructivism in IR// European Journal of International Relations Copyright. Vol. 6(2) 2000.

[108] Finnemore Martha. National Interests in International Society. Op. cit.

[109]       Finnemore Martha. National Interests in International Society. Op. cit.

[110]       Peter J. Katzenstein (ed.) The Culture of National Security. Op. cit.

[111]         Onuf Nicholas. World of Our Making. Op. cit.

[112]         Wendt Alexander. Social Theory of International Politics, Cambridge University Press, 1999.

 

[113] Sen Amartya. Democracy as a Universal Value//Journal of Democracy 10.3. 1999.

[114] Самнер У. Народные обычаи. М, 1914.

[115]        Яркие примеры такого подхода даны в работах культурных антропологов, в частности, у Д.Эверетта, изучавшего одно из самых архаичных племен Южной Амереки «пирахан». – Everett D. Don’t Sleep, There are Snakes. New York: Pantheon Books, 2008. См. также Дугин А. Социология воображения. М., 2010; Он же. Этносоциология. М., 2011.

[116]       См. Sumner W. Folkways. Boston: Ginn, 1907.

[117] Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. М.: Аграф, 2000.

[118] Kelsen H. Reine Rechtslehre. Vienna, 1934

[119] Данилевский Н. Россия и Европа. М., 2007.

[120]     Buzan B., Little R. International Systems in World History. Oxford: Oxford University Press, 2010.

[121] Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

[122] Большое значение здесь играют теории Фернана Броделя, повлиявшие, в частности, и на концепт мир-системы И. Валлерстайна. См. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск: Полиграмма, 1993; Он же. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV—XVIII вв. в 3 тт. М.: Весь мир, 2006.

[123] См. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. Пер. с нем. — М.: Издательство «Весь Мир», 2003. Или Бауман З. Текучая современность — Санкт-Петербург: Питер, 2008. А также Дугин А. Постмодерн или ультрамодерн?/Дугин А. Поп-культура и знаки времени. Спб: Амфора, 2005. С. 436-445.

[124]       Huntington Samuel. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. London: Simon, 1996.

[125] Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2004.

[126]         Другие дефиниции см. в Katzenstein Peter J. Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives. London, UK: Routledge, 2010.

[127] Шпенглер О. Закат Европы. Образ и действительность. М.: "Наука", 1993 .

[128] Тойнби А. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991.

[129] Buzan B., Little R. International Systems in World History. Oxford: Oxford University Press, 2010.

[130] Позднее Ф. Фукуяма признал, что его оптимистический прогноз либеральной глобализации был слишком скоропалительным, и в реальности все обстояло далеко не так, как он описал в своей программной работе, сделавшей его знаменитым. Фукуяма Ф. Идеи имеют большое значение. Беседа с А.Дугиным//Профиль. 2007.

[131]         Eisenstadt S.N. The Civilizational Dimension of Modernity: Modernity as a Distinct Civilization//International Sociology, 16(3) 2001. С. 320-340.

 

[132] Schmitt Carl. Völkerrechtliche Grossraumordnung mit Interventionsverbot für Raumfremde Mächte- Ein Bitrag zum Reichsbegriff im Völkerrecht. Berlin: Duncker & Humblot, 1991.

[133] Основы евразийства. М. Арктогея-Центр, 2002.

[134] Savarkar Vinayak Damodar. Hindutva. Delhi: Bharati Sahitya Sadan, 1989.

[135]     Friedman George, LeBard Meredith. The Coming War With Japan. New York: St. Martin's. Press, 1991.

[136]       Fox J. Paradigm Lost: Huntington's Unfulfilled Clash of Civilizations Prediction into the 21st Century// International Politics, 42, 2005. pp. 428–457.; Henderson E. A.,  Tucker, R. Clear and Present Strangers: The Clash of Civilizations and International Conflict// International Studies Quarterly, 45. 2001; Russett B. M., Oneal J. R., Cox M. Clash of Civilizations, or Realism and Liberalism Déjà Vu? Some Evidence// Journal of Peace Research 37. 2000; Said Edward. The Clash of Ignorance// The Nation, October 2001.

[137] Huntington Samuel P. (ed.) The Clash of Civilizations?: The Debate// Foreign Affairs, New York, 1996.

[138] Robertson R. Globalization: Social Theory and Global Culture. London: Sage, 1992.

[139] Harris Lee. Civilization and Its Enemies: The Next Stage of History, New York, The Free Press, 2004.

[140] В этом его упрекает Эдвард Саид. Said Edward. The Clash of Ignorance. Op. cit.

[141] Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко. М.: Издательство Логос , 1997.

[142]         Michael M.S., Petito F. (eds.). Civilizational Dialogue and World Order: The Other Politics of Cultures, Religions, and Civilizations in International Relations. Palgrave-Macmillan, 2009.

[143]     Khatami Mohammad. Dialogue among civilizations: a paradigm for peace. NY:Theo Bekker, Joelien Pretorius, 2001; Köchler, Hans (ed.). Civilizations: Conflict or Dialogue? Vienna: International Progress Organization, 1999.

[144] Harrison Lawrence E., Samuel P. Huntington (eds.), Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2001.

[145] С. Н. Трубецкой в этом же смысле противопоставлял как антагонистические концепты «Европу» и «человечество». Трубецкой Н. С. Европа и человечество/ Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. М.: Аграф, 2001.

[146] Shapiro M. J., Hayward R. Alker (eds.) Challenging Boundaries: Global Flows, Territorial Identities. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 1996.

[147] Ashley R. Living on Border Lines: Man, Poststructuralism and War/ Derian Der,  Shapiro M.J. (eds.). International/Intertextual Relations: Postmodern Readings of World Politics Lexington, MA: Lexington Books, 1989.

[148]       Schmitt Carl. Völkerrechtliche Grossraumordnung mit Interventionsverbot für Raumfremde Mächte- Ein Bitrag zum Reichsbegriff im Völkerrecht. Berlin: Duncker & Humblot, 1991.

[149]     Petito F., Odysseos L.  The International Political Thought of Carl Schmitt: Terror, liberal war and the crisis of global order. London and New York: Routledge, 2007; Petito F., Odysseos L.   (2006) Introducing the International Theory of Carl Schmitt: International Law, International Relations, and the Present Global Predicament(s)// Leiden Journal of International Law,  vol. 19 no. 1. 2006.

[150]       Petito F., Odysseos L.  The International Political Thought of Carl Schmitt: Terror, liberal war and the crisis of global order. Op. cit.

[151] См. Дугин А. Геополитика. М.: Академический проект, 2011; Он же. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2007.

[152] См. Третий раздел настоящего труда.

[153] Schmitt Carl. Völkerrechtliche Grossraumordnung mit Interventionsverbot für Raumfremde Mächte- Ein Bitrag zum Reichsbegriff im Völkerrecht. Op. cit.

[154]         Petitio F. Dialogue of Civilizations as Global Political Discourse: Some Theoretical Reflections// The Bulletin of the World Public Forum 'Dialogue of Civilizations'. vol. 1 no. 2, 21-29. 2004.

[155] По поводу этого концепта см. Манифест 2001 г. французского движения  GRECE (Ален де Бенуа) http://grece-fr.com/?page_id=64.

[156] Waltz K. Theory of International Politics. McGraw Hill. New York: 1979.

[157] Lederach John Paul. Preparing for Peace. Syracuse: Syracuse University Press, 1996;  Richmond Oliver P. Peace in International Relations. London: Routledge, 2008.

[158] Rosenau J., Fagen W. A New Dynamism in World Politics: Increasingly Skillful Individuals?//JSTOR. Studies Quarterly. 41. 1997.

 

 

[159] Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

[160] Furtado C. A nova dependência, dívida externa e monetarismo. RJ: Paz e Terra, 1982.

[161] Wallerstein I. After Liberalism. New York: New Press. 1995.

[162] Cox R.W. Production, Power and World Order: Social Forces in the Making of History. Columbia:Columbia University Press, 1987: Idem. Gramsci, Hegemony and International Relations: An Essay in Method/ Gill S. (ed.). Gramsci, Historical Materialism and International Relations. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

[163] Ashley R. The Eye of Power: The Politics of World Modeling// International Organization. Vol. 37, No. 3 Summer 1983.

[164] Shapiro M. J. Textualizing Global Politics/ Darian Der J., Shapiro M. J. (eds.). International/Intertextual Relations: Postmodern Readings of World Politics, Lexington, MA: Lexington Books, 1989.

[165] Darian Der J. (ed.), International Theory: Critical Investigations. London: MacMillan, 1995.

[166] Ashley R. Imposing International Purpose: Notes on a Problematic of Governance// Czempiel Ernst-Otto, Rosenau James N. (eds.). Global Changes and Theoretical Challenges: Approaches to World Politics for the 1990s. Lexington, MA: Lexington Books, 1989.

[167] Darian Der J. Introducing Philosophical Traditions in International Relations// Millennium, Vol. 17, No. 2. 1988.

[168]     Buzan B., Little R. International Systems in World History. Oxford: Oxford University Press, 2010.

[169] О социологии времени см. Дугин А. Социология воображения. М.: Академический проект, 2010; Он же. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2011.

[170]       Onuf Nicholas. World of Our Making: Rules and Rule in Social Theory and International Relations. Columbia: University of South California Press, 1989.

[171] Buzan B., Little R. International Systems in World History. Oxford: Oxford University Press, 2010.

[172] Morin, E., Le Moigne, J.-L. L'intelligence de la complexité. Paris: L' Harmattan, 1999.

[173] Макиавелли Н. Государь. М.: Планета, 1990.

[174]        Dumont L. Essais sur l'individualisme. Une perspective anthropologique sur l'idéologie moderne. Paris: Le Seuil, 1983.

[175]       В этом отношении чрезвычайно релевантна «понимающая социология» М. Вебера, строящаяся как раз вокруг этого концепта и его всесторонне обосновывающая.

[176] Фукуяма Ф. Идеи имеют большое значение. Беседа с А.Дугиным//Профиль. 2007.

[177] См. Дугин А. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011.

[178]       Шмитт К. Диктатура. СПб.: Наука, 2005

[179] Schmitt C. Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes. Berlin, 1938.

[180] Рембо Артюр. Стихотворения. М.: Художественная литература, 1960.

[181] Дугин А. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011.

[182] Генон Р. Восток и Запад. Великая триада. М., 2005.

[183] Генон Р. Кризис современного мира. М.: Арктогея, 1991

[184] Генон Р. Царство количества и знаки времени. М., 2004.

[185] Дугин А. Конец экономики. СПб: Амфора, 2009.

[186] Wallerstein I. Decline of American Power: The U.S. in a Chaotic World. New York: New Press, 2003.

[187] Дугин А. Конец экономики. Указ. соч.

[188] Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика.  М.: Астрель, 2006.

[189] Евразийцы называли его «идеакратическим».

[190] Дугин А. Конец экономики. Указ. соч.

[191] Дугин А. Конец экономики. Указ. соч.

[192] См. Дугин А. Поп-культура и знаки времени. СПб: Амфора, 2005.


 

 

 

 

 

Часть 2.

Геополитика многополярного мира

Глава 1. Многополярность как открытый проект

Глава 2. К теории многополярности. Мировоззренческие основы

Глава 3.  К теории многополярности. Стратегические основы

Глава 4. Практические шаги по строительству многополярного мира: основные ориентации. Многополярные оси.

Глава 5. Институционализация многополярности

Глава 6. Многополярный мир и Постмодерн

 

 

 

 



 

Глава 1. Многополярность как открытый проект

 

§1 Многополярность  и «цивилизация Суши» (Land Power)

 

§1.1 Геополитика Суши в глобальном мире

 

В этом разделе мы опишем взгляд на глобализацию и глобализм, который невозможен изнутри «цивилизации Моря», то есть из стихии номинально «глобального мира». Такой взгляд не учитывается ни в антиглобализме, ни в альтерглобализме потому, что он отказывается от самих глубинных философских и идеологических оснований европоцентризма.  Такой взгляд отбрасывает веру:

·      в универсальность западных ценностей, в то, что западные общества прошли в своей истории единственно возможный путь, который предстоит пройти всем остальным странам;

·      в прогресс как в непререкаемую поступательность исторического и социального развития;

·      в то, что безграничное техническое, экономическое и материальное развитие и есть ответ на самые насущные нужды всего человечества;

·      в то, что люди всех культур, религий, цивилизаций и этносов принципиально такие же, как люди Запада, и управляются теми же антропологическими мотивами;

·      в безусловное превосходство капитализма над другими социально-политическими формациями;

·      в безальтернативность рыночной экономики;

·      в то, что либеральная демократия является единственно приемлемой формой политической организации общества;

·      в индивидуальную свободу и индивидуальную идентичность как высшую ценность человеческого бытия;

·      в либерализм как в исторически неизбежную, приоритетную  и оптимальную идеологию.

Иными словами, мы переходим на позиции «цивилизации Суши» и рассматриваем сегодняшний момент мировой истории с ее точки зрения или теллурократической,  как эпизод «великой войны континентов», а не как ее завершение.

Разумеется, трудно отрицать, что современный момент исторического развития демонстрирует ряд уникальных черт, которые при желании можно интерпретировать как победу Моря над Сушей, Карфагена над Римом, Левиафана над Бегемотом. Действительно, никогда в истории «цивилизация Моря» не достигала таких серьезных успехов и не простирала мощь и влияние своей парадигмы в таких масштабах. Конечно, «геополитика Суши» признает этот факт и заложенные в нем последствия. Но она ясно отдает себе отчет в том, что глобализацию можно интерпретировать и иначе – а именно, как серию побед в сражениях и битвах, но не как окончательный выигрыш войны.

Здесь напрашивается одна историческая аналогия: когда в 1941 году германские войска подступали к Москве, можно было посчитать, что все потеряно и конец СССР предрешен. Нацистская пропаганда именно так и комментировала ход войны: на оккупированных территориях создается «новый порядок», работают органы власти, создаются экономические и политические инстанции, налаживается социальная жизнь. Но советский народ продолжал ожесточенное сопротивление – как на всех фронтах, так и в тылу противника, планомерно двигаясь к своей цели и к своей победе.

В геополитическом противостоянии Моря и Суши сейчас именно такой момент. Внутри «цивилизации Моря» информационная политика выстроена так, чтобы ни у кого не зародилось сомнения, что глобализм есть свершившийся факт, и глобальное общество в основных чертах состоялось, что все преграды отныне носят технический характер. Но с определенных концептуальных, философских, социологических и геополитических позиций все это можно оспорить, предложив совершенно иное видение ситуации. Все дело в интерпретации. Исторические факты не имеют смысла без интерпретации. Точно так же и в геополитике: любое положение дел в сфере геополитики имеет смысл только в той или иной интерпретации. Глобализм сегодня интерпретируется почти исключительно в атлантистском ключе. И тем самым в него вкладывается «морской» смысл. Взгляд с позиции Суши меняет не положение дел, но его смысл. А это во многих случаях имеет решающее значение.

Далее мы представим взгляд на глобализацию и глобализм с позиции Суши – геополитический, социологический, философский и стратегический.

 

§1.2 Основания для существования «геополитики Суши» в глобальном мире

 

Чем можно обосновать саму возможность взгляда со стороны Суши на глобализацию, при том, что, как мы показали, структура глобального мира предполагает маргинализацию и фрагментаризацию Суши?

Для этого есть несколько оснований.

1.    Человеческий дух (сознание, воля, вера) всегда способен сформулировать свое отношение к любому окружающему явлению. И даже если это явление представляется необоримым, всеобъемлющим, «объективным», его можно принять или отвергнуть, оправдать или осудить. В этом состоит высшее достоинство человека и его отличие от животных видов. И если человек отвергает и осуждает нечто, он вправе строить стратегии преодоления в любых, самых тяжелых и непреодолимых, ситуациях и состояниях. Наступление глобального общества может быть принято и одобрено, а может быть отторгнуто и осуждено. В первом случае мы плывем по воле волн истории, во втором – ищем «точки опоры», чтобы остановить этот процесс. История делается людьми, и дух здесь играет центральную роль. Следовательно, существует теоретическая возможность создания теории, радикально противоположной тем взглядам, которые выстраиваются на основе «цивилизации Моря» и принимают основные парадигмы западного взгляда на вещи, ход истории, логику смены социально-политических ситуаций.

2.    Геополитический метод позволяет идентифицировать глобализацию как субъективный процесс, связанный с успехами одной из двух глобальных сил. Как бы «маргинальна и фрагментаризирована» ни была Суша, она имеет за собой серьезные исторические основания, традиции, опыт, социологические и цивилизационные предпосылки. Геополитика Суши выстроена не на пустом месте: это традиция, обобщающая фундаментальные исторические, географические и стратегические тенденции. Поэтому даже на теоретическом уровне оценка глобализации с позиции «геополитики Суши» абсолютно правомочна.

3.    Точно так же, как в центре глобализации стоит ее «субъект» (мондиализм и его структуры),  у цивилизации Суши может быть и есть свое субъектное воплощение. Несмотря на гигантский масштаб и массивные формы исторической полемики цивилизаций, мы имеем дело, в первую очередь, с противостоянием умов, идей, концепций, теорий, а лишь затем – материальных вещей, аппаратов, технологий, финансов, вооружений и т.д.

4.    Процесс десуверенизации национальных государств пока не стал необратимым, и элементы Вестфальской системы частично сохраняются. Это значит, что ряд национальных государств в силу определенных соображений все еще может делать ставку на проведение сухопутной стратегии, то есть может полностью или частично отвергнуть глобализацию и парадигму «цивилизации Моря». Примером этого является Китай, который балансирует между глобализацией и собственной сухопутной идентичностью, жестко следя за тем, чтобы общее равновесие сохранялось и из глобальных стратегий было заимствовано только то, что укрепляет Китай как суверенное геополитическое образование. То же самое можно сказать и о тех государствах, которые США приравняли к «оси зла» (Иран, Куба, Северная Корея, Венесуэла, Сирия и др.) Конечно, угроза прямого вторжения войск США дамокловым мечом весит над этими странами (по примеру Ирака или Афганистана), а изнутри они непрерывно подвергаются тонким сетевым атакам. Но в настоящий момент их суверенитет сохраняется, что делает их привилегированными зонами для развития цивилизации Суши. Сюда же можно отнести ряд колеблющихся стран – таких, как Индия, Турция и др., которые, будучи значительно вовлечены в орбиту глобализации, сохраняют самобытные социологические черты, приходящие в противоречие с официальными установками правящих режимов. Такая ситуация свойственна многим азиатским, латиноамериканским и африканским обществам. 

5.    И, наконец, самое главное --  нынешнее состояние Heartland’а. От него зависит, как мы знаем, господство над миром, реальность или эфемерность однополярной глобализации. Heartland в 1980-90-е годы фундаментально сократил зону своего влияния. Из него вышли последовательно два геополитических пояса – Восточная Европа (страны которой входили в «социалистический лагерь, «Варшавский договор», СЭВ и т.д.) и Союзные Республики СССР. К середине 1990-х в Чечне началось кровавое тестирование возможности дальнейшего членения России на «национальные республики». Эта фрагментация Heartland’а вплоть до мозаики марионеточных несамостоятельных государств на месте России должна была стать финальным аккордом построения глобального мира и «конца истории», после чего говорить о Суше и «геополитике Суши» было бы гораздо сложнее. Heartland имеет центральное значение в возможности стратегической консолидации всей Евразии и, следовательно, «цивилизации Суши». Если бы процессы, происходящие в России в 1990-е годы пошли своим чередом и ее распад продолжился бы, ставить под вопрос глобализацию было бы намного труднее. Но в России с конца 1990-х -- начала 2000-х годов произошел перелом, распад был остановлен; федеральная власть восстановила контроль над мятежной Чечней. В. Путиным была проведена правовая реформа субъектов Федерации (связанная со снятием статьи о «суверенитете», с назначением губернаторов из центра и т.д.), которая укрепила вертикаль власти в пространстве всей России. Начали набирать обороты интеграционные процессы в СНГ. В августе 2008 года в ходе пятидневного конфликта России с Грузией Россия установила прямой стратегический контроль над территориями, находящимися за пределом Российской Федерации (Южная Осетия, Абхазия), и признала их независимость, несмотря на огромную поддержку Грузии со стороны США и стран НАТО и давление международного общественного мнения. В целом, Россия как Heartland с начала 2000-х годов приостановила процессы самораспада, укрепила энергетику, упорядочила вопросы поставки энергоресурсов за рубеж, отказалась от практики одностороннего сокращения вооружений, сохранив свой ядерный потенциал. При этом влияние сети геополитической агентуры атлантизма и мондиализма на политическую власть и принятие стратегических решений качественно ослабло, укрепление суверенитета было осмыслено как первоочередная задача, и интеграция России в ряд глобалистских структур, угрожающих ее самостоятельности, была приостановлена. Одним словом,  Heartland продолжает оставаться основой Евразии, ее «ядром» (Core) -- ослабленным, понесшим серьезнейшие потери, но все же существующим, независимым, суверенным, способным проводить политику, если не в глобальном, то в региональном масштабе. В своей истории Россия несколько раз падала еще ниже: удельная раздробленность начала XIII века, Смутное время, события 1917-1918 года показывают нам Heartland в еще более плачевном и ослабленном состоянии. Но всякий раз через какой-то срок Россия оживала и возвращалась на орбиту своей геополитической истории. Сегодняшнее состояние России трудно признать блестящим или даже удовлетворительным с геополитической (евразийской) точки зрения. Но главное -- Heartland существует, он относительно самостоятелен, и, следовательно, мы имеем теоретическую и практическую базу для того, чтобы объединить все предпосылки для выработки ответа со стороны Суши на явление однополярной глобализации и воплотить их в жизнь.

Таким ответом Суши на вызов глобализации (как триумфа «цивилизации Моря») является многополярность как теория, философия, стратегия, политика и практика.

 

§1.3 Многополярность как проект миропорядка с позиции Суши

 

Многополярность представляет собой резюме «геополитик Суши» в актуальных условиях развертывания глобальных процессов. Это чрезвычайно емкое понятие, требующее досконального рассмотрения.

Многополярность (multipolarism) -- это реальная антитеза однополярности во всех ее проявлениях: жестком (империализм, неоконсы, прямая доминация США), мягком («многосторонность», multilateralism) и критическом (альтерглобализм, постмодернизм, неомарксизм).

Жесткая версия однополярности (радикальный американский империализм) основана на том, что США заявляют себя как последний оплот мирового порядка, процветания, комфорта, безопасности и развития, окруженный хаосом недоразвитых обществ. Многополярность утверждает прямо противоположное: США – это существующее среди многих других национальное государство, чьи ценности сомнительны (или, по крайней мере, относительны), претензии диспропорциональны, аппетиты чрезмерны, методы ведения внешней политики неприемлемы, а технологический мессианизм губителен для культуры и экологии всего мира.  В этом смысле многополярный проект является жесткой антитезой США как инстанции, которая методично строит однополярный мир, и нацелен на то, чтобы  категорически не допустить, сорвать и предотвратить это строительство.

Мягкая версия однополярности провозглашается действующей не только от имени США, но от имени «человечества», при том, что под ним понимается исключительно Запад и те общества, которые согласны с универсальностью западных ценностей. «Мягкая однополярность» призывает не навязывать силой, а убеждать, не принуждать, а объяснять выгоды, которые народы и страны получат от вступления в глобализацию. Здесь полюсом выступает не одно национальное государство (США), а западная цивилизация в целом как квинтэссенция всего человечества.

