ГЕОПОЛИТИКА РОССИИ (учебное пособие 2012)

 

Учебное пособие
для вузов

 

ГЕОПОЛИТИКА

РОССИИ

Допущено Учебнометодическим объединением по классическому университетскому образованию к изданию в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению 040200 — Социология

 

Москва
Гаудеамус

2012

 

А.Г. Дугин

 

Москва
Академический
 Проект

2012

УДК 316.334.3:321

ББК 60.5

Д80

Печатается по решению кафедры Социологии 
международных отношений социологического факультета 
МГУ им. М.В. Ломоносова

РЕЦЕНЗЕНТЫ:

С.И. Григорьев, доктор социол. наук;

И.Ю. Киселев, доктор социол. наук

НАУЧНАЯ РЕДАКЦИЯ:

Н.В. Мелентьева, канд. филос. наук;

А.Л. Бовдунов; Л.В. Савин

Дугин А.Г.

Геополитика России: Учебное пособие для вузов. — М.: Академический Проект; Гаудеамус, 2012. — 424 с. — (Gaudeamus).

ISBN 978-5-8291-1398-8 (Академический Проект)

ISBN 978-5-98426-122-7 (Гаудеамус)

В пособии представлена первая геополитическая реконструкция русской истории и ее узловых моментов, осуществленная основателем россий­ской школы геополитики. 

Помимо ставших традиционными подходов и оценок исторических событий с геополитической точки зрения, особого внимания заслуживает развернутое авторское обсуждение сущности российских политических процессов последних двух десятилетий.

Учебное пособие для студентов, изучающих геополитику, историю, социологию и политичеcкие науки, преподавателей гуманитарных вузов, а также для широкого круга читателей, интересующихся геополитикой.

Д80

ISBN 978582911398-8

ISBN 978598426-122-7

© Дугин А.Г., 2012

© Оригиналмакет, оформление. Академический Проект, 2012

© Гаудеамус, 2012

УДК 316.334.3:321

ББК 60.5

РАЗДЕЛ 1. 
ГЕОПОЛИТИКА И ЕЕ МЕТОД

Глава 1

ГЕОПОЛИТИКА И ЕЕ МЕСТО СРЕДИ ДРУГИХ ДИСЦИПЛИН

Проблематичность места геополитики среди других научных дисциплин

С самого начала появления геополитики как метода анализа международных отношений и направления в стратегической мысли (Р. Челлен, Х. Маккиндер, А. Мэхэн, К. Хаусхофер, К. Шмитт и т. д.) постоянно вставал вопрос о месте геополитики среди других дисциплин, о ее научности или «ненаучности», о строгости или произвольности ее методов, об обоснованности ее терминологического аппарата и т. д. Институционализация геополитики была затруднена некоторыми историческими обстоятельствами, никакого отношения к сущности этой дисциплины не имеющими. Хотя сам термин был введен шведом Рудольфом Челленом1, учеником основателя политической географии и антропогеографии немца Фридриха Ратцеля2, наибольшее развитие геополитика получила в англосаксонских странах, а ее основные принципы, подходы и методы были сформулированы англичанином Хэлфордом Маккиндером3. Именно Маккиндер ввел основополагающую для геополитики дихотомию Море/Суша или талассократия/теллурократия, а также центральные концепты: « Heartland», «Rimland», «мировой остров», «географическая ось истории»4 и т. д. Именно в англосаксонском мире — в Англии, а с 1930-х годов и в США — геополитика сложилась в самостоятельную область анализа международных отношений и стратегических исследований.

Но вместе с тем в Германии, начиная с 20-х годов ХХ века, под влиянием англосаксонской школы возникла немецкая геополитическая школа Карла Хаусхофера5, который был относительно близок к национал-социализму. И хотя идеи Хаусхофера прямо противоречили большинству силовых линий политики Гитлера (Хаусхофер был сторонником создания континентальной оси Бер­лин–Москва–Токио6 и жестким противником нападения на СССР, а его сын Альбрехт Хаусхофер принимал участие в организации покушения на Гитлера и был казнен Гестапо), ассоциации геополитики с нацизмом весьма негативно повлияли на статус этой дисциплины. С тех пор английские и американские геополитики были вынуждены постоянно подчеркивать, что их геополитика не имеет ничего общего с Хаусхофером; для этого предлагалось даже различать две дисциплины: англосаксонскую «geopolitics» («приемлемую» и «адекватную») и немецкую «Geopolitik» («империалистическую» и «агрессивную»). Правда, эти различия не прижились, и начиная с 1970-х годов, когда во всем мире началось возрождение интереса к геополитике (в первую очередь, благодаря французскому политологу и историку Иву Лакосту7), стало совершенно очевидно, что геополитика Хаусхофера есть не что иное как применение идей Макиндера к ситуации Германии ХХ века, что его позиции существенно отличались от стратегии Гитлера и были достаточно маргинальны в контексте национал-социализма (а то и находились в оппозиции к нему) и что нет никаких причин отвергать научные аспекты его школы.

Дело усугублялось еще и тем, что в СССР геополитика была признана «буржуазной наукой», т. к. геополитические школы развивались либо в странах буржуазной демократии (Англия, США), либо в государствах «фашистского» типа (Германия Гитлера).

Лишь в 1970-е годы на Западе и с начала 1990-х в России сложились впервые благоприятные условия для полноценного развития геополитики и ее методов, при том что эта дисциплина непрерывно развивалась в Англии и особенно в США, где давно стала неотделимой частью политологического образования. Она оказала огромное влияние на школу реализма в области международных отношений, и прямой ученик Маккиндера американец Николас Спикмен, основывавший свои теории на геополитическом анализе цивилизационного дуализма Моря и Суши наряду с Э. Карром, Г. Моргентау, Р. Нибуром, считается одним из основателей американского реализма. После того как француз Ив Лакост8 приступил к серьезному и систематическому исследованию геополитики на академическом уровне (изначально в рамках журнала «Геродот»), эта дисциплина была вновь открыта в Европе, где стремительно вошла в большин­ство образовательных программ по политологии, международным отношениям, истории, военной стратегии и т. д. Конец марксистской идеологии сделал возможным непредвзятое исследование геополитики и в СССР, и сегодня эта дисциплина преподается во многих россий­ских военных и гуманитарных вузах. Все чаще создаются самостоятельные кафедры геополитики, и совершенно очевидно, что эта дисциплина необратимо стала частью современной политической науки и популярным и эффективным методом стратегического анализа.