Такая, как ее иногда называют, «многосторонная» однополярность (multilateralism, многосторонность) отвергается многополярностью, считающей, что западная культура и западные ценности представляют собой лишь один ценностный набор среди многих иных, одну культуру среди разных других культур, что культуры и ценностные системы, построенные на совершенно иных принципах, имеют полное право на существование, и поэтому у Запада в целом и у тех, кто разделяет его ценности, нет никаких оснований настаивать на универсальности демократии, прав человека, рынка, индивидуализма, личной свободы, секулярности и т.п. и строить на базе этих нормативов глобальное общество.

Против альтерглобализма и постмодернистского антиглобализма многополярность выдвигает тезис о том, что капиталистическая фаза развития и построение глобального капитализма в мировом масштабе не является необходимой фазой развития общества, и само такое утверждение есть произвол и стремление навязать разным обществам один единственный сценарий истории. В то же время, смешение человечества в единый мировой пролетариат является не путем к лучшему будущему, а побочным и абсолютно отрицательным эффектом глобального капитализма, не открывающим никаких новых перспектив и ведущим лишь к деградацию культур, обществ и традиций.

Если у народов и есть шансы организовать эффективное сопротивление мировому капитализму, так только там, где социалистические идеи сочетаются с элементами традиционного общества (архаическими, аграрными, этническими и т.д.), как это было в истории СССР, Китая, Северной Кореи, Вьетнама и имеет место сегодня в некоторых странах Латинской Америки (например, в Боливии, Венесуэле, на Кубе и т.д.).

 Далее, многополярность – это совершенно иной взгляд на пространство земли, нежели биполярность, двухполюсный мир.

Многополярность представляет собой нормативный и императивный взгляд на нынешнюю ситуацию в мире с позиции Суши и качественно отличается от той модели, которая преобладала в Ялтинском мире в эпоху «холодной войны».

Двухполюсный мир строился по идеологическому принципу, где в качестве полюсов выступали две идеологии – социализм и капитализм. Социализм как идеология не ставил под вопрос универсализм западноевропейской культуры и представлял собой социо-культурную и политическую традицию, уходящую корнями в европейское Просвещение. В определенном смысле, капитализм и социализм конкурировали между собой как две версии Просвещения, две версии прогресса, две версии универсализма, две версии западноевропейской социально-политической мысли.

Социализм и марксизм вошли в резонанс с определенными параметрами «цивилизации Суши» и поэтому победили не там, где предполагал Маркс, а там, где он эту возможность исключал – в аграрной стране с преобладающим укладом традиционного общества и имперской организацией политического пространства. Другой случай (самостоятельной) победы социализма – Китай -- представлял собой также аграрное, традиционное общество.

Многополярность оппонирует однополярности не с позиции одной идеологии, которая могла бы претендовать на второй полюс, но с позиции многих идеологий, многих культур, мировоззрений и религий, которые (каждая  по своим причинам) не имеют ничего общего с западным либеральным капитализмом.  В ситуации, когда Море имеет единое идеологическое выражение (правда, все более уходящее в сферу подразумеваний, а не открытых деклараций), а сама Суша не имеет такового, представляя собой несколько различных мировоззренческих и цивилизационных ансамблей, многополярность предлагает создание единого фронта Суши против Моря

Многополярность отличается и от консервативного проекта сохранения и укрепления национальных государств. С одной стороны, национальные государства в колониальную и в постколониальную эпохи отражают в своих структурах западноевропейское понимание нормативного политического устройства (игнорирующего религиозные, социальные, этнические, культурные особенности конкретных обществ), то есть сами нации частично являются продуктами глобализации. А с другой стороны, из двухсот пятидесяти шести стран, официально числящихся сегодня в списке ООН, только незначительная часть способна при необходимости отстоять свой суверенитет самостоятельно, не входя в блок или альянс с другими странами. Это значит, что не каждое номинально суверенное государство можно считать полюсом, так как степень стратегической свободы у подавляющего большинства из признанных стран ничтожна. Поэтому укрепление Вестфальской системы, которая по инерции существует и сегодня, не является задачей многополярности.

Многополярность, будучи противоположностью однополярности, не призывает ни к возврату к двухполюсному миру на идеологической основе, ни к закреплению порядка национальных государств, ни к простому сохранению статус-кво. Все эти стратегии будут играть только на руку центрам глобализации и однополярности, так как у них есть проект, план, цель и рациональный маршрут движения в будущее, а все перечисленные сценарии в лучшем случае являются призывом к замедлению процесса глобализации, а в худшем (например, проект восстановления двуполярности на идеологической основе) выглядят как ностальгия или безответственные фантазии.

 

[Карта 33.  Стратегия строительства многополярного мира. map33.jpg Карта 33.  Стратегия строительства многополярного мира.]

 

Многополярность -- это вектор геополитики Суши, обращенный в будущее. Он основывается на социологической парадигме, чья состоятельность исторически доказана в прошлом, реалистично учитывает сложившееся в современном мире положение дел и основные тенденции и силовые линии его вероятных трансформаций. Но многополярность выстраивается как проект, как план того миропорядка, который только еще предстоит создать.

 

§ 2 Многополярность и ее теоретическое осмысление

 

§1.1 Неразработанность теории многополярности

 

Несмотря на то, что термин «многополярность» в последнее время довольно часто употребляется в политических и международных дискуссиях, его значение довольно размыто и неконкретно. Различные политические круги и отдельные аналитики вкладывают в него разный смысл. Основательные исследования и солидные научные монографии, посвященные многополярности, можно пересчитать по пальцам[1]. Даже серьезные статьи на эту тему довольно редки[2]. Причина этого вполне понятна: параметры нормативного политического и идеологического дискурса в глобальном масштабе сегодня задают США и страны Запада и по этим правилам можно обсуждать все, что угодно, но только не наиболее острые и болезненные вопросы. Даже те, кто считают, что однополярность была лишь «моментом[3]» в 1990-е годы и сейчас происходит переход к новой неопределенной модели, готовы обсуждать любые версии, но только не «многополярную». Так, например, современный глава CFR  Ричард Хаасс говорит о «не-полярности» (No-Polarity), имея в виду такую стадию глобализации, где потребность в наличии жесткого центра отпадет сама собой[4]. Подобные ухищрения объясняются тем, что одной из задач глобализации является, как мы видели, маргинализация «цивилизации Суши». А поскольку многополярность может быть только формой активной стратегии «цивилизации Суши» в новых условиях, то обращение к ней в общем глобальном контексте Западом, задающим тон в структуре политического анализа, не приветствуется. Тем более не следует ожидать, что конвенциональные идеологи Запада возьмутся за разработку теории многополярности.

Логично было бы предположить, что теория многополярности будет выстраиваться в тех странах, которые открыто провозглашают ориентацию на многополярный мир как основной вектор своей внешней политики. К числу таких стран относятся Россия, Китай, Индия и некоторые другие. Кроме того, обращение к многополярности можно встретить в текстах и документах некоторых европейских политических деятелей (например, бывшего министра иностранных дел Франции Юбера Видрина[5]). Но в данный момент и в этой области мы едва ли можем найти нечто большее, чем материалы нескольких симпозиумов и конференций с довольно смутными формулировками. Приходиться констатировать, что тема многополярности должным образом не осмысляется и в тех странах, которые ее провозглашают в качестве своей стратегической цели, не говоря уже об отсутствии внятной и цельной «теории многополярности».

Тем не менее, на основании геополитического метода с позиции «цивилизации Суши» и с учетом анализа явления глобализма, вполне можно сформулировать некоторые безусловные принципы, которые должны лечь в основание теории многополярности, когда дело дойдет до ее более систематизированной и развернутой разработки.

 

§ 2.2 Многополярность: геополитика и мета-идеология

 

Наметим теоретические источники, на основании которых должна строиться полноценная теория многополярности.

Основой этой теории в актуальных условиях может быть только геополитика. Никакая религиозная, экономическая, политическая, социальная, культурная или экономическая идеология не способна в данный момент сплотить критическую массу стран и обществ, относящихся к «цивилизации Суши» в единый планетарный фронт, необходимый для того, чтобы составить серьезную и эффективную антитезу глобализму и однополярного миру. В этом и состоит специфика исторического момента («момента однополярности»[6]): у доминирующей идеологии (глобального либерализма/постлиберализма) нет симметричной оппозиции на ее собственном уровне. Поэтому надо обратиться к геополитике напрямую, взяв принцип Суши, Land Power вместо оппонирующей идеологии. Это возможно лишь в том случае, если в полной мере будут осознаны социологическое, философское и цивилизационное измерения геополитики.

Для доказательства этого утверждения нам послужит «цивилизация Моря». Мы видели, что матрица этой цивилизации встречается не только в Новое время, но и в талассократических империях древности, например, в Карфагене, античных Афинах или Венецианской республике. В рамках самого современного мира атлантизм и либерализм обретают полное превосходство над другими тенденциями далеко не сразу. Мы можем проследить определенную концептуальную последовательность: как «цивилизация Моря» (как геополитическая категория) движется сквозь историю, через серию социальных формаций, принимая разные формы, пока не находит своего наиболее законченного и совершенного выражения в идее  глобального мира, где ее внутренние установки становятся доминирующими в планетарном масштабе. Идеология современного мондиализма есть только историческая форма более общей геополитической парадигмы. И между этой (возможно, наиболее совершенной) формой и геополитической матрицей существует прямая связь.

В случае «цивилизации Суши» аналогичной симметрии не существует. Идеология коммунизма лишь частично (за счет героизма, коллективизма и  антилиберализма) резонировала с геополитическими установками «сухопутного» общества, да и то только в случае евразийского СССР и в меньшей степени Китая, так как другие аспекты этой идеологии (прогрессизм, техника, материализм) плохо вписывались в структуру ценностей «цивилизации Суши». И сегодня даже в теории коммунизм не может выполнять той мобилизующей идеологической функции, которую он выполнял в ХХ веке в планетарном масштабе. С идеологической точки зрения Суша действительно расколота на фрагменты, и в ближайшее время едва ли мы можем ожидать появления какой-то новой идеологии, способной симметрично противостоять либеральному глобализму.

Но сам геополитический принцип Суши ничего не утрачивает в своей парадигмальной структуре. Именно он и должен быть взят в качестве фундамента для построения теории многополярности. Эта теория должна обращаться напрямую к геополитике, черпать из нее принципы, идеи, методы и термины. Это позволит иначе отнестись и к широкому спектру существующих неглобалистских и контр-глобалистских идеологий, религий, культур и социальных течений. Им совершенно не обязательно трансформироваться в нечто единое и систематизированное. Они вполне могут оставаться локальными или региональными, но быть интегрированными в общий фронт противостояния глобализации и доминации «цивилизации Запада» на метаидеологическом уровне, на уровне парадигмы «геополитики Суши». И этот момент множественности идеологий заложен уже в самом термине «много-полярность» -- и не только в рамках стратегического пространства, но и в области пространства идеологического, культурного, религиозного, социального, экономического).

Многополярность есть не что иное, как продление «геополитики Суши» в новую среду, характеризуемую наступлением глобализма (как атлантизма) на качественно новом уровне и в качественно новых пропорциях. Никакого другого смысла у многополярности просто не может быть.

Геополитика Суши и ее основные вектора, спроецированные на современные условия, является осью многополярной теории, на которую нанизываются все остальные аспекты этой теории. Эти аспекты составляют философскую, социологическую, ценностную, экономическую, этическую стороны этой теории. Но все они, так или иначе, сопряжены с осознанной в углубленно социологическом ключе структурой «цивилизации Суши» и с прямым смыслом самого понятия «многополярности», которое отсылает нас к принципам плюральности, множественности, неуниверсальности, дифференцированности.

 

§ 3 Многополярность и неоевразийство

 

§ 3.1 Неоевразийство как мировоззрение

 

Ближе всего к теории многополярности располагается неоевразийство. Это направление уходит корнями в геополитику и оперирует преимущественно с формулой «Россия-Евразия» (как Heartland), но вместе с тем разрабатывает широкий спектр мировоззренческих, философских, социологических и политологических направлений, а не ограничивается только геостратегией и прикладным анализом.

Содержание термина «неоевразийство» можно проиллюстрировать фрагментами Манифеста Международного «Евразийского Движения» «Евразийская миссия»[7]. Его авторы выделяют в неоевразийстве пять уровней, которые позволяют по-разному трактовать его в зависимости от конкретного контекста.

Первый уровень: евразийство есть мировоззрение.

Согласно авторам Манифеста, термин «евразийство» «применяется к определенному мировоззрению,  определенной политической философии, в оригинальной манере, сочетающей в себе традицию, современность и даже элементы постмодерна. Философия евразийства исходит из приоритета ценности традиционного общества, признает императив технической и социальной модернизации (но без отрыва от культурных корней) и стремится адаптировать свою идейную программу к ситуации постиндустриального, информационного общества, называемого «постмодерном».

В постмодерне снимается формальное противопоставление между традицией и современностью. Однако постмодернизм  атлантистского типа уравнивает их с позиции безразличия и исчерпанности содержания. Евразийский постмодерн, напротив, видит возможность альянса традиции с современностью как созидательный оптимистический энергичный импульс, побуждающий к творчеству и развитию.

В евразийской философии легитимное место получают реальности, вытесненные эпохой Просвещения --  религия, этнос, империя, культ, предание и т.д. В то же время из модерна берется технологический рывок, экономическое развитие, социальная справедливость, освобождение труда и т.д. Противоположности преодолеваются, сливаясь в единую гармоничную и оригинальную теорию, пробуждающую свежие мысли и новые решения для вечных проблем человечества.(…)

Философия евразийства -- открытая философия, любые формы догматизма ей чужды. Она может пополняться многообразными течениями -- историей религий, социологическими и этнологическими открытиями, геополитикой, экономикой, страноведением, культурологией, разнообразными видами стратегических и политологических исследований и т.д. Более того, евразийство как философия предполагает оригинальное развитие в каждом конкретном культурном и языковом контексте: евразийство русских будет с неизбежностью отличаться от евразийства французов или немцев, евразийство турок от евразийства иранцев; евразийство арабов от евразийства китайцев и т.д. При этом основные силовые линии этой философии в целом будут сохраняться неизменными.(…)

Основными реперными точками евразийской философии можно назвать следующие пункты:

·      дифференциализм, плюрализм ценностных систем против общеобязательной доминации какой-то одной идеологии (в нашем случае и в первую очередь американской либерал-демократии);

·      традиционализм против уничижения культур, догматов и обрядов традиционных обществ;

·      «государство-мир», «государство-континент» против как буржуазных национальных государств, так и «мирового правительства»;

·      «права народов» против всемогущества «золотого миллиарда» и неоколониальной гегемонии «богатого Севера»;

·      этнос как ценность и субъект истории против обезличивания народов и отчуждения их в искусственных социально-политических конструкциях;

·      социальная справедливость и солидарность людей труда против эксплуатации, логики грубой наживы и унижения человека человеком».[8]

 

§ 3.2 Неоевразийство как планетарный тренд

 

На втором уровне: неоевразийство есть планетарный тренд. Авторы Манифеста поясняют:

«Евразийство на уровне планетарного тренда -- это глобальный, революционный, цивилизационный концепт, который, постепенно уточняясь, призван стать новой мировоззренческой платформой взаимопонимания и сотрудничества для широкого конгломерата различных сил, государств, народов, культур и конфессий, отказывающихся от атлантической глобализации.

Стоит внимательно прочесть заявления самых разнообразных сил во всём мире: политиков, философов, интеллектуалов, и мы удостоверимся, что евразийцы составляют подавляющее большинство. Менталитет многих народов, обществ, конфессий и государств, хотя они сами об этом могут не подозревать, евразийский.

Если подумать об этом множестве различных культур, религий, конфессий и стран, не согласных с «концом истории», навязываемом нам атлантизмом, бодрость нашего духа возрастёт, а серьезность рисков реализации американской концепции стратегической безопасности ХХI века, связанной с установлением однополярного мира, резко увеличится.

Евразийство есть совокупность всех естественных и искусственных, объективных и субъективных препятствий на пути однополярной глобализации, причем возведенных от простого отрицания к позитивному проекту, к созидательной альтернативе. Пока эти препятствия существуют разрозненно и хаотически, глобалисты справляются с ними по отдельности. Но стоит их интегрировать, сплотить в некое единое, последовательное мировоззрение планетарного характера, шансы на победу евразийства во всем мире будут весьма серьёзными».[9]

 

§ 3.3 Неоевразийство как интеграционный проект

 

На следующем уровне неоевразийство трактуется как проект стратегической интеграции евразийского материка:

«Понятие «Старый Свет», которым обычно обозначается Европа, можно рассмотреть гораздо шире. Это гигантское мультицивилизационное пространство, населенное народами, государствами, культурами, этносами и конфессиями, связанными между собой исторически и пространственно общностью диалектической судьбы. Старый Свет -- это продукт органического развития человеческой истории.

Старый Свет обычно противопоставляется Новому Свету, т.е. американскому материку, открытому европейцами и ставшему платформой построения искусственной цивилизации, в которой воплотились европейские проекты модерна, эпохи Просвещения. (…)

В ХХ веке Европа осознала свою самобытную сущность, и постепенно двигалась к интеграции всех европейских государств в единый Союз, способный обеспечить всему этому пространству суверенность, независимость, безопасность и свободу.

Создание Евросоюза было величайшей вехой в деле возвращения Европы в историю. Это было ответом «старого Света» на непомерные претензии «нового». Если рассматривать альянс США и Западной Европы -- с доминацией США -- как атлантистский вектор европейского развития, то интеграцию самих европейских держав  с преобладанием континентальных стран (Франция-Германия) можно считать евразийством применительно к Европе.

Особенно это становится наглядным, если учесть теории о том, что Европа геополитически простирается от Атлантики до Урала (Ш.де Голль) или до Владивостока. Иными словами, бескрайние пространства России также полноценно включаются в поле Старого Света, подлежащего интеграции.

(…) Евразийство в этом контексте может быть определено как проект стратегической, геополитической, экономической интеграции севера евразийского материка, осознанного как колыбель европейской истории, матрица народов и культур, тесно переплетенных между собой.

А поскольку сама Россия (как, впрочем, и предки многих европейцев) в значительной степени связана с тюркским, монгольским миром, с кавказскими народами, то через Россию и параллельно через Турцию интегрирующаяся Европа как Старый Свет в полной мере приобретает евразийское измерение -- и в данном случае не только в символическом, но и в географическом смысле. Здесь можно синонимически отождествить евразийство с континентализмом.[10]»

Эти три наиболее общие определения неоевразийства показывают, что здесь мы имеем дело с предварительным основанием для построения теории многополярности. Это сухопутный взгляд на самые острые вызовы современности и попытка дать на них выверенный, учитывающий геополитические, цивилизационные, социологические, исторические и философские закономерности, ответ.



Глава 2. К теории многополярности. Мировоззренческие основы

 

§ 1  Теоретические основы многополярности. Философия множественности.

 

§ 1.1 GRECE: Плюриверсум вместо универсума

 

Теория многополярности основывается на философии множественности. Эту идею емко выразил французский философ и геополитик Ален де Бенуа в манифесте «2000» возглавляемого им движения GRECE. Ален де Бенуа призывает рассматривать мир как «плюриверсум», в отличие от «универсума». По латыни «universum» означает «сведение к единому». Неологизм «pluriversum» подчеркивает, что целью является не сведение к единому, не упрощение системы, но сохранение множественности и разнообразия. Авторы Манифеста пишут:

«Различие заложено в самом движении жизни, которая бурно развертывается через все большее и большее усложнение. Множественность и различие народов, этносов, языков, нравов, религий характеризуют развитие человечества, начиная с его истоков. Есть два отношения к этому факту. Для одних это жизненно-культурное различие и разнообразие представляет собой бремя, откуда рождается стремление всегда и повсюду сводить людей к тому, что есть между ними общего, что подчас приводит к самым извращенным последствиям. А для других, и это наш случай, различие -- это богатство, которое необходимо сохранять и культивировать. (…) Мы считаем, что хороша та система, которая способна передавать через себя как минимум столь же сложные ансамбли как те, что она вбирает в себя. Подлинное богатство мира заключается в различии культур и народов».[11]

Этот принцип полностью созвучен неоевразийской философии.

 

§1.2 Идейные истоки философии множественности

 

Истоки философии множественности следует искать одновременно в нескольких философских традициях.

Это:

·      немецкий романтизм (братья Фридрих Шлегель (1772--1829) и Август Шлегель (1767--1845), Фридрих Шеллинг(1775--1854), Фридрих Гельдерлин (1770--1843), Людвиг Тик (1773--1853), Адам Мюллер (1779--1829), Генрих фон Кляйст (1771--1811), Новалис (1772--1801) и др.);

·      органицизм (Альфред Эспина (1844--1922), Рене Вормс (1869--1926), Павел Лилиенфельд-Тоаль (1829--1903), Альберт Шэффле (1831--1903) и др.);

·      философия жизни (Фридрих Ницше (1844--1900), Вильгельм Дильтей (1833--1911), Анри Бергсон (1859--1941) и др.);

·      холистская традиция в социологии (Ф.Теннис (1855--1936), Г.Зиммель (1858--1918), В.Зомбарт (1863--1941), М.Мосс (1872--1950), Ж.Дюран и др.);

·      культурная антропология/этносоциология (Франц Боас (1858--1942) и его ученики Альфред Кребер(1876--1960), Эдвард Сэйпир (1884--1939), Роберт Лови (1883--1957), а также Бронислав Малиновский (1884–1942), Альфред Рэдклиф-Браун (1881--1955), Клод Леви-Стросс(1908--2009)), Рихард Турнвальд (1869--1954), Вильгельм Мюльман (1904--1988) и др.);

·      русское славянофильство и религиозная философия (А.С.Хомяков (1804-1860), И.В.Киреевский (1806- 1856), К.Н.Леонтьев (1831 — 1891), Н.Я.Данилевский (1822-1885), В.С.Соловьев (1853—1900) и др.)

·      евразийство (Н.С. Трубецкой (1890 — 1938),  П.Н. Савицкий (1895 — 1965), Г. В. Вернадский (1877-1973), Н.Н. Алексеев (1879 — 1964) и др.);

·      фундаментальная онтология (М.Хайдеггер (1889 — 1976));

·      «Консервативная Революция» (О.Шпенглер (1880 — 1936), К.Шмитт (1888 -.1985), Э.Никиш (1889 – 1967), Э.Юнгер(1895 – 1998) и др.);

·      традиционализм (Р.Генон (1886-1951), Ю.Эвола (1989-1974), М.Элиаде (1907-1986) и др.).

К европейским и русским источником следует добавить целый спектр современной восточной философии:

·      японской (Китаро Нишида (1870– 1945), Тейтаро Дайсетцу Судзуки (1870 – 1966) и др.);

·      индийской (Бал Ганадхар Тилак (1856–1920), Шри Рамана Махариши (1879 –1950), Ананда Кумарасвами (1877 -1947) и др.);

·      китайской (Кан Ювэй (1858 - 1927), Лян Цичао (1873—1923), Шен Юдинг (1908-1989), Лян Шумин (1893–1988), и др.);

·      иранской (Мухаммад Икбаль (1877 - 1938), Али Шариати (1933 - 1977), Мухаммад Хусейн Табатабаи (1892—1981), Муртаза Маттахери (1920 – 1979), Сейид Хоссейн Наср и др.);

·      арабской (Абд-эль Рахман Бадави(1917-2002), Хасан Ханафи, Надир ибн-Бизри, Хишем Джайят и др.).