Тем самым сложились объективные предпосылки для того, чтобы на новом уровне поднять вопрос о месте геополитики среди других политических наук и дисциплин.

Критика в адрес геополитики как науки

Обвинения геополитики в «ненаучности» имеет несколько наи­более распространенных версий. Часть из них заведомо не обоснованы, т. к. исходят из определенных идеологических установок или незнания реального положения дел. Сюда относится критика:

– со стороны марксистов и представителей крайне левых учений, по инерции считающих геополитику «буржуазной псевдонаукой»;

– со стороны сторонников либеральной теории международных отношений (в рамках их общей идейной борьбы с «реалистами»);

– со стороны тех, кто не знаком с реальной историей становления геополитического метода и оперирует с «мифами», не имею­щими ничего общего с наукой;

– со стороны тех, кто по политическим и конъюнктурным соображениям не заинтересован в развитии геополитических школ (в первую очередь российской, но также китайской, ислам­ской, евроконтиненталистской, латиноамериканской и т. д.), отличных от англосаксонской.

Это формы «денонсации» геополитики следует отложить в сторону, т. к. аргументация здесь строится не на научных критериях, но на идеологических аксиомах или правилах ведения политиче­ской борьбы.

Но можно найти критику геополитики и с более серьезных позиций. Сюда относится критика:

– со стороны тех, кто указывает на недостаточно четкое определение объекта и предмета геополитики и на слабую рефлексию ее методологиче­ских оснований;

– со стороны тех, кто указывает на инструментализацию геополитики в практических (чаще всего империалистических или национальных) целях.

В этом случае мы имеем дело с обоснованными замечаниями, которые требуют внимательного рассмотрения.

Слабая рефлексия относительно собственного места среди других наук, действительно, является уязвимой стороной геополитики. Это связано прежде всего с тем, что она развивалась в ХХ веке преимущественно в англосаксонском и американском контексте, где соображения научной стройности (в отличие от европейской науки) традиционно имеют второстепенное значение. Американцы привыкли руководствоваться прагматическими ценностями: если «нечто работает» («it works»), значит, это надо принять и использовать. Геополитический анализ многократно доказал, что «работает» превосходно, помогая не только систематизировать и структурировать запутанную область международных отношений, войн, конфликтов, дипломатических процессов, стратегических трендов и т. д., но и строить на его основании реальную и эффективную политику в планетарном масштабе. Для англосаксов (в первую очередь для американцев) этой эмпирической релевантности вполне достаточно, и поэтому геополитика давно включена в разряд политических наук наряду со стратегией и другими смежными дисциплинами. Более скрупулезные европейцы не могли этим удовлетвориться и сосредоточились поэтому на исторических аспектах геополитики, на изучении геополитики как исторического явления. Если американская политическая элита включила геополитику в контекст своего видения мира и подчас основывала на ней важнейшие стратегические, политические и экономические решения, то европейцам оставалось только следить за этим «со стороны», разбавляя наблюдение экскурсами в предшествующие исторические эпохи. В то время как американцы делали в ХХ веке геополитику, европейцы (за исключением немецкой школы Хаусхофера) наблюдали за этим процессом. А та держава, которая имела достаточно ресурсов для того, чтобы делать геополитику наряду с американцами (СССР), была блокирована идеологическими запретами. Этим объясняются отчасти обоснованные претензии к научному статусу геополитики в ее сегодняшнем состоянии.

Те, кто обвиняют геополитику в инструментализме на службе «империализма», отчасти обоснованно (в отличие от прямых идеологических противников), рассматривают не столько теоретиче­ские, сколько прагматические ее аспекты. Надо признать, что чаще всего это обвинение резонно, т. к. на практике большинство геополитиков, как правило, разделяли и разделяют великодержавные и даже «империалистические» идеи. Это касается, в первую очередь, самого Маккиндера, а также Мэхэна, Спикмена и представителей всей американской школы реализма вплоть до Генри Киссинджера, которые на самом деле стояли и стоят на позициях англосаксонской мировой гегемонии, на службу которой они и поставили (чрезвычайно успешно) геополитические методики и приемы. Нельзя отрицать империалистический характер и геополитики Хаусхофера, хотя его идеи существенно и качественно отличались от грубого расизма и прямолинейного колониализма национал-социалистов.

В этой связи показательна позиция представителей «критиче­ской геополитики» (в частности Гераоида де О'Туатайла), которые, признавая релевантность геополитической методики, стремятся освободить ее от «империалистической» составляющей, т. е., указывая на слабые стороны классиче­ской геополитики, стремятся их обойти.

В целом же можно сказать, что в настоящее время ничто не препятствует тому, чтобы сделать усилие и попытаться на новом историческом этапе обосновать научность геополитического подхода и найти, наконец, этой дисциплине (чья практическая ценность и историческое значение вообще никем всерьез больше не ставятся под сомнение) достойное место среди научных дисциплин. Мы стоим на пороге полноценной институционализации геополитики в академической среде и попробуем внести в этот процесс наш вклад.

Геополитическая карта как ключ к пониманию сущности геополитики

Если мы рассмотрим типичную геополитическую карту (например, Маккиндера, Спикмена и т. д.), то столкнемся с интересным явлением: будет довольно трудно выяснить, с чем мы имеем дело — описывает ли эта карта политические регионы мира (то есть национальные государства), географические особенности, военно-стратегические блоки, экономические зоны, маршруты энергетических сетей, конфессиональные структуры, этниче­ский состав населения и т. д. Если строго следовать за неточным и даже отча­сти сбивающим с толку определением Р. Челлена геополитики как дисциплины, «изучающей отношение государства к пространству», мы должны будем сопоставить между собой политическую карту с нанесенными границами государств и географическую карту, на которой видны географические особенности территорий, занимаемых этими государствами — с их ландшафтами, почвами, структурами границ, водными ресурсами и береговыми линиями. Отчасти геополитика так и поступает, и анализ соотношения политики и географии, действительно, составляет важную часть геополитического анализа. Но если геополитика ограничивается лишь этим, откуда тогда берутся такие обобщающие концепты, как «талассократия» и «теллурократия», «Суша» и «Море», «морская цивилизация» и «сухопутная цивилизация», «глобальный Рим» и «глобальный Карфаген», «Бегемот» и «Левиафан» (К. Шмитт) и т. д., которые явно обозначают реальности, выходящие за рамки и национальных государств, и географических ландшафтов? Мы знаем, что такое Англия в политике и что такое остров в географии, но мы не знаем, что такое «цивилизация Моря» (что было геополитическим обозначением Великобритании с XVI века до середины века ХХ). «Цивилизация Моря» или талассократия не разлагаются на две составляющие — «государство» и «географическое местоположение» — и не являются их суммой. Этот обобщение из совершенно иной области — не политической и не географической. Но вся специфика геополитики и вся ее сила состоят именно в оперировании с такими чрезвычайно своеобразными концептами, теоретическое содержание которых очень слабо отрефлектировано самими геополитиками.

Но если нам удалось выявить центр проблемы, то мы можем попробовать ее решить. Дело в том, что кроме сфер политики и географии, геополитика постоянно имеет дело с анализом обществ, цивилизаций, ценностей, установок, идентичностей, культур, которые составляют приоритетную сферу социологии. Стоит только рассмотреть типовые геополитические дихотомические метафоры («Суша/Море», «Бегемот/Левиафан», «heartland/rimland» и т. д.) как социологические концепты, все тут же автоматически встает на свои места. Теперь понятно, почему возникают претензии: будучи неразрывно связанной с социологией и постоянно оперируя социологическими методиками, сама геополитика рефлектировала это слабо, оставаясь в границах определения Челлена и не замечая, насколько это определение неполно. Стоит только добавить в определение геополитики «общество», как все претензии отпадут сами собой и ее предмет станет очевиден и прозрачен.

Геополитика есть наука, изучающая отношение государства и общества к пространству.

Геополитика и общество

Но понимаем ли мы, что такое общество? Хотя в социологии как таковой, где общество выступает в качестве главного предмета, ведутся бесконечные споры относительно его дефиниции, все-таки определенный консенсус присутствует, без чего социологии как науки не существовало бы.

Во-первых, общество — это то, что напрямую не совпадает с государ­ством. Понятие «общества» часто употребляется в привычном политиче­ском и журналистском дискурсе как антитеза государству и политике; как правило, противопоставляются государ­ственные институты и гражданские институты, т. н. «гражданское общество». Таким образом, одно из определений общества состоит в том, что оно не есть государство. Но государство является воплощением политики. Значит, общество само по себе не есть политическое явление.

Во-вторых, общество первично по отношению к человеку, т. к. оно формирует смыслы, которые ложатся в основу человеческой жизни. Человек может мыслить в категориях субъект-объект, понимая под «субъектом» самого себя, а под «объектом» окружающий мир, но может мыслить и иначе, по ту сторону субъекта и объекта, не разводя себя и мир по разные стороны, не приписывая им отдельных, несводимых друг к другу онтологических свойств. То есть наряду с человеком, пребывающим перед природой, мы вполне можем иметь дело с человеком, находящимся в природе, внутри нее, и не выделяющим самого себя в отдельную инстанцию. Все это зависит не от самого человека, но от того общества, в котором он воспитывается, взращивается, проходит становление. Общество дает статусы всему, с чем имеет дело — людям, полам, социальным, политическим и культурным явлениям, а также природе, ближнему и дальнему физиче­скому миру. В таком широком понимании общество является матрицей человечности, истоком и парадигмой всех человеческих смыслов.

Поэтому наше определение геополитики как научной дисциплины, основанной на изучении отношения общества к качественному пространству, является именно социологическим: отношение к пространству рассматривается не на уровне понимания его государством или отдельным человеком, но на уровне восприятия его всем обществом в целом — обществом как активным производителем всей корневой семантики и создателем смысловых структур. То пространство, которое осмысливается обществом, и есть качественное пространство — качественное в том смысле, что оно непременно наделено особыми семантическими свойствами, упорядочено, расчерчено в соответствии с особой культурной и мифологической (иногда религиозной) системой координат, характеризующей именно конкретное общество.

Географические объекты и явления — суша, море, леса, горы, пустыни, болота, степи, холмы, берега, тундра и т. п. — могут осмысливаться самыми различными способами в зависимости от того, с каким обществом мы имеем дело. С социологической точки зрения, не существует единой географии или единой природы, единого внешнего мира и единой окружающей среды. Каждое общество имеет свою географию, свою природу, свой окружающий мир, свою среду. Л. Гумилев называл это термином «вмещающий ландшафт». Ландшафт осмысливается, преобразуется, используется и истолковывается в зависимости от того, каким его видит конкретная культура конкретного общества. Поэтому геополитика видится в социологической перспективе не как совокупность политических (государственных, властных) решений, оценок, шагов и стратегий в отношении к пространству, как она определяет саму себя, но более глубинно и более тонко — как осознание обществом (культурой, народом) своего места в социально сконструированном им самим мире (природном, культурном, «физическом», «политическом» и «цивилизационном»), как ситуирование обществом самого себя в учрежденной им же самим географической системе координат, наполненной особыми каче­ственными смыслами.

Но в отличие от других областей социологии геополитика сосредоточивает свое внимание на том, как эта общая социологическая карта мира, составленная обществом, но чаще всего остающаяся в сфере бессознательного, проявляет себя в конкретных политиче­ских решениях, в вопросах войны и мира, в политических альянсах, в стратегических концепциях, в процессах экспансии и завоеваний, в вопросах религии, этнической политики, культуры, образования — т. е. в области политики, сопряженной, в первую очередь, с пространственным фактором: внешняя политика, международные отношения, стратегическая и оборонная сфера, вооруженные силы, а также административно-территориальное устройство (прежде всего в его взаимосвязи с внешнеполитическими принципами и религиозной, политической и этнокультурной идентичностью).