Это гигантское поле теорий, школ, идей и авторов, которое можно расширять до бесконечности во всех направлениях (географическом и историческом, вглубь времен) имеет следующее общее  качество. Все они, независимо от того, созданы ли они на Запада или на Востоке:

·      критически оценивают философскую структуру ценностей западной цивилизации,

·      отвергают ее претензии на универсальность,

·      считают тупиковым магистральный путь западноевропейского развития в последние века и квалифицируют нынешнее состояние западной цивилизации как кризис и преддверие катастрофы,

·      не признают мифа о прогрессе и эволюции,

·      критически оценивают техническое развитие и видят в «раскрепощенной технике» величайшую угрозу;

·      отказываются воспринимать европейскую рациональность как единственно возможную форму рациональности,

·      утверждают право разных культур двигаться по своим траекториям в любом избранном ими направлении.

Одним словом, все эти интеллектуальные направления являются многополярными по своей сути, обосновывая в самых разных контекстах, аспектах и ракурсах право на различие и подрывая претензии западного либерального дискурса на доминацию, единственность, нормативность и глобализм. Лишь редкие авторы и школы, из перечисленных выше, напрямую апеллировали к геополитике, «цивилизации Суши», но все они, и множество иных течений в современной философии, по своим структурам могут быть отнесены именно к «сухопутным», если учесть то, что мы говорили о социологическом измерении геополитики. Все эти школы и авторы предлагают строить общество на основах традиций, которые, у каждого этноса и каждой культуры, у каждого места земли самобытны и различны. Таким образом, все они обосновывают «плюриверсум» как антитезу «единому миру», one world. Различие берется в этих философиях как синоним жизни, богатства (К.Леонтьев называл этот принцип  «цветущей сложностью»[12]), свободы и жизненной силы. А не как угроза и «бремя», каким оно представляется «универсалистам». Поэтому эти направления призывают к обоснованию различий между народами и культурами, их углублению, сохранению и новому утверждению. Разница между одной культурой и другой совершенно не обязательно должна автоматически вести к конфликту между ними. Конфликты периодически случаются, но точно так же случаются они и в универсальном мире. Надо стремиться к миру и гармонии, к диалогу и взаимопониманию. Но ни в коем случае нельзя приносить в жертву динамические структуры идентичности, какие бы они ни были.

 

§ 1.3 Ф.Боас: равноправие  культур

 

В этом отношении показательна огромная работа культурных антропологов (американской школы Франца Боаса, английской школы Малиновского и французской школы Клода Леви-Стросса) и этносоциологов (Р.Турнвальд), которые, исследуя архаические народы, пришли к выводу, что их жизненный мир, структура мифологического мышления, социальный уклад и воззрения на природу, общество, человека, историю, жизнь, смерть, тайну, обряд и т.д. несут в себе колоссальное культурное богатство, абсолютно сопоставимое, а то и многократно превосходящее культуру современного западного человека.

Ф. Боас писал об этом в одном из своих писем из ранней экспедиции к арктическим островам Баффина:

«Я часто спрашиваю себя, в чем же состоит то преимущество, которым обладает «развитое» общество над обществом «дикарей», и я нахожу, что, чем больше я изучаю их привычки, тем больше понимаю, что мы просто не имеем никакого права смотреть на них сверху вниз. Мы не имеем права осуждать их за их формы и предрассудки, какими бы нелепыми они нам ни казались. Мы, «высокообразованные люди» намного хуже них…»[13].

Если внимательные и серьезные антропологи и этнологи, познакомившись с примитивными обществами, приходят в таким выводам, то что говорить о многотысячелетних культурах Азии, Ближнего Востока, Северной Африки или Латинской Америки?! Что говорить о тысячелетней русской культуре? Все эти культурные, социальные и религиозные явления -- от гигантских до микроскопических -- обладают уникальной ценностью и развиваются естественным путем. И всем им угрожает дорожный каток современной западной цивилизации, навязывающий примитивные коды своей декадентской культуры в глобальном масштабе, апеллируя к самым простейшим, материальным и примитивным реакциям, действительно, универсальным и всеобщим, тогда как сложные здания культуры и духовная жизнь, напротив, различает все общества и делает их неповторимыми, оригинальными и самобытными.

 

§ 1.4 Н. Трубецкой: альянс народов против навязываемого универсализма

 

С аналогичного тезиса начиналась и евразийская философия. Князь Николай Трубецкой написал книгу «Европа и человечество»[14], в которой задолго до глобализации (в ее современной форме) предупреждал, что европейский универсализм несет в себе смертельную угрозу всему человечеству, поскольку отрицает множественность культур. Н. Трубецкой в начале XX столетия  призвал народы Земли сплотиться для того, чтобы дать решительный бой романо-германскому миру и его необоснованным колониальным и империалистическим претензиям. Другой евразиец, Петр Савицкий, подхватив идеи Трубецкого, уточнил в статье «Европа и Евразия»[15], что только Россия-Евразия может быть главной опорой для создания такого общечеловеческого фронта, направленного против европейской стратегии отношения к миру.

 

§1.5 Актуальность философии множественности

 

В условиях глобализации эти евразийские инициативы 1920-х годов прошлого века выглядят удивительно актуально. Тезис Трубецкого об «угрозе Европы для человечества» может быть переформулирован как тезис об «угрозе глобализации», а мысль П. Савицкого о роли России-Евразии в построении глобального антиевропейского альянса народов может быть положена в основу стратегии многополярного мира.

Но отрицание глобализации и борьба с однополярностью не самоцель. Они проистекают из особенного, уникального видения мира (совершенно иного, нежели современное европейское и особенно англосаксонское либеральное мировоззрение), которое отнюдь не реактивно и не живет «ненавистью» и «отторжением», но самодостаточно и имеет ценность в самом себе – в гармоничном и естественном раскрытии потенциала каждого из обществ (малого или большого) на своем собственном всегда оригинальном и самобытном пути.

Таким образом, в основе теории многополярности должна лежать философия плюриверсума, философия различия, взятого как самоценное и позитивное фундаментальное явление жизни. Вопреки универсалистской философии глобализма многополярная философия различия утверждает, что подлинные ценности могут существовать только в рамках породивших их культуры, что множество культур -- это богатство человечества, а не его беда, и что универсальным в человечестве являются только самые низменные, бескультурные и порочные проявления. Иными словами, философия многополярности отрицает не следствия или побочные эффекты глобализации, но ее корни, основания, глубинные мировоззренческие предпосылки.

 

§ 2 Множественность бытия

 

§2.1 Разное единство

 

Итак, идея глобализации в своих философских истоках апеллирует к единству бытия (по меньшей мере, так у К.Акселоса, О.Финка, В.Десана и т.д.). Но каждая культура понимает и трактует это единство совершенно по-разному.

 Мы уже упоминали об «этноцентруме» и видели, что даже самое крохотное племя способно вместить мир в зону, расположенную неподалеку от границ его селения. И солнце, и луна, и звезды, и небо, и живые, и мертвые, и стихии, и боги, и духи – все вмещается в этноцентрум, как в первичную матрицу универсального. Только при переходе к состоянию «народа» этнос утрачивает единство бытия, но тут же пускается в погоню за ним, вступает в историю, чтобы его восстановить. В теологически и философски развитых культурах единство бытия приобретает еще более утонченный характер. В исламе это связано с тематикой «таухида», единения верующего с Аллахом через исполнение религиозных предписаний. Арабский термин «таухид» означает «приведение к единству», «активное единение». Вообще, идея единого бытия составляет центральную тему в теологиях монотеизма. В христианской традиции эта тема особенно широко представлена в Православии, а в ряде монашеских практик, таких, как исихазм, идея единения человека и Бога как «восстановление единства бытия стоит в центре внимания. Этимологически термин «иудей» трактуется еврейской традицией как производное от ивритского слова «ахад», «один» и, следовательно, «иудей» есть носитель знания о едином Боге, единобожия, то есть единства бытия.

Совершенно иначе понимают единство бытия индусы (в рамках адвайта-Веданты и ее философии), буддисты (ставящее превыше всего не единство бытия, а нирвану, «погашение бытия»), китайцы (в двух версиях своей духовной традиции – конфуцианской и даосской) и другие развитые философские культуры.

В русской религиозной философии (В.Соловьев, П.Флоренский, С.Булгаков) единство бытия интерпретируется через сложную и парадоксальную теорию «всеединства»[16].

Поэтому форма постижения единства бытия широко варьируется от этноцентрумов до гигантских по философскому и теологическому объему религиозных культур. Единство бытия постигается различно, и никакая  инстанция не может претендовать на то, что она одна выносит нормативный приговор относительно того, какое понимание единства надо считать правильным. Мы подходим к этой теме по запутанным лабиринтам разнообразных духовных культур, и само путешествие, само освоение данной культуры (которая либо дана нам изначально обществом, либо выбрана нами сознательно и добровольно) составляет не простой путь становления человеком.

В отношении «единого бытия» мы стартуем с разных позиций, и пути тоже фундаментально различны. Если на определенном уровне продвижения нам становятся понятны духовные структуры других культур и религий, это вполне объяснимо, так как люди, взыскующие единства, чем-то похожи. Но это касается только тех, кто кладет жизнь на алтарь духа, философии, религии, искусства, науки. Большинство людей живут в своем «жизненном мире», единство которого обеспечивается не ими индивидуально, а обществом и его традициями. Попытка соединить все человечество в столкновении с единым бытием, причем только в его западном рационально-логическом, либерально-индивидуалистическом понимании, составляющим сущность глобализма и мондиализма, окончательно оторвет массы от единства, от мира в его целостности, погрузит его в водоворот бесконечных фрагментов, осколков, частей, не складывающихся ни в какое общее целое. Так, современный французский философ Марсель Конш говорит, что современность не может более оперировать со словом «мир» (le monde) как с чем-то целым. Отныне вместо мира, мы погружены в «экстравагантный ансамбль»[17]. Впрочем, это замечал в последние годы даже Костас Акселос, апологет мондиализма, утверждавший, что «при современной глобализации утрачивается мир как таковой»[18].

 

§ 2.2 М.Хайдеггер: поиск целого в «аутентичном Dasein’е»

 

Философия многополярности строится таким образом, чтобы предоставить путь к единству бытия, к опыту целого, опыту мира многообразным культурам и традициям различных обществ, и не выносить на этот счет никаких окончательных решений. Феноменологически, на уровне «жизненного мира», мир состоит из различий: разных этносов, разных языков, разных обществ. Все, что сегодня повсюду оказывается одинаковым, — «Макдональдс», молодежные моды, брэнды, рыночные операции, формально демократические процедуры, технические приборы, сетевые протоколы, интернациональный сленг на изломанном английском, автомобили и другие серийные товары, – никак не приближает нас к единству бытия и является искусственной нивелирующей паутиной, наброшенной на общества, с совершенно различной структурой и различным пониманием бытия. Бытие не может открыться через технику, комфорт, унифицированные товары или модные брэнды. Поэтому единства бытия следует искать где угодно, только не в глобальном мире. Странствие по нему не откроет нам планетарного горизонта, но зато закроет глубинное измерение нашей собственной культуры и идентичности, в глубине структуры которой, согласно многополярной философии, и лежит путь к бытию и открытости.

Философ Мартин Хайдеггер вводит понятие «Dasein», «вот-бытие», которое описывает структуру отношения человека с бытием. «Dasein», по Хайдеггеру, первичная реальность, над которой впоследствии надстраивается мышление, рациональность, философия, культура. В теории многополярности стартовым моментом является утверждение множественности Dasein’ов, то есть убежденность в том, что каждое общество, культура, этническая или народная группа имеет свой особый Dasein[19], отталкиваясь от которого и создаются впоследствии разветвленные культурные, социальные, политические, религиозные и философские системы. Множественность Dasein’ов и основанное на этом принципе исследование различных «жизненных миров» народов земли составляет сущность многополярной философии.

 

§ 3  Плюральная антропология

 

§ 3.1 Отказ от горизонта человечества

 

Концепт «человечества», как его понимают глобалисты, в многополярной философии перечеркивается. Это понятие искусственное, чисто техническое и не имеет феноменологического или эмпирического подтверждения. Оно родилось в Новое время на основании секулярных гуманистических абстракций и имело чисто идеологическое значение для борьбы с христианской религией и ее представлением о центральности фигуры Бога – в мире и истории. Вопреки теологическому утверждению гуманисты выдвинули тезис о том, что не Бог творит историю, но человек, человечество. В основу концепции «человечества» была положена секуляризация христианской идеи сотворения всех людей от первочеловека Адама. Отбросив идею «творения» как «предрассудок», деятели Просвещения сохранили представление о человечестве как едином явлении, но уже на основании социально-психологических, а позже (после Дарвина) видовых биологических и зоологических свойств (Homo Sapiens).

Здесь явно виден след масонской идеологии, в основе которой лежит представление, что все религии и духовные традиции имеют общую структуру и общее происхождение, и они совпадают с учением самого масонства, которое и есть эта общая модель человеческой религиозности. Различия между религиями и культурами предстают как нечто второстепенное и как искаженное (для масс) изложение самой масонской теории, зарезервированной для духовной элиты. Поэтому единство человечествf и единство мира является одной из центральных задач масонской политической деятельности, что объясняет нам стойкое присутствие масонства во всех глобалистских и мондиалистских инициативах, организациях и обществах[20]. Формула «единое человечество» в его секулярном, светском выражении есть, таким образом, ложный масонский концепт.

 

§3.2 Э.Гуссерль, А.Мальро: «европейское человечество»

 

Показательно, что в европейской культуре XIX-XX века сплошь и рядом использовался термин «европейское человечество» (в частности, его употребляли Эдмунд Гуссерль (1859-1938)[21] и Анри Мальро(1901 – 1976)[22]). Это не оговорка и не случайное выражение. Европейская культура основана на презумпции того, что она является прогрессивной, идущей впереди всех голограммой мировой культуры. Европейское общество рассматривается как алгоритм общества как такового,  и тогда все человечество есть лишь расширение понятия (причем, как правило, с точки зрения незавершенности, незаконченности, отсталости) «европейского человечества».

На самом же деле, горизонт «человечества», который якобы обнаруживает глобализм и его философия, есть все то же «европейское человечество», лишь раздутое до планетарных размеров, спроецированное на все остальные культуры и народы. Поэтому глобалисты открывают не «мир как целое», а остаются в рамках Запада, который превращается в «планетарный Запад». Никакого столкновения с общим, никакого обнаружения целого не происходит. То, что не похоже на Запад, превращается в то, что похоже на Запад (с его демократией, рынком, техникой, либерализмом, индивидуализмом, правами человека, сетями и т.д.), и только после этого принимается в расчет. Глобализм есть абсолютизация частного, а не открытие общего и целого. А «человечество» есть не что иное, как инструментальный идеологический концепт, служащий для того, чтобы во всех направлениях работать с формулой «человечество»=«европейское человечество». Конечно, на практике эта формула не работает, так как большинство мировых культур и подавляющее большинство населения земли относятся к неевропейскому типу. Но для Запада и мондиализма это означает только одно: сегодня не относятся, а завтра будут относиться – кто добровольно, а кто принудительно.

 

§ 3.3 Разные «человечества»

 

С точки зрения теории многополярности, конечно, существует «европейское человечество» как общество, построенное на основаниях ценностных систем западноевропейской цивилизации. Но наряду с ним существуют и многие другие «человечества» -- индийское, китайское, русско-евразийское, арабское, исламское, африканское, тихоокеанское, буддистское, латиноамериканское человечества и так далее.  Их границы подчас накладываются друг на друга, а внутри них существуют «микрочеловечества» вплоть до этносов и племен. Крохотные племена нивхов, кетов, юкагиров, шорцев или сету в Евразии, ведда на Цейлоне или пирахан в бассейне Амазонки – те же  «человечества» с уникальным языком, культурой, обрядами, традициями, со своими собственными рациональностью, жизненным миром, Dasein’ом. И чтобы сложить всех их в общий планетарный ансамбль, надо предварительно досконально изучить их культуры, проникнуть в их суть, понять и полюбить их, постичь их логику – причем такой, какая она есть, а не такой, какой она видится извне. На практике это почти невозможно, но вполне может быть высокой и благородной целью. Эту цель и ставит перед собой философия многополярности. Причем не для того, чтобы выяснить, что между всеми этими «человечествами» есть общего, но чтобы насладиться величественным богатством их различий.

Теория многополярности отрицает горизонт человечества, считая его «империалистической» евроцентричной абстракцией. Она готова иметь с ним дело только в форме его отрицания, отвержения, разоблачения его несостоятельности и его колониальной, и даже «расистской» сущности: ведь в своем основании этот концепт предполагает, по умолчанию, превосходство западных обществ над всеми остальными и является выражением если не биологического, то, во всяком случае, культурного, социального и технологического расизма.

 

§ 3.4 Запад и «все остальные» (The West and the Rest)

 

Остается лишь разрешить вопрос о том, в каком смысле евразиец Н.Трубецкой использовал термин «человечество» в своей программной работе «Европа и человечество»[23]? В данном случае Трубецкой понимает «человечество» как антитезу «европейскому человечеству», как многообразие существующих культур и традиций. Европа для него воплощает в себе навязчивый империалистический универсализм, а все остальные «человечество» превращается в жертву европейской глобальной политики (в том числе экономической, культурной, образовательной и т.д.), представляя собой вовсе не «единый горизонт», а типично сухопутное «многообразие» культур, находящееся под угрозой стирания, уничтожения, разложения и переформатирования под напором становящегося глобальным Запада.

В своей книге «Столкновение цивилизаций»[24]американский политолог Самуил Хантингтон, опираясь на работы английского историка Арнольда Тойнби[25] (1889--1975), использует формулу «The West and the Rest» -- «Запад и остальные». То, что имеет в виду под «человечеством» Н. Трубецкой, это как раз «остальные» (the Rest) --  все, кроме Запада, тогда как глобалисты и мондиалисты, напротив, под «человечеством» имеют в виду прежде всего именно Запад, а под «остальными» (the Rest) – тех, кому еще только предстоит этим «Западом» стать (своего рода «недочеловечеством»,  «недоразвитыми обществами»).

Философия многополярности – это философия «остальных» (the Rest), которым угрожает опасность со стороны «Запада» (the West) и которым необходимо консолидировать усилия, чтобы эту опасность отразить. Лишь после этого можно говорить о пути к единству через сложнейший процесс диалога культур и цивилизаций или о сохранении и возрождении различий. Это вопрос открытый, и теория многополярности не может так далеко прогнозировать будущее. Если проект глобализации рухнет, перед разными народами и обществами земли встанут совершенно иные проблемы и вызовы. Будут ли они глобальными или нет, заранее предсказать невозможно. Но сегодня вся глобальная проблематика носит пристрастный, инструментальный и жестко идеологизированный характер, исходит из западного «ядра» и является формой информационной войны и манипуляции общественным мнением.

 

§ 3.5 Признание человеческих различий

 

Различие человеческих обществ является эмпирически подтверждаемым историческим законом. Мы знаем только разные общества, и каждое из них основано на особой антропологии, имеет особое представление о том, что такое человек. Никакой общей антропологии не существует. Каждая культура решает антропологическую проблему по-своему. Многополярная философия признает это как факт и не стремится его изменить. Поэтому она постулирует множественную антропологию как аксиому, как нечто, что нужно признать и осмыслить, но отнюдь не преодолеть. Любая попытка иерархизировать человеческие общества, так или иначе, ведет к «расизму»; и даже если биологический расизм сегодня вышел из моды, культурный, экономический, социальный, технологический расизм остается осью западного взгляда на мир. Сегодня он просто поменял свои формы: теперь «низшими» считаются культуры и общества, которые не признают императива индивидуализма, свободы, толерантности, секуляризма, прав человека, политической демократии и либеральной рыночной экономики:  они объявляются «отсталыми», «недоразвитыми», «архаичными» и «тоталитарными» и подлежат, как в предельном случае Югославии, Ирака и Афганистана, насильственному «исправлению» и «аккультурации». 

Многополярная философия исходит из совершенно иного подхода: каждое общество вправе выстраивать свои структуры и свои представления о человеке на основании собственных исторических традиций. Это может нравиться или не нравиться соседним обществам. В пограничных случаях это может провоцировать конфликты, а в других, напротив, гармоничное сочетание и творческий диалог культур. По крайней мере, никогда нельзя судить одно общество, исходя из критериев другого общества, а тем более возводить результаты этого сравнения в идеологический принцип – в этом состоит суть философии многополярности.

 

§ 4 От плюральности мест к плюральности времен

 

§ 4.1 Философия и антропология места

 

Признание позитивного смысла в различиях между обществами и культурами является основой теории многополярности. Мир многообразен, и это, во-первых -- данность, а, во-вторых-- ценность. Общества, этносы, народы, страны и цивилизации, расположенные в разных зонах пространства земли, выражают различные «пространственные смыслы» («Raumsinn» Ф.Ратцеля). Так возникает представление о многополярной географии культур -- культурная карта мира, представляющая собой мозаику самых разнообразных обществ, которые, сплошь и рядом, входят в более широкие ансамбли или, напротив, разделены между собой национальными административными границами.

Многополярная теория имеет дело, в первую очередь, именно с такой культурной географией, или антропогеографией, с антропогеографической картой мира. На этой карте наносятся, в первую очередь, общества, народы, этносы, религии, культуры как сложные и динамично развивающиеся живые организмы, локализованные в пространстве. Так складывается многополярная карта плюральности «человеческих мест», культурная топология мира. Она берется в многополярной теории за основную матрицу, базовый алгоритм, на который позднее накладываются политические границы, экономические сети, зоны распределения природных ресурсов и военно-стратегические объекты. Общество в его привязке к пространству – первично, остальное вторично. Различия  между «человеческими местами» определяют все остальное – включая самые технические и искусственные формы промышленной или военной организации пространства.

Так выстраивается философия пространства, философия места. А.Геттнер называл ее «хорографией» (или «хорологией»), учением о качественном пространстве[26].

Многообразие «человеческих мест» создает первичную структуру мира; все общества, сосуществующие в разных секторах такого мира, являются рядоположенными и равноправными, а отношения  между ними развиваются по логике жизненного развития – активные общества расширяются, мобилизуются, развиваются, пассивные – сужаются, отступают, закрываются. Любая попытка управлять этим процессом является заведомо расистской, так как автоматически служит интересам какого-то конкретного общества в ущерб другим. «Человеческие места» следуют сценариям, заложенным в структурах их культуры, и на ее основе решают проблемы, которые выдвигает окружающий мир в своих трансформациях. И все они делают это собственным совершенно оригинальным способом.