Общество является источником карты мира, которая может иметь различные масштабы — от этноцентрума архаических племен до глобального взгляда современной цивилизации. Обрисовав эту карту и найдя на ней место самому себе (чаще всего это место помещается в центр), общество начинает действовать в соответст­вии с этим представлением, что выливается в дальнейшем в серию политических поступков, осуществляемых властью, т. е. политической инстанцией. Геополитика концентрируется на самих этих поступках и ищет их связи со структурой пространства, а также пытается их частично (а то и полностью — «географический детерминизм») объяснить этой структурой.

Социологическое понимание пространства описал классик социологии Эмиль Дюркгейм:

«Как показал Амелен, пространство — это не та смутная и неопределенная среда, которую представлял себе Кант: чисто и абсолютно однородная, которая не могла бы служить ничему и не открывала бы для мысли никаких перспектив. Пространственное представление состоит сущностно в первичной координации, привнесенной в данные чувственного опыта. Но эта координация была бы невозможна, если бы части пространства были качественно одинаковыми, если бы они полностью могли быть взаимозаменяемыми. Чтобы иметь возможность пространственно разместить вещи, необходимо иметь возможность их разместить различно: одни поставить вправо, другие влево, одни сверху, другие снизу, одни на севере, другие на востоке и т. д., точно так же, как и для упорядочивания состояний сознания необходимо локализовать их в привязке к определенным датам. Это значит, что пространство не было бы самим собой, если бы, как и время, оно не было разделено и дифференцировано. Но откуда происходят эти столь существенные различия? Не суще­ствует ни права, ни лева, ни верха, ни низа самих по себе. Все эти различия происходят из того, что разные аффективные ценности приписаны соответствующим регионам. А т. к. люди одной и той же цивилизации представляют собой пространство сходным образом, эти аффективные ценности и различия, вытекающие из этих ценностей, будут для них общими; а это значит почти с необходимостью, что их исток следует искать в социальности».

Спор геополитиков и социологов

Можно бы обратить внимание на спор между социологами и геополитиками: например, между Марселем Моссом и Фридрихом Ратцелем, точнее, критику М. Моссом идей Ф. Ратцеля, принадлежавшего к предыдущему поколению исследователей. Француз Марсель Мосс, племянник Э. Дюркгейма — крупнейший социолог-классик. Немец Фридрих Ратцель — создатель политической географии и антропогеографической школы, предвосхитивший геополитику как науку.

Ратцель утверждал, что общество, располагающееся, например, на горах, отлично от общества, которое находится на равнине. Это специфически горное общество со своими особыми моделями. Из факта расположения общества на горах можно заключить, что оно построит специфическую политическую систему, создаст соответствующую модель этики, особые законы и религию. Общество, живущее на равнине, создаст нечто совершенно другое. У Ратцеля мы видим многое из того, что можно назвать «географическим детерминизмом». С философской точки зрения, он рассматривает, например, гору в качестве первичной «объективной реальности», а общество — в качестве «субъективного отражения», осознания этой реальности, рефлексии на эту реальность. Равнина — такая же реальность, как и гора, а равнинное общество — ее отражение, причем вначале существует пустая равнина, а потом — прибредшие туда и расселившиеся там люди. Таким образом, по Ратцелю, общество отражает, а затем выражает в себе качественное пространство. В подобном подходе критики упрекали и крупнейшего россий­ского этнолога Льва Николаевича Гумилева.

Географический детерминизм исходит из предопределенности общества, его культуры, политической, социальной, этической и даже религиозной системы его географическим положением. В част­ности, Лео Фробениус, немецкий этнолог и этносоциолог, выдвинул гипотезу о существовании двух культур — хтонической и теллурической. Согласно Л. Фробениусу, есть общества, которые в качестве жилища преимущественно роют норы, закапываются. (Вспомните сюжет повести А. Платонова «Котлован», чрезвычайно показательный для понимания русского отношения к простран­ству.) Эти общества этнолог называет «хтоническими». А есть общества, которые насыпают кучи, горы, строят конструкции, обращенные вверх — шалаши, дома, стеллы, дворцы и т. д. — это общества теллурические (пример, «город на холме» американской мечты). Между американским теллурическим идеалом и русским закапыванием в бездну, в нору (строительство метро в Москве не только как средства передвижения, но и «музея» и предмета национальной гордости) существует определенная симметрия, как между теллурическим и хтоническим типами.

Мнению геополитиков и близких к ним представителей «географиче­ского детерминизма» социологи (в частности, М. Мосс) противопоставляли следующие соображения: нет никакой горы (степи, леса, равнины и т. д.) самой по себе. Гора — это социальное явление. Гора осознается как гора только высокоорганизованной, интенсивной, различающей структурой человеческого разума. Она конституируется и осознается как гора только в ходе развертывания социального процесса. Поэтому социологи предлагали говорить не о географии, а о морфологии общества иначе говоря, о том, как общество на своих фундаментальных структурных уровнях осмысливает ландшафт.

М. Мосс писал об этом:

«Одним словом, теллурический (земной, географический) фактор должен быть поставлен во взаимосвязь с социальной средой в ее тотальности и ее комплексности. Он не может быть взят изолированно. И так же, когда мы изучаем следствия, мы должны отслеживать резонанс во всех категориях коллективной жизни. Все эти вопросы не географические, но социологические. И именно в социо­логическом духе их следует рассматривать. Вместо термина антропогеография мы предпочитаем термин социальная морфология, чтобы обозначить ту дисциплину, которая вытекает из нашего исследования; это не из любви к неологизмам, но из-за того, что различные наименования выражают различие в ориентациях».

В качестве доказательства своей правоты социологи приводили в пример довод, что аналогичные ландшафты порождают разные типы общества, потому что понимание горы, воды, берега, моря, реки, равнины, леса, болота, степи и т. д. в одном обществе будет одним, в другом обществе — совершенно другим. С точки зрения социологии, именно общество формирует семантику окружающей среды, конституирует внешний мир, географию как социальное, культурное и историческое явление. Общество не просто пассивно отражает природную среду; оно интерпретирует природный ланд­шафт, отталкиваясь от своей уникальной социальной парадигмы, а в некоторых случаях и существенно изменяет его.