«Теорию мест» развил известный японский философ Китаро Нишида, который, занявшись изучением европейской философии и, в первую очередь, феноменологии, пришел к выводу, что наряду с типично европейской моделью рациональности, оперирующей логикой, построенной  на принципе «идентичности» объекта, существует альтернативная рациональность (свойственная, например буддистско-японской культуре), где вместо «идентичностей» фигурируют «места»[27]. К. Нишида назвал это «логикой мест» («basho» – по-японски «место»). В отличие от «идентичностей», которые подразумевают жесткие логические конструкции ( «есть/нет», «истина/ложь»), «логика мест» основана на включающем принципе – оппозиции могут сосуществовать, не отвергая друг друга, наряду друг с другом в системе сложной конструкции «мест» («topoi»). Высшим «местом», согласно К. Нишиде, является «пустота» или «ничто» («mu» – по-японски), которое включает в себя все остальные места и является их основой. Государство (культура, общество) также является «местом» (топосом), которое предваряет и замещает «ничто», но зато включает в себя все остальное. Все остальные места (внутри государства/общества) включаются в него, хотя и сохраняют своеобразие, различия, особенности и противоречия. Соответственно, другие государства/общества, вне Японии, в свою очередь, являются высшими «местами» для всего того, что в них включено и получают из этого свою реальность, свое бытие и свой смысл. Философия К. Нишиды и теория «басё» прекрасно укладывается в общий подход к проблеме места, пространства в многополярной теории.

 

§4.2 Г. Гурвич: время как социологическое явление

 

От признания пространственного плюрализма, на котором  строится теория многополярности[28], следует перейти к более тонкому принципу «плюральности времен». Как показали классики социологической мысли (Э.Дюркгейм, М. Мосс и особенно русско-европейский социолог Георгий Гурвич (1896--1965)), «время» есть категория социальная, и в каждом обществе существует свое особое «время»,  и даже не одно, а сразу несколько[29]. Это значит, что разные общества, даже сосуществующие в одном и том же физическом времени, с точки зрения собственной истории и культуры находятся в различных периодах. У этноцентрумов преобладает «вечное возвращение». К этносам, вступившим в историю, приходит поступательное время, направленное на реализацию общей судьбы и общего проекта (в настоящем и будущем). У разных религиозных культур – свои представления о логике и цели истории, о мессианстве, о циклах и о целях. Современные национальные государства оперируют с физическим временем и, в целом, разделяют западноевропейские модели «темпоральности». Постмодерн несет с собой еще одну модификацию времени – постисторию, игровое рециклирование фрагментов прошлого, ироническое время[30].

Каждое «место» земли, где находится то или иное общество, имеет, таким образом, свое социальное время, которое часто складывается из наложения друг на друга различных темпоральностей. Поэтому их историческая синхроничность (одновременность) весьма условна: к общечеловеческому (а точнее, к западноевропейскому физическому и календарному времени) они относятся только одной стороной, которая вплетается в сложный контекст локальных времен. Речь идет не о том, что одни общества проделали больший путь в общей логике истории, а другие меньший (это и есть расистский подход). Сами структуры времени в каждом обществе могут быть различны, и нет никаких оснований считать, что все они движутся в одну и ту же сторону: некоторые из них, может быть, движутся туда же, куда и западное общество, а другие вполне могут двигаться в совершенно ином направлении в соответствии со структурой своей темпоральности и ее смысла, а могут вообще не двигаться никуда (как в случае этноцентрума). Нет никаких рациональных оснований для того, чтобы вырывать общества из их собственного времени и бросать в стихию времени западного, модернизировать их, делать их современниками глобального момента. Для большинства ныне существующих обществ глобализации как естественного момента их собственной истории еще не наступило и, возможно, не наступит никогда. Поэтому заставлять их считаться с нынешним «глобальным моментом» есть просто ничем не оправданное насилие.

 

§ 4.3 Плюральность времен как норма

 

Философия многополярности, со своей стороны, признает плюральность времен как факт и как нормативное положение дел. Разные общества живут в разных временах и имеют на это полное право и основание. Эти времена могут течь в разных направлениях, как русла рек, могут сливаться и ветвиться, а могут – как озера – стоять на месте. Никто не должен осуществлять темпоральный диктат, навязывать другим эпоху или эру. Исламское общество отсчитывает свою историю от хиджры, христиане – от Рождества Христова, иудеи -- от сотворения мира. Свои системы летоисчисления есть у индусов, китайцев, буддистов. На земле до сих пор есть народы, которые вообще не знают времени, даже циклического (как некоторые племена аборигенов Австралии) и, значит, во времени они не нуждаются, и никто не смеет им его навязывать.

Так теория многополярности проводит линию позитивного толкования различия во всех сферах. Поэтому она представляет собой не просто наспех созданный  «ad hoc» набор идей и представлений, призванный сиюминутно оппонировать однополярности и глобализму, но готова проводить свой анализ вплоть до самых глубинных оснований человеческого общества, вплоть до философского осмысление бытия, человека, пространства, времени, мира.

Мир многополярной теории тоже многополярен. Он дифференцирован во всех отношениях и во всех проекциях. Он представляет собой открытый плюриверсум, в котором в разных направлениях и с разной скоростью движутся разные социальные жизненные организмы, сливаясь, отталкиваясь друг от друга, конфликтуя и входя в союзы и альянсы. Если этот жизненный поток бытия конкретных человеческих обществ и имеет какую-то общую парадигму, закон или алгоритм, то понять его возможно только через углубление в эту многообразную, плюралистичную и всегда дифференцированную стихию.

Горизонт общения (между этносами, культурами, народами, странами, обществами, людьми) многополярный мир отнюдь не ограничивает, но лишь подчеркивает, что для того, чтобы он был содержательным и осмысленным, необходимо тщательно учитывать культурные особенности каждого участника. Без этого обмен может проходить только в самых низменных, материальных и примитивных формах. А подходить к разным культурам с единым общим шаблоном – самый верный путь не понять в них вообще ничего, но общение свести к насилию и навязыванию всем чуждого им культурного кода.



Глава 3.  К теории многополярности. Стратегические основы

 

§ 1  Полюса и «большие пространства»

 

§ 1.1 Понятие полюса в многополярной перспективе

 

От рассмотрения философских основ теории многополярности перейдем к ее стратегическим аспектам. Начнем с того, что понимается под «полюсом» в стратегическом смысле.

Во-первых, многополярность по контрасту с однополярностью и однополярной глобализацией (в узком -- американско-империалистическом, и широком – общезападном, смыслах), предполагает, что карта будущего мира должна быть структурирована таким образом, чтобы на ней находилось несколько центров силы, не обладающих абсолютным превосходством в отношении друг друга и позволяющих разным обществам (вплоть до микроуровня) осуществлять свободный выбор блока, к которому примкнуть. Этих полюсов должно быть больше двух. Это принципиально. Данное положение вытекает из анализа фактического положения дел. В настоящее время ни у одной из крупных держав, или даже блока крупных держав, недостаточно потенциала, чтобы предъявить права на единоличное стратегическое оппонирование мощи США и стран НАТО.

Двухполярный мир завершился распадом СССР, и после СССР никаких серьезных претендентов на статус второго полюса нет. Поэтому французский политик Юбер Видрин предложил после 1991 года пользоваться не термином «сверхдержава» (применительно к США), а «гипердержава», чтобы подчеркнуть ее асимметричное превосходство, тогда как в противостоянии двух «сверхдержав» до конца соблюдалась определенная симметрия (по крайней мере, в стратегическом потенциале).

Ни современная Россия, ни Китай (как наиболее подходящие кандидаты на статус «второго полюса») не способны мобилизовать те мощности и ресурсы, которые были бы достаточны для конкуренции с США в стратегической сфере. У России проблемы с экономикой, демографией и нерешенностью многих социальных проблем, а Китаю, у которого с этими моментами все обстоит, наоборот, весьма благополучно, недостает природных ресурсов и развитой ядерной инфраструктуры. О других претендентах на второй полюс говорить не приходится. Из этого и вытекает стратегическая модель многополярного мира.

Если сейчас нет ни одной державы, которая была бы способна бросить вызов единоличной доминации  США в мировом масштабе, то необходимо создать коалицию нескольких блоков, которые, преследуя в региональном контексте собственные стратегические интересы  и противореча в чем-то друг другу, даже будучи основаны на различных цивилизационных типах и идеологиях, могли бы организовать одновременно несколько полюсов, объединенных главной стратегической идеей: блокированием американской гегемонии.

Однако в том состоянии, в котором находятся сегодня отдельные страны, практически все они не подходят на роль полюса даже в собирательной и множественной трактовке. Полюс многополярного мир, как и сам этот мир, должен быть составным, то есть представлять собой результат стратегической интеграции. Иными словами, стратегический полюс многополярного мира должен быть предварительно создан.

Теоретически полюс многополярного мира должен представлять собой мощное военное, экономическое, демографическое, политическое, географическое и цивилизационное образование, которое было бы способно осуществить стратегическую интеграцию прилегающих к нему территорий, выступая как результирующий вектор широкого спектра региональных интересов и представляющих их совокупно перед лицом глобализма и однополярности, осознанных как вызов. При этом такой полюс заведомо должен быть достаточно дифференцированным по внутренней структуре, чтобы служить центром притяжения для разнообразных, часто противоречивых, региональных держав и политических сил. И вместе с тем он должен быть способен выстроить систему стратегического партнерства с другими потенциальными полюсами многополярного мира – даже теми, с которыми существуют локальные разногласия.

Структурным примером того, что могло бы стать типичной формой полюса многополярного мира, является Евросоюз. Это политическое пространство, объединенное цивилизационно, исторически, культурно, экономически, социально, энергетически и т.д. При том, что Европа была ареной кровопролитного противостояния европейских держав, их агрессивного соперничества, жесточайших мировых войн, ее территория – «европейское место» -- была постепенно интегрирована и через серию сложных и проблематичных ситуаций вышла на уровень федеральной государственности, во главе которой стоит сегодня, пусть символический, но президент (Херман Ван Ромпей).

Геополитически идентичность Европы является двойственной, в ней наличествуют как атлантистские (морские), так и континенталистские (сухопутные) черты и, соответственно, центры сил. Атлантистская идентичность Европы выражается в том, что она в целом поддерживает однополярную модель, но стремится обеспечить распределение ролей в рамках «ядра» («Богатого Севера»), чтобы при проведении глобальной стратегии Вашингтон учитывал и европейские интересы («многосторонний подход» -- multilateralism). Континенталистская идентичность Европы (представленная традиционно, в первую очередь, Францией и Германией, а также другими крупными промышленными странами – Италией и Испанией) вполне сочетается именно с многополярным подходом, предполагает стремление к независимости от США и ограничению американской гегемонии в мировом масштабе, к превращению Европы в самостоятельный геополитический центр силы, к созданию социально-политической системы, не столько на основе либерализма, сколько на принципах социал-демократии (не англо-саксонский индивидуализм, но европейская континентальная социальность и солидарность), к созданию собственных европейских вооруженных сил, и, в конечном итоге, к превращению Европы в самостоятельный полюс. Если допустить, что континентальная идентичность в Европе берет верх над атлантистской, в лице Евросоюза мы в перспективе получаем законченный полюс многополярного мира.

Аналогичный евроинтеграции сценарий можно представить себе и в иных зонах мира. Интеграция постсоветского пространства вокруг России на сходных принципах – одна из версий создания нового полюса. Принципиальными моментами здесь является интеграция России с Белоруссией и Украиной на западе и Казахстаном на юге, с созданием вокруг этих четырех «ядерных» государств гибкого интеграционного поля, привлекательного для соседних стран – как входивших ранее в состав СССР, так и не входивших (Болгария, Румыния, Словакия, Сербия, Македония на западе, Монголия – на востоке).

Аналогичные полюса в ходе региональной интеграции могут создаваться и уже создаются и в иных зонах. Китай и Индия по своим демографическим показателям уже представляют собой почти готовые полюса. Колоссальный экономический потенциал Японии и некоторых других тихоокеанских драконов (Южная Корея, Сингапур, Тайвань) позволяет предположить их возможную коалицию, которая также может при определенной конфигурации претендовать на статус полюса. В более отделенной перспективе полюсом может стать арабский мир, интегрированная Латинская Америка и Транссахарская Африка.

Полюсом многополярности не может быть отдельное взятое национальное государство. В некоторых ситуациях (Китай, Индия, Россия) национальное государство может стать ядром интеграции, в других случаях (Евросоюз, Тихоокеанский регион, Латинская Америка, арабский мир) – интеграция будет складываться вокруг нескольких ядер. Но во всех случаях для того, чтобы получить законченный полюс, необходимо пройти путь стратегического объединения довольно разнородных территорий.

 Если представить себе формирование таких региональных полюсов в ходе интеграционных процессов на региональном уровне и допустить, что их уже два или три (кроме США и зоны их приоритетного влияния в пределах двух Америк), то мы получаем реальный остов многополярного мира, который фундаментально ограничит американскую гегемонию и поставит на пути «однополярной глобализации» весьма существенную преграду. И даже если каждый из этих полюсов будет поодиночке сильно уступать мощи США, их совокупный потенциал и слаженная дипломатическая позиции может радикально изменить общую структуру миропорядка.

 

§1.2 Понятие «большого пространства» как оперативный концепт многополярности

 

Философия многополярности такова, что даже в условиях региональной интеграции (при создании полюса многополярного мира) требует учета многообразия локальных обществ как органических и культурных явлений. Поэтому для выстраивания многополярного миропорядка и осуществления интеграционных процессов необходим особый концептуальный инструментарий, более гибкий и дифференцированный, нежели жесткие модели национальной государственности, пусть и воспроизводимые в формате нескольких стран. Совсем не обязательно, и даже не целесообразно, присоединять одни страны к другим или создавать на основе нескольких стран новые государства. Такой подход несет на себе отпечаток европейского универсализма Нового времени, а именно этому и стремится противостоять многополярная философия. Поэтому гораздо полезнее оперировать с другими концептами, которые будут корректно описывать интеграционные процессы и обосновывать их на стратегическом уровне. В этом случае оптимально подходит выдвинутый Карлом Шмиттом принцип «большого пространства»[31](разработанный на основании опыта американской интеграции и глубинного переосмысления тезиса Карла Хаусхофера).

Концепт «большого пространства» в теории многополярности играет центральную роль. Он подчеркивает стратегический масштаб интеграции, устанавливает ее параметры, определяет конкретные цели, описывает необходимый минимум территорий, демографических и экономических показателей, уровень энергетической обеспеченности, культурные и исторические границы земель, подлежащих интеграции. Но при этом намеренно не утверждает ничего конкретного относительно формы государственного устройства, политической системы или административного управления этим создающимся «большим пространством». Любая конкретизация может пойти только во вред. Более того, разные «большие пространства» могут быть политически организованы совершенно по-разному. В одном случае они могут объединиться в общую государственность, в другом – полностью сохранить уже существующие административно-политические формы, в третьем – переформатировать общую зону на основании новых (например, культурных, религиозных или этнических) установок. Важен не правовой статус новой интегрированной структуры, но ее стратегическая композиция, ее границы, центры управления, масштаб и размах.

«Большое пространство» может стать принципом всей многополярной стратегии. Многополярный мир, должен мыслиться как порядок «больших пространств». Не одного глобального общего пространства, но мозаики из нескольких зон.

Концепт «большого пространства» может быть масштабирован. В своем максимальном выражении он может совпадать с концептом полюса – одного из нескольких в рамках общей многополярной системы. Но это самый крайний случай. Как правило, реалистичный взгляд на баланс сил и интересов в нашем мире подсказывает, что интеграционных зон может быть несколько больше, нежели полноценных полюсов, но при этом намного меньше, нежели официально признанных государств. Полюс многополярного мира может состоять из нескольких больших пространств, сохраняющих в его структуре относительную самостоятельность, подобно тому, как внутри самого «большого пространства» будет сохраняться автономия более мелких единиц – государств, этнических и религиозных групп и т.д.

 

§ 1.3 Статус цивилизация и принцип «империи»

 

Если бросить взгляд в историю, что в качестве прецедента «больших пространств» можно взять две формы социальной интеграции: 1) культурную, выражением которой является цивилизация, и 2) политическую, проявляющуюся в форме империи. Цивилизация представляет собой «большое пространство», которое объединено философией, культурой, образом мыслей, терминологическим аппаратом, на основании одного или нескольких языков, в некоторых случаях, религией или культом, однако в ней отсутствует стратегическое единство и централизованное управление. Империя, в первую очередь, это именно единство и централизация с точки зрения политической власти, а культурная близость обществ, входящих в империю, вторична и производна.

Обе исторические формы «большого пространства» отличаются сочетанием (в принципиально разных пропорциях) локального разнообразия (форм управления, организации, этнической и религиозной идентичности и т.д.) и общего для всех единого начала. На основании цивилизации могли строиться империи (например, Александром Македонским), а исчезнувшие империи оставляли после себя общее цивилизационное поле (например, исламский мир после распада халифата). Это показывает, что «цивилизация» и «империя» являются исторически взаимообратимыми явлениями: одно может сосуществовать с другим или возникать на месте другого. Это чрезвычайно важное замечание показывает, что между цивилизацией (культурным единством) и империей (политическим единством) существует непрерывность. И воплощается эта непрерывность в пространственном выражении: и цивилизация? и империя представляют собой «большие пространства» в геополитическом и социологическом смысле; общества, располагающиеся в пределах этого пространства, имеют в своих структурах некоторые сходные парадигмальные элементы. Если учесть, что общество как раз и производит пространство (А.Лефевр) и что его структуры отражают и одновременно конституируют пространство, эта закономерность становится легко объяснимой. Все исторические «большие пространства» (как империи, так и цивилизации) располагались в конкретных географических зонах с плавающими границами, но общим ядром и общей пространственной структурой. Поэтому можно утверждать, что некогда единые территории на новом историческом витке могут быть вновь, рано или поздно, интегрированы – по крайней мере, до тех пор, пока общая структура пространства остается неизменной и отражается в живущих на этом пространстве и организующих его обществах («вмещающий ландшафт»). 

Примеров этому можно привести множество. Так, с ритмическим постоянством степные зоны Евразии объединялись тем или иным кочевым народом, становясь частью единой степной империи или нескольких империй. От скифов, сарматов, тюрок, хазар до монголов и русских эти территории периодически собирались в единое стратегическое пространство – с разными этническими ядрами,  идеологиями и социальными системами. Эта зона представляет собой геополитический Туран, где можно до сих пор обнаружить следы общей евразийской культуры и цивилизации, объединявшей различные этносы, племена и религии. В монгольской, а затем в русской государственности (империя) это культурное единство получило свое наивысшее выражение.

Другой пример -- современная Европа. Некогда она представляла собой пространство Римской Империи, которая вначале распалась на две составляющие (Восточную и Западную империи), а в Новое время окончательно раскололась на суверенные национальные государства. Однако европейская культура и европейская цивилизация оставались общими для разных европейских этносов и, через много веков после исчезновения империи, политическое единство Европы возродилось в новом качестве – в форме Евросоюза.

Эти примеры показывают, что «большое пространство» как главный интеграционный концепт теории многополярности является чрезвычайно продуктивным для оперирования со столь разнородными явлениями, как культура и политика. В «большом пространстве» как самостоятельной категории эти явления сходятся в той социологической матрице, которая предшествует их окончательному оформлению и представляет собой модель отношения нескольких обществ к единому пространству, осмысленному и воспринятому как единое и общее.

Поэтому термин цивилизация может иметь политический и геополитический смысл, а термин империя – соответственно, цивилизационный. Итак, мы получаем формулу:

 

империя



большое пространство

 

цивилизация

 

Культурная и политическая унификация пространства имеют общий корень и могут перетекать друг в друга в зависимости от конкретных исторических обстоятельств. Если рассмотреть под этим углом зрения идеи Самуила Хантингтона относительно столкновения цивилизаций, мы увидим, что они не лишены основания в том смысле, что культурное единство цивилизации вполне может в некоторых ситуациях быть дополнено стратегическим компонентом, чего не учитывали критики Хантингтона, посчитав, что он переоценил значение культурного фактора[32]. Поэтому то, что сегодня является «цивилизацией», завтра может стать «империей», так как в основе и того и другого лежит общая матрица – «большое пространство».

Эта обратимость культурного единства в стратегическое должна пояснять всю фундаментальность понятия «большое пространство», его значимость для многополярного мира. Многополярный мир должен строиться на условиях естественного исторического выбора обществами своих ориентиров развития, а, следовательно, на основании их культурной парадигмы. Введение концепта «большое пространство» показывает, как трансформировать культуру в политику в тех случаях, когда это становится необходимым. Однако понятие «империя» следует воспринимать технически, в отрыве от исторических коннотаций – как политологический термин оно означает не более чем стратегическое единство с сохранением широких локальных автономий и разной степени социально-политической интеграции различных частей единого целого.

В этом смысле империя теоретически сочетается с федерализмом, но противоречит понятию национального государства, которое проводит полную унификацию населения в правовом, образовательном, языковом и культурном аспектах, а также оперирует не с коллективными акторами (как империя, допускающая в своих пределах широкую политическую независимость отдельных составляющих), а с индивидуумами.

Если «империя» все-таки звучит слишком определенно, а «цивилизация», напротив, слишком расплывчато, термин «большое пространство» является оптимальным со всех точек зрения и точно отражает сущность теории многополярности.

 

§ 2  Структура идентичностей в многополярном мире

 

§ 2.1 Новая таксономия акторов

 

Теория многополярности должна представить свой собственный проект, а также того, кто в многополярном миропорядке будет считаться главным актором внешней политики и международных отношений. Вестфальская система предлагает на этот вопрос однозначный ответ: национальные государства. В эпоху «холодной войны» реальными акторами были центры идеологических блоков (две сверхдержавы). В глобализме остается один актор – «ядро» (Core) мировой системы или «мировое правительство». В противовес этому теория многополярности выдвигает плюральную модель акторов, предлагая новую и оригинальную многополярную таксономию.

Полноценным стратегическим суверенитетом в многополярном мире будут обладать те инстанции, которые мы обозначили как «полюса». Это огромные стратегические образования, которых будет заведомо ограниченное количество: больше двух, но намного меньше, чем потенциальных «больших пространств». Это означает, что каждый полюс должен обладать единым командованием общих вооруженных сил, и эта инстанция должна находиться в подчинении стратегического руководства полюса. В компетенции этой высшей стратегической инстанции будут входить только самые острые вопросы – такие, как война и мир, применение и неприменение силы, введение санкций и т.д. Приблизительно такую функцию выполняет сегодня Совет Безопасности ООН, но только в совершенно иной модели, которая чрезмерна по формату, не соответствует новой расстановке сил в мире, а потому не эффективна. Совет Безопасности «полюса» можно также уподобить руководству сплоченного военного блока – такого, как НАТО или ОДКБ.

Эта инстанция будет принимать также стратегические решения макроэкономического, энергетического и транспортного характера, затрагивающие все пространство, находящееся в ведении полюса.

На следующем уровне будут располагаться центры, ответственные за интеграцию «больших пространств». Их структура должна быть похожей на структуру правительств конфедеративных государств, где все решения принимаются по принципу субсидиарности,  то есть, чем локальнее проблема, тем больше полномочий ее решения сосредоточено на низших инстанциях самоуправления. Лишь общие вопросы, затрагивающие всё «большое пространство» целиком, должны находиться в ведении «центров интеграции». Так как правовой статус «больших пространств» может существенно варьироваться, то и юридическая форма их управляющих инстанций может представлять собой как наднациональный орган, где участвуют главы государств, входящих в большое пространство (если национальные государства сохранятся), так и иные формы конфедеративной или федеративной организации (при более тесной интеграции).