Социологи в данном случае смотрят глубже, чем геополитики. Но еще глубже и интереснее, чем геополитики и социологи, смотрим мы, когда объединяем творческие и научные интуиции представителей геополитической школы с наработками классиков социологии и говорим одновременно о качественном пространстве как о пространстве географического ландшафта и как о социологическом осмыслении этого ландшафта. Это особое геополитическое пространство, понятое социологически, и изучается приоритетно в нашем подходе к геополитике России.

Мы не утверждаем, что общество есть зеркало, поставленное перед ландшафтом. Мы утверждаем, что и ландшафт, и это зеркало (общество), по сути дела, не являются самостоятельными и оторванными друг от друга, объективно существующими реально­стями.

Реально только творческое социо- и природообразующее начало общества. Оно предопределяет и реакцию на гору, и представление о горе, и, в принципе, саму эту гору. Общество творит все. Общество творит и окружающий мир, и географию, и само себя.

Пространство, представляющее собой географический рельеф внешнего мира, есть не что иное как проекция социальной морфологии. Социологически понятая геополитика не выносит окончательного суждения, что первично — социальная матрица или географический ландшафт. Она изучает их как нечто единое и нераздельное.

Мы говорим о том, что к одной и той же стихии, к одному и тому же климату, к одному и тому же ландшафту можно по-разному отнестись. Например, рассмотрим отношение к стихии моря. Одни впускают море внутрь, подстраиваются под него. Это и есть геополитическое явление «талассократии» (морского могущества). Другие, даже в самом интенсивном взаимодействии с морем, остаются верными земле Это явление называется «теллурократией», т. е. буквально — «сухопутным могуществом». Подробно это разбирает К. Шмитт в основополагающей для социологически понятой геополитики работе «Земля и Море»9.

Иначе говоря, разные общества по-разному согласуют свою социальную морфологию с географическим ландшафтом. Таким образом, нас нельзя упрекнуть ни в «географическом детерминизме», ни, в то же время, в абстрагировании от конкретных географиче­ских условий, в чем подчас упрекают социологов. В этом — основные предпосылки геополитики, осознанной в социологической перспективе.

Социологическая коррекция геополитического метода

Социологически понятая геополитика разбирает не только политиче­ское резюме пространственных представлений, выраженное в конкретных действиях и поступках государства и власти, но прослеживает всю цепочку их возникновения, становления, формирования в глубинах самого общества, в сфере коллективного сознания, и даже прежде этого, в области коллективного бессознательного. И лишь затем, с учетом полученных социологических данных, она рассматривает политический уровень: принятые решения, осуществленные действия, выигранные или проигранные войны, заключенные союзы, созданные военные блоки, осмысленные экономиче­ские и стратегические интересы и т. д.

Понятие «геополитика» состоит из двух частей: «гео» (от греч. «γεα», «земля») и «политика» (от греческого «полис», «πολις» — «город», откуда, собственно, и произошло понятие «политика» — способ управления полисом, городом-государством). Социологически понятая геополитика вводит в эту диаду смыслов («земное пространство» и «власть») третий элемент — общество, подчеркивая его главенствующее значение. И политика, и само «земное пространство», «ландшафт» рассматриваются как структуры социальных представлений, рождающихся и соотносящихся между собой именно в обществе.

В таком широком понимании общества, контрастирующим с его узким пониманием (как противоположности государству и политике), и политическое измерение, и интерпретация окружающей земной среды рассматриваются не сами по себе, как полностью автономные области (политика и география), но как производные от глубинной структуры социума. Следовательно, в геополитике мы имеем дело с тремя главными инстанциями:

1) общество как главная и основополагающая инстанция;

2) политика (государство, власть, право) как первая производная от общества сфера;

3) качественное пространство, географические представления, интерпретации пространственных, климатических и природных явлений — вторая производная от общества сфера.

Между этими инстанциями существует замкнутый контур связей. Обе производные (политика и представления о пространстве) вытекают из общества и связаны с ним структурно, концептуально, генетически. Это связи, погружающиеся корнями в глубину социального бытия. Кроме того, политика и представления о простран­стве, как две производных от общей для них первичной социальной матрицы, связаны между собой и непосредственными горизонтальными связями.

Схема 1. Геополитика в социологической оптике

Социология и институционализация геополитики как науки

Социологический подход, обращение к обществу как к базовой, основополагающей инстанции позволяет по-новому взглянуть на геополитику. Большинство критиков классической геополитики ставят ей в вину как раз то, что она слишком схематично и даже «мифологично» описывает связи между политикой и географией, не вскрывая их природы. Без обращения к обществу иначе этого и нельзя сделать. Но если ввести в топику инстанцию общества и, помимо «горизонтальных связей» (схема 1) между производными проследить глубинные связи, то мы получим полную картину. Она заставит по-новому и с большей степенью научности осмыслить сами «горизонтальные связи», которые можно будет рассмотреть не как нечто автономное, но как сложную проекцию на уровень производных тех смысловых полей, которые связывают каждую из них с общим истоком. И в этом случае мы вполне можем рассмотреть геополитику как социологическую дисциплину, которая не могла долго найти полноценной академической институционализации именно за счет того, что не учитывала первичности общества.

Таким образом, социологически понятая геополитика является не просто наложением двух методов: социологии и геополитики, но выражает саму суть геополитики как дисциплины, фундаментализирует ее, позволяет впервые подойти к ее методологиям со всей строгостью, предъявляемой наукой. Конечно, социология сама долго и нелегко пробивала себе путь к тому, чтобы быть признанной полноценной академической дисциплиной. Но сегодня никто не осмелится поставить под вопрос научность социологии. Геополитика же еще не прошла этого пути до конца, да и вряд ли сможет это проделать, оставаясь в своих классических границах. Только в сочетании с социологией она может добиться того, чтобы без всяких оговорок быть признанной в научном сообществе. В рамках политологии и политических наук геополитика всегда будет наталкиваться на то, что ее понятийный аппарат и методологии явно не вписываются в четкие критерии государства, режима, власти, права, закона, идеологии, того или иного политического института. При всей безусловной и наглядной эффективности геополитики, при всей достоверности ее выводов, заключений и прогнозов в ней наличе­ствует нечто, что ставит ее за рамки политологии и порождает все новые и новые волны споров о ее «научности». Это «нечто» способна корректно интерпретировать, разъяснить и обосновать только социология. Поэтому рассмотрение геополитики с социологиче­ской точки зрения есть своего рода «спасение» геополитики, важнейший шаг на пути ее полноценной и окончательной институционализации.