На еще более низком уровне теория многополярности допускает весьма широкую форму «правовой» субъектности. Здесь будут располагаться как национальные государства, так и разнообразные формы иных социальных систем, у которых не будет нужды в национальном государстве, так как все стратегические решения будут приниматься на более высоком уровне. Вопросы, которые будут находиться в пределах компетенции инстанций, расположенных ниже, нежели центры «больших пространств», будут иметь преимущественно социальный характер, то есть представлять собой процесс организации разных общественных групп в соответствии с их культурной, исторической, этнической, религиозной, профессиональной спецификой.

В целом, «большое пространство»  представляет собой наложение многих социальных систем разного качества и разного формата, каждая из которых организована в соответствии со своими  естественными жизненными и историческими параметрами. Задача многополярного подхода в том, чтобы обеспечить максимальную дифференциацию социальных единиц, предоставив общинам и обществам максимум свободы в выработке форм самоуправления и социальной организации. И этноцентрумы, и консолидированные историей народы, и государственные образования, и религиозные общины, и новые формы социальности – все это станет возможным в рамках многополярной модели организации общества, без утверждения жестких общеобязательных нормативов. Все вопросы, не затрагивающие самых общих стратегических позиций полюса и процесса интеграции «больших пространств», будут делегированы на максимально возможный локальный уровень, свободный контроля высших инстанций. Любые сегменты общества смогут организовать свое бытие и свое пространство в соответствии со своими представлениями, силами, возможностями, желаниями, традициями и структурами воображения.

Схему властных инстанций в многополярном мире можно представить себе, например, так:

 

[схема multipolar1.doc]

 

Схема 10. Структура многополярного мира

 

Высшее стратегическое руководство сосредоточивается на уровне полюса, но затрагивает очень небольшой спектр вопросов, касающихся только самых принципиальных и общих для жителей данного «мирового региона» тем. Ниже находятся интеграционные инстанции «больших пространств». А далее следует сложная (отмеченная на схеме 10 произвольной системой упорядочивания и накладывающимися друг на друга формами) конфигурация более мелких акторов, среди которых не выстраивается никакой политической, управленческой, правовой или статусной иерархии. – Каждое общество, на какой бы основе оно ни было организовано, может оказаться в любой форме соподчинения или полной автономии по отношению к иным инстанциям, в зависимости от конкретного случая. Где-то религии могут быть поставлены выше этничности и государственности, где-то наоборот; где-то один и тот же этнос, религиозная общность или иная форма устойчивого коллектива окажется принадлежащей к разным государственным или социальным формами и т.д. В многополярном мире нет нормативных правил, которые претендовали бы на универсальность. Сколько обществ, столько и вариантов их организации.

 

§ 2.2 Китаро Нишида: «логика басё» и вопрос идентичности.

 

Вопрос об идентичности решается в организации общества на многополярных началах не в духе европейской рациональности, но скорее в духе «логики мест» (басё) Китаро Нишида[33], когда одна идентичность не исключает другую, но накладывается на нее, включая в себя все, даже противоречивые формы – поскольку все «места» (К.Нишида) суть причудливая игра высшей идентичности «небытия» (mu), в которой у человека есть одна задача – впустить в себя социальную культуру как момент освящения. В этом процессе соблюдается только главное правило: коллективная идентичность более важна, нежели индивидуальная. Человек определяется тем, к какому обществу и, соответственно, к какой культуре он принадлежит. Не общество производно от человека, но человек есть производная от общества. А так как вариации обществ и их соподчинений огромна, то и человеческая идентичность и ее структуры оказываются безграничными. Ригидные социальные системы (такие, к примеру, как «этноцентрумы») минимализируют индивидуальную идентичность, сводя ее почти к нулю[34]. В других социумах – например, в обществах монотеистических религий – значение личности намного выше и сочетается с другими формами неиндивидуальной идентификации (но и этот повышенный статус индивидуального начала есть не что иное, как следствие социальных установок).

В национальных государствах индивидуальная идентичность становится доминирующей, а в гражданском обществе – единственной. Но и в этом случае исключительность индивидуальной идентичности есть результат специфической организации общественной парадигмы, а отнюдь не самого индивидуума. Чтобы осознать себя как индивидуальность, надо быть помещенным в социальную (внеиндивидуальную, нормативную) среду, которая сделает это установкой и ценностью.

Многополярная теория признает все формы идентичности, но рассматривает их в социальном контексте и не предлагает никакой иерархизации. Одна коллективная идентичность ничем не лучше и не хуже другой,  то же верно и в отношении индивидуальной идентичности, если речь идет об обществе, которое наделяет личность автономной онтологией. Такой подход предполагает уважительное отношение ко всем социальным системам и настаивает лишь на том, чтобы предоставить им свободу органического становления.

Жесткая или открытая и гибкая идентификации имеют свой смысл только в конкретном социальном контексте, в отрыве от которого они не могут быть ни поняты, ни сравнены между собой.

Согласно Китаро Нишида, общественное благо реализуется через дезиндивидуализацию сознания собственного присутствия[35]. Когда человек понимает, что не он живет, но социальное сознание живет сквозь него, он становится самим собой, обретает свое «место», свою идентичность. Как к таковому к «благу» не обязательно стремиться, достаточно того, чтобы идентифицироваться с общим (с общиной, государством, социальной группой). В этом случае не имеет значения, хорошее ли это общество или плохое, справедлив ли правитель или, напротив, тиран или самодур. Все эти оценки не имеют ни смысла, ни автономного бытия: необходимо лишь хорошо служить коллективной идентичности, стирая свое «я» ради исполнения своего явления в человеческом виде – и тогда цель будет достигнута. Если хорошо работать на любой коллектив и истово служить любому правителю, благо будет реализовано: коллектив станет здоровым, а правитель -- соответствующим ситуации.

Это правило действует и в отношении современного западного общества, поскольку, если пройти путь абсолютного индивидуума и абсолютной свободы до конца (как в теории предлагает либерализм), то выйдешь к фундаментальной онтологии, Dasein’у и традиции (только с другого конца)[36].

 

§ 2.3 Национальное Государство и многополярный мир

 

Один из важнейших пунктов теории многополярности касается национального государства. Суверенность этой структуры была поставлена под сомнение уже в эпоху идеологического противостояния двух блоков («холодная война»), а в период глобализации эта тема приобрела еще более острую актуальность.

Мы видели, что глобалистские теоретики либо говорят о полной исчерпанности «национальных государств и о необходимости перехода к «мировому правительству» («ранний» Ф. Фукуяма[37]), либо считают, что национальные государства еще не выполнили своей миссии до конца и должны просуществовать еще какой-то исторический период, чтобы лучше подготовить своих граждан к интеграции в «глобальное общество» («поздний» Ф. Фукуяма[38]).

Многополярная теория рассматривает национальные государства как явление евроцентрическое, механистическое и, в каком-то смысле, «глобалистское» в начальной стадии (идея нормативной индивидуальной идентичности в форме гражданственности подготавливает почву для «гражданского общества» и, соответственно, «глобального общества»). То, что все пространство мира разделено сегодня на территории национальных государств есть прямое следствие колонизации, империализма и проекции западной модели на всё человечество. Поэтому самостоятельной ценности для теории многополярности национальное государство в себе не несет. Тезис о сохранении национальных государств в перспективе построения многополярного миропорядка важен только в том случае, если он прагматически препятствует глобализации (а не способствует ей) и скрывает под собой более сложную и выпуклую социальную реальность: ведь многие политические единицы (особенно в Третьем мире) являются национальными государствами лишь номинально, а по сути, представляют собой те или иные формы традиционных обществ с более сложной системой идентичности.

Позиция сторонников многополярного мира здесь полностью противоположна глобалистам: если национальное государство проводит унификацию общества и содействует атомизации своих граждан, то есть осуществляет реальную углубленную модернизацию и вестернизацию, то такое национальное государство не имеет никакой ценности и является лишь разновидностью глобализационного инструментария. Такое национальное государство не заслуживает сохранения и не имеет смысла в многополярной перспективе.

Но если национальное государство служит фасадом иной социальной системы – особой самобытной культуры, цивилизации, религии и т.д., то его следует поддерживать и сохранять, ориентируясь на его грядущую эволюцию в  более гармоничную структуру в рамках социологического плюрализма в духе многополярной теории.

Позиция глобалистов прямо противоположна во всем: национальные государства, служащие фасадом традиционному обществу (такие, как Китай, Россия, Иран и т.д.) они призывают демонтировать, а национальные государства с прозападными режимами, – Южная Корея, Грузия, страны Восточной Европы, -- напротив, укрепить.

§ 3  Четырехполюсный мир

 

§ 3.1 Квадриполярная карта альтернативного мира. Обращение к пан-идеям

 

Все вышеприведенные теоретические соображения, касающиеся стратегического устройства многополярного мира, можно вполне применить к существующему положению вещей и предложить – в качестве одной из возможных версий – модель будущего многополярного мироустройства, соответствующего всем перечисленным условиям. Назовем эту модель «квадриполярностью» или «четырехполюсном миром»[39]. Эта конструкция основывается на нескольких исходных источниках:

·      на новой актуальности геополитики пан-идей (Куденоф-Каллерги, К. Хаусхофер);

·      на учете геополитической стратегии CFR и «Трехсторонней комиссии» в отношении трех мировых регионов (США, Европы и Тихоокеанского ареала);

·      на анализе роли и места современной России в мировой политике.

Применив идеи многополярной теории к анализу настоящего момента и основываясь на геополитических методологиях, мы можем обрисовать следующую картину.

Потенциальный многополярный мир в своей четырехполюсной версии (квадриполяризм) представляет собой четыре мировых зоны, которые делят земной шар по меридиану. Приблизительно так выглядела и карта К. Хаусхофера в случае реализации пан-идей.

 

[Карта 34 map34.jpg

Карта 34. Модель многополярного мира. Квадриполяризм -- 4 мировые зоны.]

 

В первой зоне располагаются два американских континента. Это первый полюс. Его центр находится в Северном полушарии и совпадает с США. Эта модель воспроизводит доктрину Монро или статус США как великой региональной державы, пика который она достигла к концу XIX столетия, освободившись от европейского контроля и, напротив, установив свой контроль (экономический и политический) над большинством стран Латинской Америки.

В составе этой зоны, находящейся под стратегическим контролем полюса США, можно выделить два или три «больших пространства». Два – в том случае, если объединить близкие по социально-политическому и культурному укладу США и Канаду в одно «большое пространство», а всю Латинскую Америку по тому же признаку оформить в другое «большое пространство». Три «больших пространства» получаются в том случае, если мы разделим те латиноамериканские страны, которые достаточно глубоко интегрированы с США и находятся полностью под их контролем, и те, которые тяготеют к созданию собственной геополитической зоны, противостоящей США (к чему явно склоняются Куба, Венесуэла, Боливия и неявно Бразилия, Чили и т.д.).

Во второй зоне, правее на карте мира, находится область Евро-Африки. Полюсом этой зоны, очевидно, является Евросоюз, бесспорный политический и экономический лидер в этих границах и центр притяжения для всей этой меридиональной зоны. Мы рассматриваем многополярный сценарий и, следовательно, по умолчанию считаем, что в такой Европе преобладает континентальная ориентация, трансатлантические связи ослаблены, расшатаны или вообще порваны, и все стратегическое внимание Европы обращено к Югу. В этой зоне намечается три «больших пространства» -- сам Евросоюз, арабское «большое пространство» (преимущественно исламское) и Транссахарская (черная) Африка. Все три «больших пространства» имеют ярко выраженные культурные и цивилизационные черты, строго отличные друг от друга, но отнюдь не взаимоисключающие. Так как многополярность понимает интеграцию как партнерство только высших политических и стратегических инстанций, то смешение между собой разнообразных обществ, входящих в эти три пространства, ни в коей мере не предусмотрено. Процессы межкультурного, социального, этнического, экономического обмена могут развиваться по естественной логике, но никаких универсалистских рецептов здесь не должно существовать. Общества могут жить отдельно, не пересекаясь без необходимости, а общее стратегическое планирование проводиться на уровне полномочных и компетентных представителей всех трех «больших пространств». 

Следующая зона – и она является ключевой во всей картине – это Евразия. Здесь полюсом выступает Россия (Heartland). Вместе с тем в этой зоне есть ряд важнейших региональных центров силы: Турция (если она выберет евразийский, а не европейский путь интеграции, что вполне вероятно), Иран, Индия, Пакистан. Здесь мы имеем дело с несколькими «большими пространствами» и их наложениями. Русско-евразийское «большое пространство» включает в себя Российскую Федерацию и страны СНГ. Турция, Иран, Пакистан и Индия сами по себе представляют «большие пространства», тогда как Афганистан находится в точке, на которую оказывают давление все региональные центры сил (за исключением Турции и Индии, хотя в отношении Индии земли Афганистана занимают ключевое положение, что было давно системно осмыслено строителями Британской империи[40]).

Именно против самой возможности наличия такого стратегически консолидированного евразийского пространства ориентирована вся мощь атлантизма и глобализации. Трехсторонняя комиссия и проекты CFR как периода Второй мировой войны, так и послевоенного периода, а также вся геополитика «холодной войны» были направлены к одной цели: не допустить сближения СССР (Heartland) с другими региональными державами на Юге от его границ. Именно поэтому вторжение советских войск в Афганистан вызвало столь резкую реакцию у США. Стратегически однополярный мир и процессы глобализации возможны только в том случае, если евразийской стратегической зоны не существует, выход России (Heartland) к теплым морям блокирован, а ее интеграционный потенциал крайне ограничен. И наоборот: многополярный мир, организация миропорядка на принципах «цивилизации Суши» зависит только и исключительно от того, удастся ли России создать стратегический блок с мощными азиатскими державами, расположенными к Югу от ее границ.

И, наконец, четвертой зоной является Тихоокеанский регион, где на роль полюса претендуют две державы – Китай и Япония. Эта зона может быть сконфигурирована различным образом, так как в ней велико и цивилизационное влияние Индии. Китай сам по себе -- «большое пространство» (особенно если учесть концепцию «Большого Китая», куда относят также Тайвань, Сингапур и Гонконг[41]), а Япония обладает всеми данными для того, чтобы создать «большое пространство» вокруг себя как мощного центра геополитического, экономического, технологического и стратегического излучения.

 

 

[Карта 35. «Большие пространства» внутри 4 зон квадриполярного мира. map35.jpg

Карта 35. «Большие пространства» внутри 4 зон квадриполярного мира. ]

 

 

От атлантистского сценария однополярности квадриполярность принципиально отличается структурой геостратегических осей. Они идут строго с Севера на Юг вдоль меридианов, полюса интеграции находятся в северном полушарии, а их влияние распространяется глубоко в области Юга и на Южное Полушарие, тогда как атлантистская модель построена по принципу окружения Евразии (Heartland’а) с Запада (Европой с доминацией атлантистской идентичности) и с Востока (союзными США странами тихоокеанского региона – в первую очередь, Японией). 

 

§ 3.2 Четвертая политическая теория и четвертый номос земли

 

Так как однополярный мир и глобализм (мондиализм) представляют собой идеологию (или мета-идеологию), основанную на либерализме, то многополярный мир также должен иметь определенные идеологические установки. Однако здесь возникают трудности. Старые идеологии, оппонировавшие либерализму (фашизм и коммунизм), исторически рухнули, не только потому, что проиграли, но и потому, что содержали в своих структурах своего рода идейный вирус, который – наряду с внешним давлением (либерализма) – и обеспечил их поражение. В политологии принято называть все версии либерализма и либеральной демократии «первой политической теорией», коммунизм – «второй», а спектр идеологий, так или иначе близких к европейскому «Третьему Пути» -- «третьей политической теорией».

Современная глобализация строится на основании «первой политической теории», но возведенной к ее парадигмальной цивилизационной матрице – к чистому выражению «цивилизации Моря». Поэтому глобализация предполагает трансформацию либерализма в более общую структуру: из классической идеологии или политической теории либерализм (точнее, неолиберализм) превращается в планетарную мета-идеологию, которая, с одной стороны, сливается с самой атлантистской «морской» социологической матрицей, а с другой -- переходит с уровня идей на уровень вещей, входит в сами вещи окружающего глобализирующегося мира. Носителями этой мета-идеологии отныне становятся не столько интеллектуалы, партийные и общественные деятели или СМИ, сколько сами технологии, формы финансовых взаиморасчетов, индивидуальные электронные номера, торговые сети, модные брэнды или бытовые приборы. Трудно придумать лучшего пропагандиста неолиберальной идеологии, чем сеть закусочных «Макдональдс», операционные системы «Windows», поисковики «Google», кредитные карты, ноутбуки и мобильные телефоны. Все эти предметы и технологии излучают идеологическую энергию, призывая «подключиться», «быть на волне», «следовать за новейшими тенденциями» и т.д. Мета-идеология либерализма не убеждает, не аргументирует и не доказывает свою правоту и состоятельность, она ловит в глобальные сети жизненных практик, становящихся необходимыми, а далее инсталлирует себя, как компьютерную программу в hardware.

Многополярный мир также должен основываться на идеологической базе или политической теории, которая убедительно оппонировала бы неолиберализму, но так же, как и он в сегодняшнем состоянии, представляла бы собой именно мета-идеологию, отражая  социологическую парадигму Суши. Будучи именно мета-идеологией, политическая теория многополярности должна быть предельно общей, гибкой и способной включить в себя самые разные – подчас противоречивые – системы идей. Кроме того, по своей природе многополярность предполагает многообразие и различие, взятые как позитивные явления, и, значит, новая мета-идеология не может быть догматической или жестко оформленной. Ее основной чертой будет именно противопоставление либеральному единообразию и стандартизации глобализирующегося человечества широкого спектра самобытных локальных и региональных возможностей – экономических, социологических, политических и культурных.

Так как «вторая» и «третья политические теории», существовавшие в иных исторических условиях, сегодня неприемлемы и не эффективны, следует поставить вопрос о выработке «четвертой политической теории». Именно в этом направлении и ведутся сегодня разработки российских социологов, политологов и философов[42] и ряда европейских интеллектуальных центров континенталистской ориентации[43].

«Четвертая политическая теория» в самом общем виде основана:

·      на главном принципе свободы общества следовать своим историческим путем в любом направлении и создавать любые социально-политические и социокультурные формы[44];

·      на утверждении множественности времен наряду с линейным временем и «прогрессом», которые являются локальными социологическими феноменами, приемлемыми только в рамках западной цивилизации[45];

·      на признании полного равенства «западных» и «восточных», «современных» и «архаичных», «технологически и экономически развитых» и так называемых «отсталых» народов;

·      на отвержении всех форм (явных и скрытых) расизма, в том числе расизма культурного, экономического, технологического, цивилизационного и т.д.;

·      на признании права обществ создавать как религиозные, так и секулярные политические системы, или не создавать никаких вообще; теология и догматика (и даже мифология) могут выступать столь же серьезными основаниями для принятия политических решений, как и секулярная логика и рациональные интересы;

·      на обязательной привязке социально-политических и культурных форм к пространству и истории как к конкретному семантическому полю, вне которого они утрачивают смысл;

·      на выделении в качестве «базового актора» четвертой политической теории такой инстанции, как Dasein -- различного у представителей разных обществ[46];

·      на признании множественности и различия высшими жизненными ценностями, покушение на которые (особенно в глобальном  масштабе) должно повлечь за собой санкции всех политических и стратегических инстанций, признающих четвертую политическую теорию и многополярный миропорядок[47].

 Если обратиться к теории Карла Шмитта о «номосе земли», то можно заметить одну важную закономерность. Ален де Бенуа пишет о ней так:

«Шмитт утверждал, что до сегодняшнего дня было три «номоса» Земли. «Первый номос» — это номос древности и Средневековья, где цивилизации жили в некоторой изоляции одни от других. Иногда бывают попытки имперского соединения, как, например, империи Римская, Германская, Византийская. Этот номос исчезает с началом модерна, когда появляются современные государства и нации, в период, который начинается в 1648 году с Вестфальским договором и  завершается двумя мировыми войнами: это второй «номос государств-наций». «Третий номос Земли» соответствует биполярному регулированию во время «холодной войны», когда мир был разделен между Западом и Востоком; этот номос окончился с палением Берлинской стены и разрушением Советский Союза.[48]» И далее он добавляет:

«Вопрос заключается в том, каким будет новый номос Земли, четвертый? И здесь мы подходим к теме Четвертой политической теории, которая должна родиться. Это и есть «четвертый номос Земли», который пытается появиться на свет. Я думаю и глубоко надеюсь, что этот четвертый номос Земли будет номосом большой континентальной логики Евразии, Евразийского континента[49]».

 

§ 4  Heartland в XXI веке

 

§ 4.1 Россия как Heartland

 

Многополярный мир и сама возможность его построения напрямую зависят от главного фактора – от положения, состояния и поведения современной Российской Федерации в ближайшие годы и десятилетия, когда и будет решаться, каким быть «четвертому номосу земли». Этот «номос» может быть либо глобалистским и однополярным, основанным на неолиберализме и сетевом обществе, либо многополярным, связанным с «порядком Суши» и «четвертой политической теорией». Все зависит от того, захочет ли и сможет ли Россия выполнить на этом критическом витке мировой истории ту миссию, ту задачу, которые диктует ей ее «пространственный смысл» (Raumsinn).

Это утверждение основано на холодном и отстраненном расчете и объективных данных геополитики – какую бы ее версию мы ни взяли («геополитику Моря», «геополитику Суши» или «геополитику Берега»). Геополитика оперирует с понятием Heartland и строит свою картину миру вокруг этой «географической оси истории» (Х.Макиндер). Россия есть Heartland. В этом выражается вся ее история и ее значение. Россия имеет смысл только как Heartland, как «цивилизация Суши», как континент. Поэтому, каким быть «четвертому номосу земли», зависит целиком и полностью именно от России.

 

§ 4.2 Интерпретация Heartland’а  в трех геополитиках

 

Это признают все школы и направления геополитики, кроме пропагандистских или псевдо-геополитических исследований и публикаций, преследующих не научные, а иные цели. Но для «геополитики Моря» все сводится к тому, чтобы сделать императивное и желательное расчленение Heartland’а (его маргинализацию и фрагментацию) как условие глобализации и окончательного закрепления однополярности необратимым, реальным и окончательным. От того, удастся ли в достаточной степени ослабить, расколоть и дестабилизировать Россию, подчинить ее и ее фрагменты внешнему управлению, зависит во многом судьба глобализации. Поскольку пока этого не произошло, и не снята с повестки дня возможность построения многополярного – четырехполярного – мира, а значит, глобализация ставится под вопрос. За всем показным безразличием США и Запада к современной России скрыт плохо скрываемый ужас от допущения, что она может развернуться вспять в своем пока деградационном движении и выйти на новую историческую орбиту, как не раз бывало в прошлом.

Для «геополитики-3» («геополитики береговой зоны») Heartland и политическая судьба России также имеют огромное значение, поскольку только наличие «цивилизации Суши» дает возможность Rimland’у осуществлять стратегический выбор ориентаций и комбинировать определенные элементы (Моря и Суши). В противном случае какая бы то ни было роль этой зоны сходит на «нет», и она становится техническим приложением к США, своего рода «стратегической колонией».