Геополитика в свете социологии

Как только в дефиницию геополитики вводится понятие общества, мы легко можем выйти за рамки государств, оперируя такими категориями, как «цивилизация», «конфессия», «идентичность», «социальные ценности», «культура» и т. д.

Теперь структура геополитической карты становится для нас понятной. Оказывается, на ней нанесены три слоя (а не два) — политический (границы национальных государств), географический (земной ландшафт) и социальный (особенности культур, цивилизаций, обществ). Большинство геополитических концептов и терминов имеют именно такую тройственную природу, объединяя в себе одновременно политологию, социологию и географию. При этом специфика геополитического подхода состоит в том, что этот синтез рассматривается как первичный по отношению к его составляющим. Геополитика является холистской методологией (по классификации Л. Дюмона): она исходит из того, что геополитическая концептуальная топика синтетична, что в геополитическом концепте уже включены потенциально и политика, и общество в их соотношении с географией. Государство видится как выражение социально осмысленных географических закономерностей, и инстанция социального осмысления является здесь основной. Именно на уровне общества (культуры, цивилизации) формируется отношение к пространству, которое в дальнейшем находит свое выражение в конкретных политических формах (государствах, внешней политике и т. д.). Если мы не обращаем внимания на общество как важнейший семантический элемент в геополитике, предшествующий как политике, так и структурной пространственной рефлексии, т. е. географии, то, действительно, границы дисциплины размываются, а ее методология становится произвольной и повисает в воздухе. Государство как-то связано с пространством, и попытки нащупать структуру этой связи и составляет сущность классиче­ской геополитики. «Как-то связано», но как именно? Ни политика, ни география на этот вопрос ответить не способны. Ответ лежит в сфере общества, которая является матрицей как пространственных представлений и обобщений, так и политических структурализаций.

Геополитика, таким образом, находится ближе всего именно к социологии и к социологии политики. И в этом случае объектом ее изучения становится общество и общественные процессы, а предметом более узкая сфера: отношение общества к пространству, что лежит в основе как географиче­ских представлений, так и политических систем. Это становится особенно очевидным, если мы обратим внимание на «холистскую» социологию (Э. Дюркгейм, М. Мосс, М. Хальбвакс, Л. Дюмон и т. д.), оперирующую с социальными фактами как с «тотальными фактами» и подчеркивающую приоритет «коллективного сознания» над индивидуальным (в отличие от методологического индивидуализма и атомизма, свойственного либеральным теориям).

Именно в обществе следует искать корень двойной герменевтики, характеризующей геополитику: общество является одновременно носителем социальных концепций пространства и истоком политических форм. Поэтому геополитический концепт (например, «талассократия») является социологическим концептом, синтетически содержащим в себе формы осмысления пространства (географические представления, качественную топологию окружающего мира) и матрицу производства политических форм (государств). Государства связаны с пространством через общество, и именно в обществе следует искать закономерность и обусловленность этого соотношения.

Социологическая интерпретация концепта талассократии

Рассмотрим уже упоминавшийся концепт талассократии. Он описывает специфику отношения к морской стихии не государ­ства, а именно общества. Талассократия в равной мере присуща разным государствам — Древнему Карфагену, Венецианской Республике, Голландии в эпоху ее колониального расцвета, Великобритании и современным США. Сами эти государства имеют между собой мало общего. А вот на уровне социального отношения к пространству они имеют одну важнейшую (и приоритетную для геополитики) общую черту: они отвечают на «вызов Моря» тем, что становятся на его сторону, принимают его в себя и начинают рассматривать его не со стороны Суши (как теллурократия), а через него самого, и, напротив, Сушу осознавать через берег, видимый с Моря. Эту особенность подробно рассмотрел в своей классической работе «Земля и Море» Карл Шмитт, заложивший основы социологической интерпретации геополитики в целом. Не наличие обширных морских границ и даже не развитый военный и торговый флот делают державу талассократией: сдвиг социальных представлений от фиксированной «консервативной» стихии Суши к динамичной и постоянно меняющейся стихии Моря, происходящий на уровне ценностных установок общества, лежит в основе талассократии. Талассократия  — явление, в первую очередь, именно культурное и цивилизационное, и лишь во вторую — политическое и стратегическое.

Структура геополитического концепта

С учетом вышеприведенных пояснений мы можем понять природу тех трудностей, с которыми столкнулась геополитика в ходе своей научной институционализации. Для этого следует ввести понятие геополитического концепта как базового теоретического ядра всего геополитического метода. Для прояснения этого вновь обратимся к геополитической карте.

Эту геополитическую карту, например, уже приводившуюся классиче­скую карту Х. Макиндера, можно рассмотреть как наложение друг на друга трех слоев.

Первым слоем является географический, на котором отмечены границы континентов, океаны, моря, реки, горы, пустыни, леса, степи, тундры, льды, одним словом структура земного ландшафта. 

Второй слой, наносимый на первый — политическая карта мира, на которой отмечены границы государств и районирование остальных территорий — морские границы, шельф, зоны контроля над необитаемыми территориями (Антарктида). 

Третий слой — зоны цивилизаций, т. е. приблизительные границы, отмечающие переход от одного типа общества к другому (здесь болшое значение имеет конфессиональная принадлежность, география языка, этнический и этнокультурный фактор, а также исторические особенности того или иного региона).

Каждый из этих слоев на карте районируется на основании различных критериев, составляющих, соответственно, географический, политический или социологический концепт. Географиче­ские концепты отражают структуру природной среды; политиче­ские — принадлежность к территории того или иного государства; социологические — отношение пространства к той или иной цивилизационной модели. Каждый из этих трех концептов — географический, политический и социологический имеет, в свою очередь, собст­венную структуру (постоянную часть) и собственную системиче­скую (динамически меняющуюся со временем) надстройку. Можно принять (с соответствующим приближением) структуру за нечто полностью неизменное, а системическую надстройку разместить на временной шкале. Сразу станет очевидно, что скорости изменения системической надстройки на уровне трех концептов не равны: медленнее всего меняется географическая структура мира (хотя континенты скользят по шельфу, происходят климатиче­ские изменения, влияющие на структуру ландшафта, мигрирует изотерма января, трансформируется структура почв и т. д.); изменение политических границ государств, их названия и политическое устройство происходит наиболее динамичным образом и совершается подчас на протяжении жизни одного поколения; изменение социологических и цивилизационных основ общества развертывается намного быстрее географических мутаций, но существенно медленнее политических преобразований. Таким образом, между тремя уровнями концептов можно установить определенную закономерность: география оказывается базовой структурой для остальных процессов (цивилизационного и политического), а цивилизационный фактор, в свою очередь, выступает как структура (нечто неизменное) для протекающих на поверхностному уровне политических трансформаций.

Возвращаясь к геополитической карте, мы имеем в ней проекцию всех трех концептуальных уровней, взятых одновременно. Геополитическая карта совмещает в себе и географию, и политику, и социологию (в привязке к пространству), причем синтезирует их в единой и нерасчленимой научно-методологической матрице. Нечто подобное американский геополитик и политический географ Стивен Б. Джонс назвал «объединенным полем политической географии»10. Данное совмещение и образует геополитический концепт как таковой. С набором таких геополитиче­ских концептов оперирует геополитика; это и составляет главную особенность ее метода.

Надо особенно подчеркнуть: мы говорим о выделении отдель­ных пла­стов внутри геополитического концепта (географического, политического и социологического) лишь для наглядности изложения. Строго говоря, геополитика по умолчанию предполагает, что геополитический концепт не является продуктом механического совмещения трех слоев, которые мы внутри него выделили, но представляет собой изначальное органическое единство, синтез, не по­следующий за отдельными частями, но предшествующий их выделению. Иными словами, геополитический концепт претендует на то, что он до определенной степени объясняет и наделяет смыслом саму структуру семантической связи между географией, обществом и политикой, и следовательно, является чем-то первичным. Именно это и составляет чаще всего невысказанную, но подразумеваемую амбицию геополитики как дисциплины: она оперирует на концептуальном уровне с синтетическими понятиями заведомо и сразу, а не последовательно, накладывая друг на друга слой за слоем.

Схема 2. Структура геополитического концепта

Это напрямую вытекает как раз из той социологической особенности геополитики, которую мы подчеркнули ранее. Геополитика подразумевает, что имея дело с пространством, она имеет дело с социальным конструктом во всех случаях — когда она касается и географии (ведь географические представления также зависят от общества), и цивилизационных устоев общества, и построенных на этих устоях конкретных политических форм (государств, режимов и т. д.).

Первичность геополитического концепта позволяет не ограничивать строго число вторичных концептов, на которые он раскладывается, но расширить их номенклатуру через введение дополнительных слоев более частного уровня. Так, в геополитическом анализе большую роль играют экономика, энергетика, полезные ископаемые, военно-стратегический потенциал, промышленность, торговля в их привязке к пространству. Из этого вытекает возможность еще большей детализации геополитического концепта, пример которой мы даем на следующей схеме.

Схема 3. Введение в геополитический концепт дополнительных концептов 
третьего уровня

Сферы экономики, промышленности, вооруженных сил, энергетики и т. д. оперируют, в свою очередь, со своими концептами (уже четвертого уровня). Одновременно они могут быть включены в концепты второго уровня (география, социология, политика) или напрямую в сам геополитический концепт (первого уровня). Таким образом, структура геополитического концепта качественно усложняется и вбирает в себя все те сферы человеческого бытия, которые имеют отношение к пространству, его организации, его осмыслению, его концептуализации, его упорядочиванию, его «производст­ву», к «производстве пространства», писал в своих трудах французский философ Анри Лефевр11.

Прагматический аспект геополитического дискурса

Казалось бы, тот анализ структуры геополитического концепта, демон­страция его синтетической и органической природы расставляют все вещи по своим местам с такой очевидностью, что научный характер геополитического метода никем не должен был бы ставиться под сомнение. Семантический разбор его структуры вполне достаточен, чтобы снять любую критику в адрес геополитики как корректно обоснованной академической науки междисциплинарного толка. Но на практике большинство геополитиков-классиков не предложили подобных обобщений и аналогичного уровня концептуализации ранее. И для этого есть определенные причины исторического характера.

Дело в том, что большинство геополитиков составляли свои тексты и анализы в напряженной исторической ситуации и ставили передо собой вполне конкретные цели. С помощью геополитических выкладок они пытались донести до тех уровней власти, которые принимали основные решения в международной политике, определенные идеи, умозаключения и сценарии действия, которые побуждали бы проводить ту или иную политическую линию в конкретных вопросах. От их успешного влияния на власть зависел, как они справедливо считали, ход мировой истории. Следовательно, задачей геополитиков было формулировать свои взгляды убедительно, наглядно и доказательно, т. е. вопросы внушительности и простоты перевешивали требования академической строгости. Для изложения своих взглядов перед лицом властных инстанцией (парламентов, правительств, политических лидеров и т. д.) у геополитиков было весьма ограниченное время (как, например, у Маккиндера выступавшего перед Британским правительством 29 января 1920 года12), и им надо быть максимально убедительными (даже ценой некоторой вольности изложения). На практике это приводило к тому, что они упускали из виду строгость научной концептуализации и широко использовали синонимический круг понятий, выбираемых всякий раз на основе их риторической релевантности.

Это легко проследить на следующей схеме.

Схема 4. Структура синонимичности концептов 
в геополитическом дискурсе

На практике это означало, что вместо «Heartland» как строго геополитического понятия могло использоваться политическое понятие СССР (Российская Империя), или географическое понятие — Евразия (континент), или социологическое — социалистический лагерь (православный мир — в другой исторической ситуации). И выбор термина в этом обобщенно синонимическом ряду обусловливался не строгим соответствием уровню разбора, но эффектностью риторического построения общего геополитического дискурса. В геополитическом тексте это было оправдано подразумеванием всего контекста, а кроме того, стремлением сделать изложение максимально понятным властному адресату. С точки зрения прагматической геополитики часто достигали поставленной цели, но с точки зрения корректности научного метода такое свободное использование синонимов, напротив, служило аргументом в пользу недостаточной научной проработанности.