Для «континентальной геополитики» ключевая роль России видится с противоположным знаком, чем для «геополитики Моря», так как «цивилизация Суши» и всех тенденций, находящихся с этой цивилизацией в резонансе, возникает шанс развиться и реализоваться на сухопутных (не атлантистских, не глобалистских, не однополярных) принципах, только если России удастся сохранить свой стратегический потенциал, территориальную целостность и политическую независимость. Только при наличии четвертой — евразийской – зоны многополярный мир может состояться. Как бы значительны ни были стратегические и экономические силы Евросоюза или Китая, при отсутствии полного российского контроля над Heartland’ом и ее участия в мировой реорганизации политического пространства на новых основаниях они рано или поздно окажутся под прямым контролем глобального «ядра», будут вынуждены принять его правила и законы и, тем самым, раствориться в «глобальном обществе». В одиночку же противостоять США они не будут в силах вообще никогда.

 

§ 4.3 Место и роль России в многополярном мире.

 

Для всех тех, кто всерьез намерен противостоять американской гегемонии, глобализации и планетарной доминации Запада (атлантизма), аксиомой должно стать следующее утверждение: судьба миропорядка решается в настоящее время  только в России, Россией и через Россию. Принятие на себя России естественной роли лидера в строительстве многополярного мира является необходимым (но далеко еще не достаточным) условием для существования многополярности. Какие бы процессы во всех остальных странах и обществах ни проходили, они останутся локальными техническими возмущениями, с которыми глобализация  рано или поздно справится. Единственный шанс к реализации интересов всех стран, обществ, политических и религиозных движений, которые не видят своего будущего иначе, нежели в многополярном мире, лежит в России и в ее политике. При этом совершенно не важно, как те или иные силы относятся к России, к ее культуре, ее традициям и ее социальному укладу, ее политике и т.д. Это не имеет ровным счетом никакого значения.

Центральная роль России обусловлена структурой политической географии. Не случайно, немецкий геополитик Карл Хаусхофер, в разгар войны с СССР, продолжал утверждать, что реализация сухопутной миссии Германии возможна только через союз с СССР («континентальный блок»), а белогвардеец П. Савицкий в 1919 году на фронте гражданской войны предсказывал победу большевиков, так как они оказались способны консолидировать территории Heartland’а, а белых оттеснили к береговой зоне (то, что белые опирались на Антанту, было решающим аргументом в их поражении и в атлантистской идентичности этого движения). 

Поэтому и в наше время о ключевом значении России для всей «цивилизации Суши» говорят преимущественно не сами русские, но иностранные геополитики континентальной ориентации (Ж.Парвулеско[50], А.де Бенуа[51], Э.Шопрад[52] и многие другие).

 

§ 4.4 Задачи Heartland’а

 

Задача России в такой ситуации заключается в реорганизации пространства Heartland'а таким образом, чтобы обеспечить себе реальный суверенитет. Поскольку это возможно только в контексте многополярного мира, то «эгоистическая» задача приобретает планетарный масштаб. Многополярный мир должен строиться одновременно в разных регионах; только через координацию и взаимное соучастие в создании «четвертого номоса земли» на многополярной основе каждый участник этого процесса может обеспечить себе свободу и независимость. Суверенитет России напрямую зависит от того, сможет ли континентальная Европа добиться самостоятельности перед лицом США, а Китай – сохранить и укрепить свое влияние в Тихоокеанском регионе. В свою очередь, Европа и Китай, а также все остальные потенциальные «большие пространства» в еще большей степени зависят от способности России отразить вызов глобализации и создать систему евразийских континентальных альянсов. Поэтому стратегическая задача отстаивания собственной самостоятельности обществом, совершенно не похожим на другие общества, заставляет его тесно сотрудничать с потенциальными партнерами по многополярности, как бы далеко они не находились.

Россия не сможет обеспечить свои стратегические интересы и свою безопасность в одиночку. Для этого она вынуждена вести активную политику в мировом масштабе. Но так как Россия есть Heartland, имеет ядерное оружие, гигантские запасы природных ресурсов, огромные территории, многовековую традицию отстаивания своей независимости и (что немаловажно) осознание собственной исторической миссии (на разных этапах выступавшей в разных формах – от православно-христианской до коммунистической),  именно она становится ключом к реализации многополярного сценария и в случае других стран, не удовлетворенных однополярностью и глобализмом (Китая, Евросоюза и т.д.).



 

Глава 4. Практические шаги по строительству многополярного мира: основные ориентации. Многополярные оси.

 

§ 1  Реорганизация Heartland’а

 

§ 1.1 Цели

 

Описав в самых общих чертах структуру многополярного мира, следует перейти к более прицельному геополитическому анализу конкретных направлений в его строительстве.

Рассмотрим основные вектора геополитической активности, которые качественно усилят совокупный потенциал Heartland'а, от чего зависит «быть или не быть» многополярному миру.

Основным принципом этой активности является стратегическая  реорганизация пространства, окружающего Россию со всех сторон с тем, чтобы это:

·      позволило России иметь прямой доступ к жизненно важным географическим объектам (портам, теплым морям, ресурсам, ключевым стратегическим позициям);

·      обеспечило отсутствие американских военных баз и прямого политического влияния;

·      предотвратило интеграцию в НАТО;

·      способствовало дальнейшей интеграции на евразийской основе;

·      благоприятствовало развитию многообразных социальных систем, отличных от глобалистского стандарта;

·      укрепляло позиции держав и блоков, ориентированных многополярно, континентально и дистанцированно в отношении глобализации.

Для строительства многополярного мира Heartland должен консолидироваться, накопить ресурсы, мобилизовать социальные структуры, перейти к фазе повышенной геополитической активности, требующей интенсивной политической работы. Необходима своего рода «геополитическая мобилизация», а под нее – пересмотр инструментов, ресурсов и потенциальных преимуществ, которые в периоды инерциального развития не привлекают внимания.

Россия должна сделать геополитический прыжок, рывок, который резко вывел бы ее в новое качество. При этом надо как можно шире использовать те преимущества, которые можно получить в ходе интеграционных процессов. Одно дело рассматривать саму Россию и соседние страны как национальные государства, преследующие свои корыстные интересы (что диктует конкурентный, соревновательный подход, а то и соперничество), другое – оценивать потенциал соседей как часть единого стратегического пространства, которое необходимо создать. В этом случае требуется совершенно иной расчет и складывается совершенно иная картина возможностей.

 

§ 1.2 Геополитическое сознание элиты

 

Началом строительства многополярного мира должно быть изменение сознания российской политической элиты, открытие ей континентального и планетарного геополитического горизонта, привитие ответственности за судьбу вверенного ей социального, политического, экономического и исторического пространства. Точно так же, как глобализм и построение однополярного мира основываются на методичном воспитании в атлантистском ключе нескольких поколений американской, европейской и мировой элиты (через закрытые клубы, экспертные организации, интеллектуальные корпорации, специализированные учебные заведения и т.д.), что включает в себя, кроме всего прочего, обязательный минимум в области геополитики и социологии, создание многополярного мира и реорганизация Heartland’а должны начинаться с геополитического пробуждения и воспитания российской элиты, активной подготовки ее к ответу на настоящие и будущие вызовы, с которыми она непременно столкнется. В этой сфере также строго необходим минимум геополитических и социологических знаний, а самое главное – широкий горизонт стратегического и исторического мышления, охватывающий общую картину трансформаций, проходящих с Россией и остальным миром в течение последних столетий. Элита России должна осознавать себя как элита Heartland’а, мыслить евразийскими, а не только национальными масштабами и ясно осознавать неприменимость для России атлантистского и глобалистского сценария. Только такая элита сможет осуществить необходимую геополитическую мобилизацию и эффективно проводить активную политику реструктурирования всего евразийского пространства в целях построения многополярного мира и в интересах безопасности России.

 

§ 2  Западная стратегия Heartland'а: общий обзор целей и приоритетов

 

§ 21. Heartland и США

 

Теперь рассмотрим общие параметры того, как должно происходить возрождение Heartland’а по основным направлениям в ходе строительства многополярного мира.

Начнем с западного направления.

Первым и наиболее фундаментальным моментом является модель выстраивания отношений России с США. В нынешних условиях это чрезвычайно трудная и деликатная тема. С точки зрения классической геополитики, а также исходя из радикальной противоположности глобалистского (однополярного) и многополярного сценариев, вся стратегия США направлена против Heartland’а: на его сдерживание, окружение, ослабление, фрагментирование и маргинализацию. Эта стратегия совершенно не зависит от конкретной американской администрации и персональных взглядов того или иного ответственного американского политика. США не могут не мыслить и не действовать так, поскольку в этом состоит постоянный вектор их планетарной стратегии (начиная с Вудро Вильсона), который дал убедительные результаты и привел США вплотную к мировому господству. Не может быть таких причин или аргументов, которые могли заставить бы США отказаться от мировой гегемонии и от строительства глобального мира, тем более что многим американцам представляется, что эти цели практически достигнуты. Требовать от США, чтобы они занимали какую-то иную позицию в отношении Heartland’а, кроме жестко и последовательно враждебной, просто безответственно и глупо.

Все то, к чему стремится США в зоне евразийского материка, прямо противоположно стратегическим интересам Heartland’а и строительству многополярного мира. Эта противоположность взгляда на организацию политического пространства Евразии является абсолютной аксиомой, не допускающей ни исключений, ни нюансов. США хотят видеть Евразию и баланс сил в ней такими, чтобы это максимально соответствовало однополярности и глобализации. «Heartland» придерживается прямо противоположной точки зрения.

Российское руководство не может не понимать этого, и именно такая, резко негативная, оценка однополярного мира и американской гегемонии не раз высказывалась Президентом России Владимиром Путиным (в частности, в так называемой «мюнхенской речи»[53]). Но при этом существующая асимметрия между США как мировой «гипердержавой» и Российской Федерацией как мощной, но только лишь региональной державой, не позволяет оформить геополитическое противостояние между Морем и Сушей, глобализацией и многополярностью в открытую и прямую конфронтацию. Намного превосходящий современную Россию по своим стратегическим возможностям Советский Союз не выдержал двухполярного напряжения. Тем более не способна, даже теоретически, выдержать его (в одиночку) современная Россия. Поэтому Россия вынуждена постоянно поступать в соответствии с этой асимметрией, уклоняясь от прямой конфронтации, вуалируя свою позицию за дипломатическими двусмысленностями, методом проб и ошибок «прозванивая» структуру американского давления в поисках брешей и слабых мест, стараясь парировать точечные удары по территориям жизненно важных интересов России в ближнем зарубежье и Восточной Европе, а также подспудно пытаясь выстроить наброски многополярных альянсов.

Американские и российские интересы заведомо противоположны во всем, но это не выгодно и не просто признать (хотя и по разным причинам) ни той, ни другой стороне.

Россия стратегически заинтересована, чтобы американского присутствия или присутствия НАТО не было на постсоветском пространстве. США заинтересованы в прямо противоположном. Россия хочет иметь прямые партнерские отношения со своими западными соседями в Восточной Европе (странами бывшего соцлагеря). США видит в них зону своего преимущественного влияния (санитарный кордон, препятствующий сближению Москвы с Евросоюзом). Россия хочет построить интеграционную модель с Украиной и Беларусью. США поддерживают «оранжевую революцию» в Киеве, чьи вожди делают все возможное, чтобы оторвать Украину от России, и дискредитируют на мировом уровне Президента Беларуси А.Г. Лукашенко – в первую очередь, за его самостоятельную политику и четкую ориентацию на союз с Россией. Россия укрепляет контакты с крупными державами континентальной Европы (Германией, Францией, Италией) в первую очередь, в сфере энергетического сотрудничества. США через свое влияние на страны Восточной Европы и на определенные политические круги в Евросоюзе (евроатлантизм) всячески саботирует эти контакты, препятствует энергетическим проектам, постоянно ставит под вопрос маршруты трубопроводов, и даже пытается закрепить правовым образом возможность военного вмешательства в случае спорных энергетических ситуаций с поставками, очевидно, имея в виду, в первую очередь, поставки из России.

В такой ситуации продолжения геополитической напряженности, периодически выходящей на поверхность, трудно строить конструктивную российско-американскую политику – в силу отсутствия у нее каких бы то ни было оснований. Эффективность российско-американских отношений с обеих сторон измеряется прямо противоположным образом. Успехи России в отношениях с США измеряется тем, насколько Москве удалось, в конечном итоге, укрепить Heartland. Успехи США трактуются в этой стране прямо противоположным образом – они зависят от того, насколько США удалось Heartland ослабить.

 

§ 2.2 Heartland и Европа

 

Совершенно иная модель существует в отношении Евросоюза. В расширенной версии теории Heartland’а, сложившейся у Х. Макиндера к 1919 году, кроме России к нему относится территория Германии и Средней Европы. В Европе существует основательная континентальная традиция, континентальная идентичность, которая имеет самые разнообразные культурные, социальные и политические выражения. Это отчетливо видно в политике таких стран, как Франция и Германия (в меньше степени -- в политике Италии и Испании). Развитие стратегического партнерства с этим ядром Европы для России имеет приоритетное значение, так как именно на его основе может складываться многополярность. В момент одностороннего и не одобренного Советом Безопасности ООН вторжения стран коалиции (США и Великобритания) в Ирак в 2001 году набросок российско-европейского континентального альянса дал о себе знать в форме оси «Париж-Берлин-Москва»[54], когда три президента этих стран (Ж.Ширак, Г.Шредер и В.Путин) совместно осудили действия Вашингтона и Лондона, выразив тем самым консолидированные интересы Heartland’а в его расширительном толковании (Россия+ континентальная Европа). Это вызвало почти панику в США, где очень хорошо осознали, чем может кончиться такой альянс в случае его углубления и продолжения[55]для американской мировой гегемонии, и принялись всеми способами его демонтировать.

В Евросоюзе есть и другая составляющая, воплощенная в Англии, а также в странах «Новой Европы» (бывшие страны соцлагеря), чье политическое руководство, как правило, ориентировано жестко антироссийски и проамерикански. Стратегия этого сектора европейской политики несамостоятельна и полностью зависит от Вашингтона. В духе классической англосаксонской геополитики, США сегодня заинтересованы в создании из стран Восточной Европы «санитарного кордона», который находился бы под прямым стратегическим протекторатом англосаксов и разделял бы расширенную версию Heartland’а (Россия плюс центральная Европа) клином на две части.

Именно таким видел Макиндер путь к мировому господству: «Кто контролирует Восточную Европу (выделено нами – А.Д.), управляет «сердечной землей» (Heartland), кто управляет «сердечной землей» (Heartland), то управляет «мировым островом»; кто управляет «мировым островом», то правит миром»[56]. Ничего не меняется и сегодня. «Санитарный кордон» из антироссийских национальных государств Восточной Европы, слабо осознающих ответственность за собственно континентальную европейскую идентичность, построен и служит все той же цели. Эти страны интегрированы в НАТО, и на территории некоторых из них планируется разместить элементы американской системы ПРО, направленной, со всей очевидностью, против России.

Естественно, у России с этими евроатлантистскими странами отношения будут складываться не просто, так как их политические режимы ориентированы антироссийски, а кроме того эти страны не самостоятельны и инструментально используются США.

 

§ 2.3 Проект «Великая Восточная Европа»

 

При этом в отношении Восточной Европы Россия может выдвинуть и конструктивный проект, который можно условно назвать «Великая Восточная Европа» (Greater Eastern Europe). Теоретически он должен строиться на исторических, культурных, этнических и религиозных особенностях восточно-европейских обществ. На всем протяжении истории Западной Европы ее славянские этносы и православные общества находились на периферии, были обделены вниманием и мало влияли на выработку общей западноевропейской социальной, культурной и политической парадигмы. Католики считали «православных» «восточными схизматами» («раскольниками» и «еретиками»), а к славянам часто относились как к людям «второго сорта». Все это – следствия типичного европоцентризма и оценки уровня культуры общества по степени его сходства с обществом Западной Европы.

Славяне же и православные культуры существенно отличались и отличаются от романо-германских и католико-протестантских обществ. Если эти отличия Западная Европа исторически толковала в пользу превосходства романо-германской культуры над славянской, а католичества над православием, то в рамках многополярного подхода все выглядит иначе и утверждается самобытность восточно-европейских стран и народов как самостоятельных и самоценных социологических и культурных явлений.

Проект «Великая Восточная Европа» может включать как славянский круг (поляков, болгар, словаков, чехов, сербов, хорватов, словенцев, македонцев, боснийцев и сербов мусульман, а также малые этносы --- такие, как лужицкие сербы), так и православный (болгар, сербов, македонцев, но вместе с тем румынов и греков). Единственный восточно-европейский народ, который не попадает под определение «славянский» или «православный» -- это венгры. Но с другой стороны, в этом случае налицо их евразийское, степное происхождение, общее с другими финно-угорскими народами, подавляющее большинство которых живут на территории Heartland’а и имеют ярко выраженный евразийский культурный характер.

 

[Карта 36. Евразийский проект Великой Восточной Европы map36.jpg

Карта 36. Евразийский проект Великой Восточной Европы, как особого самостоятельного геополитического образования, дружественного как России-Евразии, так и континентальной Европе.]

 

 

 

Великая Восточная Европа могла бы стать самостоятельным «большим пространством» в рамках единой Европы. Но в этом случае эти страны и общества перестали бы исполнять функцию «санитарного кордона», служить пешками в атлантистской геополитической игре и обрели бы достойное место в общем ансамбле многополярного мира.

С точки зрения Heartland’а это был бы оптимальный вариант.

 

§ 2.4 Heartland и западные страны СНГ

 

Рассмотрим отношения Heartland’а cо странами СНГ, находящимися к Западу от территории Российской Федерации. Земли нынешних Украины и Беларуси изначально были неотъемлемой, причем ядерной, частью центральной, Киевской Руси, и именно с этих территорий берет начало как российская государственность, так и историческое освоение восточными славянами всего пространства Heartland’а. После освобождения от монголов Московские великие князья, а затем цари считали восстановление стратегической целостности бывших земель Киевской Руси под единым началом православной славянской государственности основным вектором внешней политики. Бесчисленные войны с Литвой, Ливонским орденом, а позже (в эпоху Санкт-Петербургского периода) с Османской империей были продиктованы именно этой задачей – восстановлением единого политического пространства. Объединение великороссов, малороссов и белорусов виделось русским политическим и общественным деятелям как исполнение Москвой исторического предначертания.

Украина и Беларусь в целом принадлежат именно к зоне Heartland’а, и,  следовательно, интеграция трех восточнославянских обществ и государств в единую сплоченную стратегическую структуру является важнейшей исторической задачей. Со стратегической точки зрения эта интеграция совершенно необходима для того, чтобы Heartland стал самостоятельной геостратегической силой в региональном, а затем и мировом масштабе.  Это отчетливо осознавали геополитики атлантисты – от Х. Макиндера до З. Бжезинского.  Макиндер активно работал над созданием «независимой Украины» в годы гражданской войны, а З. Бжезинский  -- уже в наше время, в конце 1980-х- начале 90-х годов. При этом Бжезинский совершенно справедливо отмечает, что возможность геополитического возрождения России как самостоятельного игрока большой геополитики напрямую зависит от ее отношений с Украиной. Без Украины Россия недостаточна ни в пространственно-стратегическом, ни в демографическом, ни в политическом смыслах. Именно поэтому Запад (и США конкретно) активно спонсировал «оранжевую революцию» на Украине в целях установления там такого режима, который, вопреки всем насущным интересам украинцев, разорвал бы связи с Россией и ускоренными темпами интегрировался в военно-стратегический блок НАТО. В 2004-2009 годах, после успешного осуществления «оранжевой революции», события разворачивались именно по этому сценарию. После прихода к власти Виктора Януковича в 2009 году ситуация несколько исправилась и стабилизировалась, что снова дает Heartland’у шанс.

В отношении интеграции с Украиной и Беларусью Россия должна действовать крайне деликатно, чтобы в этом процессе не повторялись ошибки как царистского империализма, так  и советского периода, когда процессы интеграции проходили с определенными издержками. В этом отношении огромную роль может сыграть философия многополярности, которая позитивно оценивает все различия – в культуре, этничности, социальности, истории. Если эта философия будет освоена российскими политическими элитами, диалог с украинцами и белорусами будет развиваться по совершенно иному сценарию, нежели сегодня.

 Многополярная интеграция не есть поглощение, слияние и, тем более, «русификация». Россия выступает в ней не как национальное государство со своими эгоистическими интересами и амбициями, но как ядро нового, плюралистического и полицентрического образования, где централизация будет затрагивать только самые принципиальные вопросы (война, мир, партнерство с внешними блоками, транспортная система, макроэнергетика и т.д.), а все остальные темы будут рассматриваться на национальных уровнях. Совершенно очевидно, что многополярность категорически исключает возможность вступления Украины или Беларуси в блок НАТО.

Особой зоной является Молдова, территория которой также частично входила в Киевскую Русь и была освоена славянскими племенами уличей и тиверцев наряду с другими народами – в первую очередь, потомками древних фракийцев, молдаванами. Этнически молдаване родственны румынам, а конфессионально являются православными. Они представляют собой, с геополитической точки зрения, типичное лимитрофное общество, в котором явственно различимы как чисто евразийские черты, так и определенные признаки восточно-европейской культуры. Существование гипотетической Великой Восточной Европы сняло бы проблему Молдавии совсем и сделало бы ее интеграцию с Румынией чисто техническим вопросом. Но пока Румыния является членом НАТО и входит в «санитарный кордон», построенный атлантистскими стратегами против Heartland’а, такая интеграция будет невозможной, поскольку нарушает стратегические интересы России и идет против основного вектора развития многополярности.

 

§ 2.5 Основные задачи Heartland’а в западном направлении

 

Перечисленные нами направления западного сегмента в строительстве многополярного мира не предполагают последовательности, но должны развертываться параллельно, так как они относятся к разным уровням, а сами эти уровни между собой взаимосвязаны. Так, на отношения России с США непосредственно влияют  отношения России с Западной Европой, Восточной Европой и странами СНГ и наоборот. Это единая геополитическая система, которая затрагивает одновременно все составляющие и предопределяет общую структуру внешней политики.

Обобщить западный вектор Heartland’а в строительстве многополярного мира России можно следующим образом:

·      переиграть США в европейском пространстве, не вступая с ними в прямую конфронтацию;

·      способствовать кристаллизации континентальной идентичности  Евросоюза;

·      продвинуть проект Великой Восточной Европы;

·      воспрепятствовать дальнейшему продвижению НАТО на Восток и созданию «санитарного кордона» между Россией и Европой;

·      интегрировать в единое стратегическое пространство Россию, Украину и Беларусь;

·      нейтрализовать интеграцию Молдовы с Румынией (пока та является членом НАТО).

 

§ 3  Южная стратегия Heartland’а: общий обзор целей и приоритетов

 

§ 3.1 Евразийский Ближний Восток и роль Турции

 

  В южном направлении российской стратегии также можно наметить некоторые безусловные ориентиры, направленные на конструирование многополярности.

Как и в предыдущем случае, ключевым здесь будет вопрос эффективного противостояния стратегии США в этом регионе. Американская стратегия объявила зоной своих национальных интересов пространство всего мира, и поэтому у США есть набор стратегий перераспределения регионального баланса сил в свою пользу для каждой точки политического пространства земли.

Оставим в стороне положение в североафриканском регионе как не затрагивающее напрямую стратегические интересы Heartland'а. На современном этапе всерьез Россию начинают затрагивать процессы, развертывающиеся на Ближнем Востоке и далее вплоть до Тихоокеанского региона. Мы разделим темы геополитики Юга и Востока по условной линии Пакистана: от Египта и Сирии до Пакистана – условно «Юг», от Индии до Тихоокеанского ареала (Япония) – «Восток».

Для Ближнего Востока у США имеется свой «Великий проект», Greater Middle East Project[57]. Он предусматривает «демократизацию» и «модернизацию» ближневосточных обществ и изменение структуры национальных государств в регионе (вероятный распад Ирака, появление нового государства Курдистан, возможное расчленение Турции и т.д.). В целом, общий смысл проекта -- усилить военное присутствие США и НАТО в регионе, ослабить позиции исламских режимов и стран с сильно развитым арабским национализмом (Сирия) и способствовать углубленному внедрению глобалистских паттернов в традиционную религиозную структуру обществ данного региона. 

Heartland заинтересован в прямо противоположном сценарии, а именно:

·      в сохранении традиционных обществ и их естественном развитии;

·      в поддержке арабских стран в их стремлении к построению обществ на основании уникальной этнической и религиозной культуры;

·      в сокращении количества или полном отсутствии американских военных баз на всем Ближнем Востоке;

·      в развитии двухсторонних связей со всеми региональными державами этой зоны – в первую очередь, с Турцией, Египтом, Саудовской Аравией, Израилем, Сирией и т.д.

Оптимальным для России был бы выход Турции из состава НАТО, что позволило бы резко интенсифицировать стратегическое партнерство с этой евразийской по своей идентичности страной, пропорции между традиционным обществом и современностью в которой весьма напоминают российское общество. О возможности выхода Турции из НАТО в последние годы все громче говорят видные и влиятельные турецкие политики – например, генерал Тунджер Кылынч[58], бывший глава Совета национальной безопасности Турецкой Республики, и многие другие. Турция за последнее десятилетие резко изменила манеру геополитического поведения, из надежного оплота атлантизма превращаясь в самостоятельную региональную державу, способную проводить независимую политику даже тогда, когда она расходится с интересами США и НАТО и  противоречит им. Поэтому сегодня вполне может идти речь о создании оси  «Москва-Анкара», о которой пятнадцать-двадцать назад и речи быть не могло[59].

 

§ 3.2 Ось Москва-Тегеран

 

Далее к Востоку располагается самый главный элемент многополярной модели евразийского сектора – континентальный Иран, страна с многотысячелетней историей, уникальной духовной культурой, ключевым географическим месторасположением.

Ось «Москва-Тегеран» является главной линией в выстраивании того, что еще К.Хаусхофер называл евразийской «пан-идеей».  Иран является тем стратегическим пространством, которое автоматически решает задачу превращения Heartland’а в глобальную мировую силу. Если интеграция с Украиной является необходимым условием для этого, то стратегическое партнерство с Ираном – достаточным.

Совершенно очевидно, что в настоящее время Россия не имеет ни желания, ни возможности самостоятельно аннексировать эти территории, чего никогда не удавалось ей исторически и в более выигрышных условиях (все русско-персидские войны давали России лишь частичный перевес и способствовали  реорганизации в ее пользу территорий Южного Кавказа и Дагестана). Кроме того, российское и иранское общества различны и представляют собой далеко отстоящие друг от друга культуры. Поэтому ось «Москва-Тегеран» должна представлять собой основанное на рациональном стратегическом расчете и геополитическом прагматизме партнерство во имя реализации многополярной модели мироустройства – единственной, которая устраивала бы и современный Иран, и современную Россию.

Иран как любая «береговая зона» евразийского материка теоретически обладает двойной идентичностью: он может сделать выбор в пользу атлантизма, а может -- в пользу евразийства. Уникальность нашей ситуации заключается в том, что в настоящее время политическое руководство Ирана, в первую очередь, националистически и эсхатологически настроенное шиитское духовенство, стоит на крайних антиатлантистских позициях, категорически отрицает американскую гегемонию и жестко выступает против глобализации. Действуя в этом ключе более радикально и последовательно, нежели Россия, Иран закономерно стал «врагом США номер 1». В этой ситуации у Ирана нет никакой возможности далее настаивать на такой позиции без опоры на солидную военно-техническую силу: своего потенциала Ирану в случае конфронтации с США явно не хватит. Поэтому Россию и Иран объединяет в общее стратегическое пространство сам исторический момент. Ось «Москва-Тегеран» решает для двух стран все принципиальные проблемы: дает России выход к теплым морям, а Ирану – гаранта ядерной безопасности.

Сухопутная сущность России как Heartland’а и сухопутный (евразийский, коль скоро он антиатлантистский) выбор современного Ирана ставят обе державы в одно и то же положение по отношению к стратегии США во всем Центрально-Азиатском регионе. И Россия и Иран жизненно заинтересованы в отсутствии американцев поблизости от своих границ и в срыве перераспределения баланса сил в этой зоне в пользу американских интересов.

США уже разработали план «Великой Центральной Азии»[60], смысл которого сводится к дроблению этой зоны, превращению ее в «Евразийские Балканы» (З.Бжезинский[61]) и вытеснению отсюда иранского и российского влияния. Этот план представляет собой создание «санитарного кордона» -- на сей раз на южных границах России, который призван отделить Россию от Ирана, как западный «санитарный кордон» предназначен для отделения России от континентальной (и континенталистской) Европы. В этот «санитарный кордон» должны входить страны «Великого шелкового пути» -- Армения, Грузия, Азербайджан, Афганистан, Узбекистан, Киргизия и Казахстан, – которые планируется поставить под американское влияние. Первым аккордом этого сценария является размещение военных баз в Средней Азии и развертывание американского военного присутствия в Афганистане (под предлогом борьбы с талибами и погони за Бин Ладеном). Задача России и Ирана -- сорвать это проект и реорганизовать политическое пространство Центральной Азии таким образом, чтобы удалить оттуда американское военное присутствие, прорвать азиатский «санитарный кордон» и совместно выстроить геополитическую архитектуру Прикаспийского региона и Афганистана. У России и Ирана здесь полностью совпадают стратегические интересы: то, что выгодно России, выгодно Ирану, и наоборот.

 

§ 3.3 Вред национального эгоизма в российско-иранских отношениях и инструментальные мифы глобалистов

 

Но эта ситуация становится прозрачной только в том случае, если мы посмотрим на этот регион геополитически и с учетом императива построения конкретной многополярности. Если же рассматривать Российскую Федерацию и Исламскую республику Иран как два национальных государства с эгоистическими и меркантильными целями, то картина станет менее очевидной. В этом случае создастся поле для разнообразного обыгрывания различий между иранским и российским обществами в целях политических манипуляций. Так, для российского общественного мнения глобалистскими центрами заготовлен инструментальный миф об «агрессивном исламском фундаментализме» иранской политической системы и о том, что со стороны иранских религиозных «фанатиков» Россия может получить в какой-то момент «прямой удар», в том числе и «военный». Этот тезис несостоятелен по нескольким причинам: реальные стратегические интересы Ирана, если и выходят за национальные границы, то только в западном направлении. Иран самым серьезным образом относится к шиитскому сегменту общества в Ираке (а это большинство), к Сирии, ливанской Хезболле и к палестинскому сопротивлению (особенно к его шиитской фракции  «Джижад-уль ислами»). Российские мусульмане, практически все шииты (кроме представителей не особенно религиозной азербайджанской диаспоры), Иран совершенно не интересуют и никакой идеологической пропаганды Иран в России и в исламских странах СНГ не ведет. При этом иранское руководство прекрасно осознает, что только Россия способна по-настоящему предупредить жесткие формы американского вторжения. И наконец, никаких территориальных споров — даже отложенных – у Ирана и России на сегодняшний момент нет.

Аналогичные мифы относительно России (с цитированием эпизодов из истории царистского империализма и советской идеологической пропаганды) запускаются в иранское общество с теми же целями – воспрепятствовать, насколько это возможно, созданию главной несущей конструкции всей потенциальной квадриполярной структуры. Странно было бы ожидать от глобалистов и атлантистских геополитиков, что они будут спокойно наблюдать за тем, как на их глазах создается смертельно опасное для их мировой гегемонии российско-иранское стратегическое партнерство.

 

§ 3.4 Афганская проблема и роль Пакистана

 

Если Прикаспийский регион – это вопрос, в первую очередь, российско-иранских отношений, то для переформатирования Афганистана необходимо привлечение Пакистана. Эта страна традиционно была ориентирована в русле атлантистской стратегии в регионе и, более того, вообще была искусственно создана англичанами при их уходе из Вест-Индии, чтобы создавать региональным центрам силы дополнительные проблемы. Но в последние годы пакистанское общество существенно изменилось, и прежняя прямолинейная проанглосаксонская ориентация все чаще ставится под сомнение – особенно с учетом несоответствия глобалистских стандартов современного и постмодернистского глобального общества традиционному и архаическому обществу Пакистана. У Ирана с Афганистаном традиционно выстроились натянутые отношения, что проявилось в том, что во внутриафганском конфликте Иран и Пакистан неизменно поддерживали враждующие между собой стороны: Иран – шиитов, таджиков, узбеков и силы Северного Альянса, а Пакистан -- пуштунов и их радикальную верхушку, талибов.

У России в этих условиях появляется шанс сыграть важную роль в структурировании нового Афганистана через новый виток развития российско-пакистанских отношений. И снова многополярный горизонт, принятый во внимание, сам диктует нам, в каком направлении и на какой основе развивать отношения с Москвы с Исламабадом. – Следует двигаться в направлении освобождении всей территории Центральной Азии от американского присутствия и, пользуясь конфликтами талибов с силами НАТО, постоянно подчеркивать «особую позицию России» по афганскому вопросу, а не поддерживать безоговорочно «агрессора», который, якобы, сдерживает талибов, которые в противном случае могли бы представлять угрозу стратегическим интересам России. Это, кстати, тоже очередной запущенный атлантистами и глобалистами миф. США никогда ничего не делает просто так, да еще в пользу России. Если они вступили в конфликт с талибами, то для этого есть серьезные стратегические, военные и экономические основания. И самой явной причиной является необходимость легитимации американского военного присутствия в регионе. Контролируемый вооруженными силами США и НАТО Афганистан как раз и является основой азиатского «санитарного кордона», направленного против России и Ирана. В этом и состоит единственный геополитический смысл афганской войны.

Так как Пакистан может существенно влиять на талибов, России следует начать исподволь готовить новую модель отношений с пуштунским большинством Афганистана, чтобы – после неизбежного и желательного – ухода американских войск из этой страны России не пришлось бы расплачиваться за преступления, которые она не совершала.

 

§3.5 Среднеазиатский геополитический ромб

 

Все пространство Средней (или Центральной) Азии геополитически представляет собой ромб, на двух – северной и южной  – вершинах которого можно расположить Москву и Тегеран (Россию и Иран).



 

 
 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



Схема 11. Геополитическая схема Центральной Азии

 

[Карта 37. Среднеазиатский и прикаспийский геополитический ромб. Map36.jpg

Карта 37. Среднеазиатский и прикаспийский геополитический ромб.]



 

Между ними располагаются (с Запада на Восток) Южный Кавказ (Армения, Грузия, Азербайджан), Туркмения, Афганистан, Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, Киргизия.

В этой зоне располагаются несколько консолидированных политически и экономически государств с региональными амбициями (Армения, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан, Туркмения) и несколько более хрупких и зависимых образований (Грузия, Таджикистан, Киргизия). Оккупированной США и войсками НАТО Афганистан представляет собой совершенно отдельное явление.

В перспективе многополярного мира у России и Ирана рамочные условия (удовлетворяющие их стратегическим интересам) той стратегической модели, которую следует выстроить из этих стран, полностью совпадают. Допустимо все, кроме реализации проекта «Великой Центральной Азии» или «Великого шелкового пути».

Например, и Россию и Иран категорически не устраивает проамериканская ориентация современной Грузии и расположение на ее территорий американских военных баз. В этом смысле Грузия противопоставляет себя всей региональной модели и выступает форпостом атлантизма,  глобализации и однополярного мира. А в спорных вопросах, где нет очевидных геополитических интересов США (например, в Карабахском вопросе), картина более сложная, и ни у Ирана, ни у России нет однозначных фаворитов. Иран по внутриполитическим соображениям, сохраняя нейтралитет, больше помогал Армении, равно, как и Россия. Но и у Ирана, и у России, тем не менее, сохранились ровные отношения с Азербайджаном. Эта конструкция несколько меняется в последние годы в силу трансформации турецкой политики, которая все больше выходит из-под контроля США. Следовательно, турецкое влияние в Азербайджане перестает носить однозначно атлантистский характер. Вместе с тем, часть армянских элит все теснее взаимодействует с США и глобалистскими инстанциями, что также не проходит бесследно для российско-армянских и иранско-армянских отношений. Но все эти изменения не превышают пока уровня флуктуаций, не меняющих принципиальной расстановки сил. Такая ситуация сохранится вплоть до решительных сдвигов в Карабахском вопросе – в какую бы то ни было сторону.

В отношении Казахстана, Таджикистана и Киргизии России необходимо интенсифицировать интеграционные процессы в сфере создания таможенного союза. Желательно при этом вернуть в интеграционное поле Узбекистан, который вначале вступил в ЕврАзЭС, а затем его покинул; предотвратить развал Киргизии, потрясаемой внутренними противоречиями (не без участия внешних сил); наладить рабочие контакты с новым руководством Туркменистана. 

 

§ 2.5 Основные задачи Heartland’а на южном направлении

 

Южный вектор создания Heartland’ом предпосылок для возникновения многополярного мира обобщенно состоит из следующих задач:

·      переиграть США в центрально-азиатском пространстве, не вступая с ними в прямую конфронтацию;

·      помешать США в реализации проекта «Великий Ближний Восток»;

·      создать мощную стратегическую конструкцию по оси «Москва-Тегеран» вплоть до военно-политической интеграции и размещения взаимных военных объектов на территории обеих стран;

·      стараться максимально сближаться с Турцией в ее новом геополитическом курсе на независимость от американского и глобалистского влияния;

·      сорвать проект «Великой Центральной Азии» и реорганизовать Прикаспийский регион на «сухопутных» (евразийских, многополярных) основаниях, рассматривая Каспий как «внутреннее озеро» континентальных держав;

·      воспрепятствовать созданию азиатского «санитарного кордона» между Россией и Ираном;

·      интегрировать в единое экономическое и таможенное пространство Россию, Казахстан, Таджикистан;

·      разработать новый формат отношений с Пакистаном с учетом трансформации его политики;

·      предложить новую архитектуру Афганистана и способствовать его освобождению от американской и натовской оккупации.

 

§ 4  Восточная стратегия Heartland’а: общий обзор целей и приоритетов

 

§ 4.1 Ось Москва Нью-Дели

 

Двинемся восточнее. Здесь мы видим Индию как самостоятельное «большое пространство», которое в эпоху «Большой Игры» (Great Game) было главным плацдармом обеспечения британского господства в Азии. В тот период для «цивилизации Моря» было принципиальным сохранение контроля над Индией и предотвращение самой возможности того, что какие-то еще державы – в первую очередь, Российская Империя  -- могут посягнуть на безраздельный контроль англичан в этом регионе. С этим были связаны и афганские эпопеи англичан, которые неоднократно пытались установить свой контроль над сложной структурой неуправляемого афганского общества именно для того, чтобы блокировать русских от возможного похода в Индию[62]. Такая перспектива теоретически прорабатывалась уже с эпохи императора Павла I, который практически начал (несколько наивно организованный и спланированный) поход казаков на Индию (в союзе с французами), что, возможно, и стало поводом к его убийству (за организацией которого, как показывают историки, стоял английский посол в России Лорд Уитворт[63]).

В настоящее время Индия проводит политику стратегического нейтралитета, но ее общество, культура, религия и ценностная система не имеют ничего общего с глобалистским проектом или с западноевропейским образом жизни. По своей структуре индусское общество – совершенно сухопутное, основанное на константах, довольно незначительно изменяющихся в течение тысячелетий. Индия по своим параметрам (демография, уровень современного экономического развития, интегрирующая культура) представляет законченное «большое пространство», которое органично включается в многополярную структуру. Российско-индийские отношения после освобождения Индии от англичан традиционно были очень теплыми. Вместе с тем, индийские правители постоянно подчеркивают приверженность многополярной модели мироустройства. При этом само индийское общество демонстрирует пример многополярности, при которой многообразие этносов, культов, локальных культур, религиозных и философских течений прекрасно уживаются друг с другом при всем их глубинном различии и даже противоречиях. Индия это, безусловно, цивилизация, которая в ХХ веке после окончания этапа колонизации, приобрела – по прагматическим соображениям -- статус «национального государства».

При этих благоприятных для многополярного проекта обстоятельствах, которые делают ось «Москва - Нью-Дели» еще одной несущей конструкцией пространственного выражения евразийской пан-идеи, существует ряд обстоятельств, затрудняющих этот процесс. Индия в силу исторической инерции продолжает сохранять тесные связи с англосаксонским миром, который за период колониального господства сумел существенно повлиять на индийское общество, спроецировать на него свои формальные социологические установки и паттерны (в частности, англоязычие). Индия тесно интегрирована с США и странами НАТО в военно-технической области, и атлантистские стратеги чрезвычайно дорожат этим сотрудничеством, так как оно вписывается в стратегию контроля «береговой зоны» Евразии. При этом сама ментальность индийского общества отвергает логику жестких альтернатив или/или, и для индусского сознания трудно осознать необходимость необратимого выбора между Морем и Сушей, между глобализацией и сохранением цивилизационной идентичности.

Но на региональном уровне, в отношениях со своими непосредственными соседями – и в первую очередь, с Китаем и Пакистаном – индийское геополитическое мышление работает куда более адекватно, и этим следует пользоваться для встраивания Индии в многополярную конструкцию новой евразийской стратегической архитектуры.

Естественное место Индии – в евразийском пространстве, в котором она могла бы играть стратегическую роль, сопоставимую с Ираном. Но формат построения оси «Москва – Нью-Дели» должен быть совершенно иным, учитывающим специфику индийской региональной стратегии и культуры. В случае  Ирана и Индии должны быть задействованы различные парадигмы стратегической интеграции.

 

§ 4.2 Геополитическая структура Китая

 

Важнейший вопрос представляет собой тема Китая. В сегодняшнем мире Китай настолько успешно развивает свою экономику, находя оптимальные пропорции между сохранением политической власти реформированной коммунистической партии, принципами либеральной экономики и мобилизационным использованием общности китайской культуры (в некоторых случаях в форме «китайского национализма»), что многие отводят ему роль самостоятельного мирового полюса в глобальном масштабе и предрекают будущее «нового гегемона». По экономическому потенциалу Китай занял второе место в числе пяти государств мира с самым крупным ВВП. Наряду с США, Германией и Японией страна образовала своеобразный клуб ведущих мировых торговых держав. Сами китайцы называют Китай – «Чжунго», то есть дословно «центральная, срединная страна».

 Китай является сложной геополитической единицей, в которой можно выделить следующие главные составляющие:

·      континентальный Китай  -- бедные и слабо орошаемые в течение года сельские районы в междуречье Хуанхэ и Янцзы, населенные преимущественно коренными этносами, объединенными понятием «хань»;

·      береговые зоны на Востоке, представляющие собой центры экономического и торгового развития страны и пункты доступа к глобальному рынку;

·      буферные зоны, населенные этническими меньшинствами (Автономный район Внутренняя Монголия, Синцзянь-Уйгурский автономный округ, Тибетский автономный район);

·      соседние государства и специальные административные районы острова с исконно китайским населением (Тайвань, Гонконг, Макао).

Проблема китайской геополитики заключается в следующем: чтобы развивать экономику, Китаю не хватает внутреннего спроса (бедность континентального Китая). Выход на международный рынок через развитие береговой зоны Тихого океана резко повышает уровень жизни, но создает социальные диспропорции между «берегом» и «континентом», а также способствует усилению внешнего управления через экономические связи и инвестиции, что угрожает безопасности страны. В начале ХХ века эта диспропорция привела к краху китайской государственности, раздробленности страны, фактически к установлению «внешнего управления» со стороны Великобритании и, наконец, к оккупации береговых зон Японией. Мао-Цзедун (1893--1976) выбрал иной путь – централизации страны и ее полной закрытости. Это сделало Китай независимым, но обрекло на бедность. В конце 1980-х годов Дэн Сяопин (1904--1997) начал очередной виток реформ, смысл которых заключается в балансе между открытым развитием «береговой зоны» и привлечением туда иностранных инвестиций и сохранением жесткого политического контроля над всей территорией Китая в руках Коммунистической партии в целях сохранения единства страны. Эта формула и определяет геополитическую функцию современного Китая.

Идентичность Китая двойственна: есть континентальный Китай и есть Китай береговой. Континентальный Китай ориентирован на самого себя и сохранение социальной и культурной парадигмы; береговой Китай все более интегрируется в «глобальный рынок» и, соответственно, в «глобальное общество» (то есть постепенно принимает черты «цивилизации Моря»). Эти геополитические противоречия сглаживаются Коммунистической Партией Китая (КПК), которой приходится действовать в парадигме Дэн Сяопина – открытость обеспечивает экономический рост, жесткий идеологический и партийный централизм, с опорой на бедные континентальные сельские области, поддерживает относительную изоляцию Китая от внешнего мира. Китай стремится взять от атлантизма и глобализации то, что его усиливает, и отслоить и отбросить то, что его ослабляет и разрушает. Пока Пекину удается поддерживать этот баланс, и это выводит его в мировые лидеры. Но трудно сказать, до какой степени можно совмещать несовместимое: глобализацию одного сегмента общества и сохранение другого сегмента в условиях традиционного уклада. Решение этого чрезвычайно сложного уравнения и предопределит судьбу Китая в будущем и, соответственно, выстроит алгоритм его поведения.

В любом случае, сегодня Китай жестко настаивает на многополярном миропорядке и в большинстве международных коллизий оппонирует однополярному подходу со стороны США и стран Запада. Только от США исходит единственная серьезная угроза безопасности нынешнего Китая – американский военный флот в Тихом океане в любой момент может установить блокаду вдоль всего китайского побережья и тем самым мгновенно обрушить китайскую экономику, полностью зависящую от внешних рынков. С этим связана напряженность вокруг Тайваня, мощного, бурно развивающегося государства с китайским населением, но представляющего собой чисто атлантистское общество, интегрированное в мировой либеральный контекст.

В модели многополярного мироустройства Китаю отводится роль полюса Тихоокеанского региона. Такая роль будет, своего рода, компромиссом между глобальным рынком, в условиях которого сегодня существует и развивается Китай, поставляющий туда огромную долю промышленных товаров, и полной закрытостью. Это в целом соответствует китайской стратегии, стремящейся максимально усилить экономический и технологический потенциал государства, прежде чем придет момент неизбежного столкновения с США.

 

§ 4.3 Роль Китая в модели многополярного мира

 

В отношениях между Россией и Китаем есть ряд вопросов, которые могут помешать консолидации усилий по строительству многополярной конструкции. Это демографическое распространение китайцев на территорию слабозаселенных территорий Сибири, что грозит радикальным изменением самой социальной структуры российского общества и несет в себе прямую угрозу безопасности. В этом вопросе необходимым условием сбалансированного партнерства должен быть жесткий контроль китайских властей над миграционными потоками в северном направлении.

Второй вопрос – это влияние Китая в Центральной Азии, близком к России стратегическом районе, богатом природными ресурсами, огромными территориями, но довольно слабо заселенном. Движение Китая в Центральную Азию может стать также камнем преткновения. Обе эти тенденции нарушают важный принцип многополярности: организацию пространства по оси «Север – Юг», и никак не наоборот. Направление, в котором Китай имеет все основания развиваться – это тихоокеанский регион, расположенный к Югу от Китая. Чем весомей будет китайское стратегическое присутствие в этой зоне, тем крепче будет многополярная конструкция.

Усиление присутствия Китая в Тихом океане напрямую сталкивается со стратегическими планами американской мировой гегемонии, так как с позиции атлантистской стратегии обеспечение контроля над мировыми океанами является ключом ко всей стратегической картине мира, какой его видят США. Военно-морской флот США в Тихом океане и размещение в разных его частях, а также в Индийском океане на острове Сан-Диего стратегических военных баз, позволяющих контролировать морское пространство всего региона, станут главной проблемой для реорганизации тихоокеанского пространства по модели многополярного мироустройства. Освобождение этого ареала от военных баз США можно считать задачей общепланетарного значения.

 

§ 4.4 Геополитика Японии и ее возможное участие в многополярном проекте

 

Китай не является единственным полюсом в этой части земли. Асимметричной, но сопоставимой по экономическим показателям региональной державой является Япония. Будучи сухопутным и традиционным обществом, Япония после 1945 года по итогам Второй мировой войны оказалась под американской оккупацией, стратегические последствия которой сохраняют свое значение вплоть до сегодняшнего дня. – Япония не самостоятельна в своей внешней политике, на ее территории расположены американские военные базы, а ее военно-политическое значение ничтожно по сравнению с ее экономическим потенциалом. Для Японии с теоретической точки зрения единственным органическим путем развития было бы включение в многополярный проект, что предполагает:

·      установление партнерских отношений с Россией (с которой до сих пор не заключен мирный договор – такую ситуацию искусственно поддерживают США, опасаясь сближения России и Японии);

·      восстановление ее военно-технической мощи как суверенной державы;

·      активное участие в реорганизации стратегического пространства в Тихом океане,

·      становление вторым, наряду с Китаем, полюсом всего тихоокеанского пространства.

 Для России Япония была оптимальным партнером на Дальнем Востоке, так как демографически, в отличие от Китая, она не представляет никакой проблемы; жизненно нуждается в природных ресурсах (что позволило бы России с опорой на Японию в ускоренном ритме технологически и социально оснастить Сибирь) и обладает колоссальной экономической мощью, в том числе и в сфере высоких технологий, что стратегически важно российской экономике. Но для того чтобы такое партнерство стало возможным, Японии необходимо сделать решительный шаг по освобождению от американского влияния.

В противном случае (как это имеет место в нынешней ситуации) США будут рассматривать Японию как простой инструмент своей политики, призванный сдерживать Китай и потенциальное движение России в Тихий океан. Об этом совершенно справедливо рассуждает З.Бжезинский в книге «Великая шахматная доска»[64], где описывает оптимальную стратегию США в тихоокеанском регионе. Так, он поддерживает торговое и экономическое сближение с Китаем (поскольку через него Китай втягивается в «глобальное общество»), но настаивает на выстраивании против него военно-стратегического блока. С Японией З. Бжезинский, напротив, предлагает наращивать военно-стратегическое «партнерство» против Китая и России (на самом деле, речь  не о «партнерстве», но о более активном использовании японской территории для развертывания военно-стратегических объектов США) и жестко конкурировать в экономической сфере, так как японский бизнес способен сделать экономическую доминацию США в мировом масштабе относительной.

 

[Карта 38.. Map 38.jpg

Карта 38. Главные (сплошные линии) и вспомогательные (пунктир) оси евразийской интеграции в направлении Юга.]

 

 

Многополярный миропорядок закономерно оценивает ситуацию прямо противоположным образом: китайская либеральная экономика самоценностью не является и лишь усиливает зависимость Китая от Запада, а военная мощь – особенно в военно-морском сегменте, напротив, является, так как создает в перспективе предпосылки для освобождения Тихого и Индийского океанов от американского присутствия. Япония, напротив, интересна, прежде всего, как экономическое могущество, конкурирующее с экономиками Запада и освоившая правила глобального рынка (есть надежда, что в определенный момент Япония сможет этим воспользоваться в своих интересах), но менее привлекательна в качестве партнера многополярного мира как пассивный инструмент американской стратегии. Оптимальным во всех случаях был бы сценарий освобождения Японии от американского контроля и её выход на самостоятельную геополитическую орбиту. В этом случае лучшего кандидата на строительство новой модели стратегического баланса в Тихом океане трудно себе представить.

В настоящее время с учетом существующего положения дел можно  зарезервировать место «полюса» тихоокеанской зоны для двух держав – Китая и Японии. У обеих есть серьезные основания для роли лидера или одного из двух лидеров, существенно превосходящих все остальные страны дальневосточного региона.

 

§ 4.5 Северная Корея как пример геополитической автономии сухопутного государства

 

Следует особо выделить фактор Северной Кореи, страны, которая не уступает давлению Запада и продолжает сохранять верность своему весьма специфическому социально-политическому укладу (чучхэ), вопреки всем попыткам его опрокинуть, дискредитировать и демонизировать. Северная Корея является примером мужественного и эффективного сопротивления глобализации и однополярности со стороны довольно небольшого народа, и в этом ее огромная ценность. Ядерная Северная Корея, сохраняющая социальную и этническую самобытность, а также реальную независимость, при скромном уровне жизни и целом ряде ограничения «демократии» (понятой в либеральном, буржуазном смысле), наглядно контрастирует с Южной Кореей, стремительно утрачивающей культурную идентичность (к примеру, большинство жителей Южной Кореи принадлежат к протестантским сектам), не способной сделать ни шага во внешней политике без оглядки на США, но с более или менее благополучным (материально, но не психологически) населением. На примере двух частей исторически и этнически единого народа разыгрывается моральная драма выбора между независимостью и комфортом, достоинством и благополучием, гордостью и преуспеянием. Северокорейский полюс иллюстрирует собой ценности Суши. Южнокорейский – ценности Моря. Рим и Карфаген, Афины и Спарта. Бегемот и Левиафан в контексте современного Дальнего Востока.

 

§ 4.6 Основные задачи Heartland’а на восточном направлении

 

Восточный (дальневосточный, азиатский) вектор Heartland’а можно свести к следующим главным задачам:

·      обеспечить стратегическую безопасность России на тихоокеанском побережье и на Дальнем Востоке;

·      интегрировать территории Сибири в общий социальный, экономический, технологический и стратегический контекст России (с учетом катастрофического положения дел в демографии российского населения);

·      развивать партнерство с Индией, в том числе и в военно-технической области (ось «Москва-Нью-Дели»);

·      выстроить сбалансированные отношения с Китаем, всячески поддерживая его многополярную политику, поощряя его стремление к статусу мощной военно-морской державы, но предупреждая негативные последствия от демографической экспансии китайского населения в северном направлении и проникновения китайского влияния в Казахстан;

·      всячески способствовать ослаблению американского военно-морского присутствия в Тихоокеанском регионе, ликвидации военно-морских баз и иных стратегических объектов;

·      поощрять освобождение Японии из-под американского влияния и становления самостоятельной региональной силой, что позволит наладить стратегическое партнерство по оси «Москва-Токио»;

·      поддерживать региональные державы Дальнего Востока, отстаивающие свою независимость от атлантизма и глобализационных процессов (Северная Корея, Вьетнам и Лаос).

 

§ 5  Геополитика Арктики

 

§ 5.1 Значение Арктики

 

В отношении северного вектора перед Heartland’ом стоит проблема реорганизации арктической зоны. Пространство, прилегающее к Северному Полюсу, Северный ледовитый океан, существенно увеличивает свое значение по мере развития воздухоплавания и особенно ракетостроения, а также в силу подступающего дефицита природных ресурсов на мировом уровне. Через Арктику проходит кратчайшая траектория между Евразией и Америкой, а арктический шельф изобилует слабо разведанными пока природными ресурсами (по предварительным оценкам, там залегает до 25% всех неразведанных ресурсов нефти и газа в мире). В такой ситуации каждая пядь арктической земли или проведение морских границ приобретает особую геополитическую ценность.

Страны, выдвигающие сегодня претензии на контроль над арктическим пространством – это США, Канада, Норвегия, Дания и Россия. США, Канада, Норвегия и Дания – члены НАТО, то есть представители атлантического блока. В данный момент набирает обороты процесс получения Гренландией самостоятельности (в данный момент это автономия в рамках Дании), но едва ли новая страна, под управлением эскимосов-инуитов (которых на огромном пространстве Гренландии менее 60 000), сможет когда-то, в обозримом будущем, стать самостоятельной силой. Пока же на территории Гренландии (Канак) находятся американские военно-морские базы[65]. Поэтому с геополитической точки зрения баланс сил в Арктике определяется Россией (Heartland) и США (вместе с другими странами НАТО). Осознавая важность арктических ресурсов, многие другие страны, не имеющие прямого доступа к Арктике, развивают строительство ледокольного флота (как, например, Китай), что показывает огромное значение этой области для тех, кто мыслит о будущем стратегически.

 

§ 5.2 Стратегическая безопасность России с севера

 

В последние годы Россия стала уделять Арктике повышенное внимание, плотно занимаясь правовыми вопросами, осуществляя символические арктические экспедиции и ускоренно переоснащая военно-технические объекты, расположенные в этой зоне[66]. Все это вполне можно считать конструктивными шагами по закреплению многополярной конструкции мира. Если территории Heartland’а будут неуязвимы для возможной воздушной атаки с территории Северо-Американского континента, а также будут обладать обширной и легитимной долей арктических природных ресурсов, это качественно повысит вероятность установления многополярной модели. Поэтому все державы, так или иначе заинтересованные в многополярности, теоретически должны были бы поддержать арктические притязания России, которая в данном случае выступает не просто как одно из национальных государств, пекущееся о своих практических интересах (ресурсы, энергетика, экономика, безопасность), но как геополитическая сила, созидающая сбалансированный и гармоничный многополярный миропорядок.   



Глава 5. Институционализация многополярности

 

§ 1  Трансформация современной структуры международного права

 

§ 1.1 Уровни системы международного права

 

Рассмотрим теперь тонкий вопрос об институционализации многополярности. Многополярность, так же, как однополярность и глобализация (мондиализм), представляет собой волевой концептуальный проект, который с необходимостью предшествует правовому оформлению и поэтому не может сам по себе иметь правовой характер. Этот проект является источником международного права, точнее, его трансформации от существующих форм к новым. Ни доктрина Монро, ни концепция Вудро Вильсона, ни теория «большого пространства» К. Хаусхофера и К. Шмитта не имели никакого правового статуса, но, будучи воплощенными (полностью или частично) в жизнь, они предопределили мировой баланс сил в международной политике, то есть на определенных этапах становились юридическими формами.

В системе международного права всегда есть несколько уровней:

·      общие принципы, которые разделяет критическое количество участников международного процесса, способного эти принципы отстоять силой;

·      интересы главных игроков мировой политики;

·      существующее в данный момент силовое «статус-кво»;

·      существующее в данный момент правовое «статус-кво»;

·      закладываемые главными игроками перспективы на будущее.

Все эти пункты находятся в состоянии постоянной динамической трансформации и влияют друг на друга. Этим определяется общая структура международного права: в ней есть относительно постоянные моменты (там, где противоположные импульсы находятся в состоянии равновесия) и переменные моменты (там, где у каких-то игроков скапливается достаточно потенциала, чтобы изменить общие правила).

 

§ 1.2 Переходное состояние современной системы международного права

 

В настоящий момент общая структура международного права представляет собой следующее:

·      Вестфальская система, считающая суверенными признанные мировым сообществом (в лице ООН) национальные государства (то есть право национальных правительств проводить в своих границах политику, независимую от внешних сил) – «второй номос земли», по К.Шмитту;

·      инерциальные остатки Ялтинской системы, двухполюсного мира, что закреплено в составе Совета Безопасности ООН, где голосами обладают ядерные державы – «третий номос земли», по К. Шмитту;

·      влияния «однополярного момента», что проявляется в односторонних декларациях и действиях США и их партнеров по атлантистской коалиции относительно того, что считать зоной национальных интересов США (этой зоной объявлена вся территории планеты Земля в т.н. «доктрине Рамсфельда»[67], формулировку которого относительно «превентивных ударов» несколько смягчил, но только по форме, Барак Обама);

·      принципы глобализации, постепенно воплощающиеся институционально в транснациональные институты (например, такие, как международный Страсбургский Суд) и в системы обязательных правовых нормативов -- демократии, прав человека, свободного рынка, то есть т.н. «общечеловеческих ценностей»).

В этой конструкции легко выделить основной вектор трансформации. Вес и значение однополярности и глобализации возрастают, система национальных государств и инерция двухполюсного мира слабеют. При этом наибольшие сдвиги отмечаются в ускоренном демонтаже Ялтинской системы и ликвидации остатков двуполярности. Беспрецедентный случай одностороннего вторжения вооруженных сил США и Великобритании в Ирак в 2001 году, его оккупация, уничтожение его законно избранного Президента, последующее создание марионеточного правительства и начало распада национальной государственности – и все это под надуманным предлогом наличия у Саддама Хусейна «химического оружия», доказательства чего так и не были представлены, а также вторжение в Афганистан и бомбежки Сербии, показывают, что значение национального суверенитета отдельных государств становиться все более и более относительным, а его силовая и правовая подоплека постепенно слабнет. Ведь никто из протестовавших против вторжения в Ирак государств – ни в Европе (Франция, Германия), ни в Евразии (Россия), ни в Азии (Китай) – не смогли политическими средствами  остановить США и не посмели выдвинуть силовой аргумент, тем самым признав по факту «право сильного» на нарушение принципа суверенитета и создав, таким образом, прецедент, который рано или поздно может получить правовой статус.

В системе международного права происходит переход от «второго» и «третьего номоса» Земли к «четвертому». И в данный момент этим «четвертым номосом» земли претендует стать глобализм и однополярность, а отнюдь не многополярный мир.

 

§ 1.3 Правовой статус многополярности

 

Поэтому вопрос о правовом статусе многополярности является сегодня наиболее актуальным в мировой политике. – Он отражает ход битвы за структуру «четвертого номоса земли», который может быть либо однополярным и глобалистским, либо многополярным. Между собой скрещиваются два проекта архитектуры будущего – проект Моря (глобализация) и проект Суши (многополярность).

Постепенная институционализация однополярности и глобализма на фоне сохранения элементов прежних правовых моделей (второго и третьего номоса) налицо. Некоторые круги США уже предлагают более отчетливое оформление этой правовой модели, когда говорят о целесообразности создания вместо ООН (отражающей парадигмы прежних международно-правовых отношений) «Лиги «Демократий»[68]. «Лига Демократий» мыслится как союз государств, которые полностью готовы подчиняться стратегии США и внедрять нормативы атлантизма и либеральной демократии в глобальном масштабе. Только «Лига Демократий» будет признаваться легальной и легитимной моделью международного права, а те, кто останутся за ее бортом, правовым образом будут причислены к странам-изгоям за счет поражения в правах.

Формализация многополярного проекта и его оформление в правовой сфере пока не столь отчетливы, как в случае однополярного сценария. И, тем не менее, определенные действия по институционализации многополярности принимаются. Мы их здесь и рассмотрим.

 

 

§2 Многополярность в российской доктрине Национальной Безопасности

 

§ 2.1 Российско-китайская декларация многополярности 1997 года

 

Далеко не маловажен факт, что термин «многополярность» фигурирует не только в выступлениях высокопоставленных политических деятелей, но и в ряде официальных документов. Таким образом, можно считать это первым шагом к институционализации этого понятия и его правового оформления.

Едва ли не впервые формула «многополярный мир» была употреблена в совместной российско-китайской декларации, принятой в Москве 23 апреля 1997 года. Она была подготовлена действующими Послами Китая и России в ООН – Сергеем Лавровым и Ванг Ксюексяном и подписана Президентами РФ Ельциным и главой КПК Дзян Дзимином[69]. В ней утверждалось, что «ушедший в прошлое двухполярный мир должен уступить место многополярному[70]». В тот период большого значения этой формуле никто не придал, но факт заслуживает внимания.

 

§ 2.2 Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года

 

В наше время мы находим обращение к многополярному миру в действующей Концепции Национальной безопасности Российской Федерации, сформулированной в документе «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года», утвержденном указом президента Российской Федерации от 12 мая 2009 г. № 537[71].

Многополярность упомянута в самом начале – в пункте №1:

«1. Россия преодолела последствия системного политического и социально-экономического кризиса конца XX века -- остановила падение уровня и качества жизни российских граждан, устояла под напором национализма, сепаратизма и международного терроризма, предотвратила дискредитацию конституционного строя, сохранила суверенитет и территориальную целостность, восстановила возможности по наращиванию своей конкурентоспособности и отстаиванию национальных интересов в качестве ключевого субъекта формирующихся многополярных (разрядка наша – А.Д.) международных отношений[72]».

Пункт № 25 этого же документа гласит:

«25. Национальные интересы Российской Федерации на долгосрочную перспективу заключаются:

в развитии демократии и гражданского общества, повышении конкурентоспособности национальной экономики;

в обеспечении незыблемости конституционного строя, территориальной целостности и суверенитета Российской Федерации;

в превращении Российской Федерации в мировую державу, деятельность которой направлена на поддержание стратегической стабильности и взаимовыгодных партнерских отношений в условиях многополярного мира (разрядка наша – А.Д.)[73]».

Есть упоминание о многополярности и в 24 пункте этого документа:

«24. Для обеспечения национальной безопасности Российская Федерация, наряду с достижением основных приоритетов национальной безопасности, сосредоточивает свои усилия и ресурсы на следующих приоритетах устойчивого развития:

(…)стратегическая стабильность и равноправное стратегическое партнерство, которые укрепляются на основе активного участия России в развитии многополярной модели мироустройства (разрядка наша – А.Д.)[74]».

 
§ 2.3 Критика однополярного мира В.В. Путиным и евразийские тезисы
 
Термин «многополярность» перешел в этот действующий в настоящий момент документ из предшествующих аналогичных ему текстов. В частности, вскоре после избрания Президента В.В.Путина 10 января 2000 года он издает Указ № 24 «О Концепции Национальной безопасности Российской Федерации»[75], где в первом разделе, «Россия в мировом сообществе», прямо провозглашается курс на многополярность:
 «Положение в мире характеризуется динамичной трансформацией системы международных отношений. После окончания эры биполярной конфронтации возобладали две взаимоисключающие тенденции. 
Первая тенденция проявляется в укреплении экономических и политических позиций значительного числа государств и их интеграционных объединений, в совершенствовании механизмов многостороннего управления международными процессами. При этом все большую роль играют экономические, политические, научно-технические, экологические и информационные факторы. Россия будет способствовать формированию идеологии становления многополярного мира на этой основе (разрядка наша – А.Д.)[76]».
Чтобы не оставалось иллюзий в отношении того, чему противопоставляется многополярный мир, курс на строительство которого открыто провозглашен в этом тексте, следующий за ним абзац прямо осуждает однополярную систему миропорядка:
«Вторая тенденция проявляется через попытки создания структуры международных отношений, основанной на доминировании в международном сообществе развитых западных стран при лидерстве США и рассчитанной на односторонние, прежде всего военно-силовые, решения ключевых проблем мировой политики в обход основополагающих норм международного права[77]».
Этот подход недвусмысленно осуждается. Более развернутую критику однополярного мироустройства Владимир Путин дал в своей знаменитой Мюнхенской речи спустя семь лет – в 2007 году[78], продемонстрировав тем самым, что решимость российской власти противодействовать американской гегемонии и ее политике двойных стандартов является осознанной и долгосрочной стратегией. В. Путин, в частности, сказал:

«Чуть ли не вся система права одного государства, прежде всего, конечно, Соединенных Штатов, перешагнула свои национальные границы во всех сферах: и в экономике, и в политике, и в гуманитарной сфере – и навязывается другим государствам[79]».

А закончил эту речь он чрезвычайно важными словами: «Россия – страна с более чем тысячелетней историей, и практически всегда она пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику. Мы не собираемся изменять этой традиции и сегодня[80]».

Та же по смыслу идея была сформулирована и в «Концепции национальной безопасности 2000 года», в первом пункте которой мы видим, как и в словах Путина в Мюнхене, прямое обращение к геополитике, евразийству и тематике Heartland’а:
«Россия является одной из крупнейших стран мира с многовековой историей  и богатыми культурными традициями. Несмотря на сложную международную обстановку и трудности внутреннего характера, она в силу значительного экономического, научно-технического и военного потенциала, уникального стратегического положения на Евразийском континенте объективно продолжает играть важную роль в мировых процессах[81]».

 

§ 2.4 Игнорирование темы многополярности в российском экспертном сообществе

 

Надо отметить, что ни первый документ, подписанный В.В.Путиным в 2000 году, ни действующая «Стратегия национальной безопасности», утвержденная Президентом Д.А.Медведевым, совершенно не обсуждались в российском обществе -- ни в кругу экспертов, ни в широких аудиториях, а обсуждение Мюнхенской речи толковалось лишь эмоционально и поверхностно.

 Более того, можно заметить устойчивое нежелание российской элиты и, в первую очередь, МИД РФ, всерьез определять понятие многополярности и делать хотя бы какие-то шаги в его конкретизации и построении программы действий. Возможно, причина этого лежит в том, что любое более или менее содержательное толкование многополярности неминуемо приведет к необходимости формулировать открыто ряд позиций, которые по объективным причинам непременно вызовут недовольство США. Любое серьезное осмысление многополярности приводит нас к остро стоящей дилемме: либо однополярный, либо многополярный мир. А это предполагает четкий и ясный выбор. Поскольку США строят однополярный глобальный мир (в одиночку, как предлагают неоконсерваторы или сторонники «Лиги Демократий», или вместе с «младшими партнерами», как предлагают апологеты многостороннего подхода и, в частности, администрация Президента Обамы) и не собираются сворачивать с этого пути, то внятная декларация ориентации на многополярность означает прямой вызов США. А к такому повороту событий не готово ни российское общество, ни правящая элита. Это и создает определенный диссонанс. В основных документах, определяющих военно-политическую стратегию России в международной сфере недвусмысленно зафиксирован курс на многополярность,  вместе с тем  конфликтность такого подхода, заложенного в геополитическом смысле такой ситуации, аккуратно ретушируется в общественных дебатах и российских СМИ.

Тем не менее, мы имеем дело с важным фактом: курс на многополярность заложен в основных стратегических документах России и, значит, имеет определенный правовой статус в национальном законодательстве, а, следовательно, мы имеем дело с первой стадией его институционализации.

 

§ 3 Международные организации, способные стать основой многополярного миропорядка в правовом поле

 

§ 3.1 ООН на современном этапе: геополитический анализ

 

С точки зрения многополярности можно посмотреть и на Организацию Объединенных Наций – в той форме, в которой она существует в актуальных геополитических условиях. ООН представляет собой итог предшествующей стадии глобали