Учитывая это обстоятельство, сегодня мы обладаем достаточным инструментарием для того, чтобы прояснить эту концептуальную ситуацию и при необходимости совершенно однозначно и корректно подвергнуть любой геополитический текст научной интерпретации, разложив его на соответствующие концептуальные уровни и указав в каждом конкретном случае на использование приема синономии, метонимии или иной риторической фигуры, обусловленной в каждом случае конкретной ситуацией. Таким образом, мы получаем возможность вполне научно прочесть и истолковать любой геополитический текст.

Библиография:

Геополитика. Антология, СПб.: Академический проект, Культура, 2006.

Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. М.: Канон, 1995.

Дугин А.Г. Геополитика. М.: Академический проект, 2011.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. Времена новых империй. Очерки геополитики XXI века. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Логос и мифос. Глубинное регионоведение. М., 2010.

Дугин А.Г. Обществоведение для граждан Новой России. М., 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Социология воображения. Введение в структурную социологию. М., 2010.

Исаев Б.А. Геополитика. СПб.: Питер, 2006.

Кефели И.Ф. Философия геополитики. СПб.: Петрополис, 2007.

Мосс М. Социальные функции священного: Избранные произведения. СПб.: Евразия, 2000.

Ратцель Ф. Народоведение: В 2 т. М.: Типография Товарищества «Просвещение», 1903.

Шмитт К. Номос Земли. М.: Владимир Даль, 2008.

Глава 2

ПОЯВЛЕНИЕ ГЕОПОЛИТИКИ И ОСНОВЫ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОГО МЕТОДА

Ф. Ратцель: политическая география и антропогеография

Одним из предшественников собственно геополитической науки, тем, кто, по сути, и сформировал предпосылки для возникновения геополитики, был Фридрих Ратцель (1844–1904), немецкий географ и этнолог, издавший серию программных работ, открывающих собой новую науку — «антропогеографию» или «политиче­скую географию»13.

В своих трудах Ф. Ратцель заложил целый ряд тезисов, большинство из которых легли в основу последующих геополитических методик.

1. Человечество едино и его отдельные этнические и социальные сегменты подчиняются общей логике развития — по аналогии с другими видами живых существ (этот тезис оспаривали позже представители культурной антропологии, структурализма и большинство направлений в классической социологии). Единство человеческого рода — это общеземная или планетарная черта, которая воплощает в себе высший уровень творения14.

2. Государство есть живое тело, которое простирает себя по поверхности земли и отличает себя от других тел, которые располагаются таким же образом15. Государства на всех стадиях своего развития рассматриваются как организмы, которые с необходимостью сохраняют связь со своей почвой и поэтому должны изучаться с географической точки зрения. Как показывают этнография и история, государства развиваются на пространственной базе, все более и более сопрягаясь и сливаясь с ней, извлекая из нее все больше и больше энергии. Таким образом, государства оказываются пространственными явлениями, управляемыми и оживляемыми этим пространством; и описывать, сравнивать, измерять их должна география. Государства вписываются в серию явлений экспансии жизни, являясь высшей точкой этих явлений16. «Органический» подход Ф. Ратцеля сказывается и в отношении к самому пространству (Raum). Это «пространство» переходит из количественной материальной категории в новое качество, становясь «жизненной сферой», «жизненным пространством» (Lebensraum)17 или «геобиосредой». Отсюда вытекают два других важных понятия «политической географии» Ф. Ратцеля: «пространственный смысл» (Raumsinn) и «жизненная энергия» (Lebensenergie). Эти термины близки друг к другу и обозначают некое особое качество, присущее географическим системам и предопределяющее их политическое оформление в истории народов и государств.

3. Государство мыслится Ратцелем как многомерная экологическая среда, в которой происходит оформление народа, нации. Какими Ратцель видел соотношения этноса и пространства, явствует из его «Политической географии»: государство складывается как организм, привязанный к определенной части поверхности земли, а его характеристики развиваются из характеристик народа и почвы. Наиболее важными характеристиками являются размеры, местоположение и границы. Далее следует типы почвы вместе с растительностью, ирригация и, наконец, соотношения с остальными конгломератами земной поверхности и в первую очередь с прилегающими морями и незаселенными землями, которые, на первый взгляд, не представляют особого политического интереса. Совокупность всех этих характеристик составляют страну (das Land). Но когда говорят о «нашей стране», к этому добавляется все то, что человек создал, и все связанные с землей воспоминания. Так изначально чисто географическое понятие превращается в духовную и эмоциональную связь жителей страны и их истории.

Государство является организмом не только потому, что оно артикулирует жизнь народа на неподвижной почве, но потому, что эта связь взаимоукрепляется, становясь чем-то единым, немыслимым без одного из двух составляющих. Необитаемые пространства, неспособные вскормить государство — это историческое поле под паром. Обитаемое пространство, напротив, способствует развитию государства, особенно если это пространство окружено естественными границами. Если народ чувствует себя на своей территории естественно, он постоянно будет воспроизводить одни и те же характеристики, которые, происходя из почвы, будут вписаны в него18.

4. Государство может расширяться и сужаться в зависимости от внутренних и внешних факторов. Оно растет пространственно, если у него есть внутренние силы, ресурсы, энергии и если ему удается преодолеть сопротивление государств, расположенных рядом. Оно сжимается, если утрачивает жизненные силы или уступает давлению более могущественных соседних политических образований. Пребывая в одной и той же антропогеографической нише, все государства обречены на то, чтобы развиваться через циклы слияний и поглощений, расширений и сужений. Это неумолимый закон политического пространства. Отношение к государству как к живому организму предполагало отказ от концепции «нерушимо­сти границ». Государство рождается, растет, умирает подобно живому существу. Следовательно, его пространственное расширение и сжатие являются естественными процессами, связанными с его внутренним жизненным циклом.

5. Развивая идеи «жизненного пространства», расширения и сужения территорий государств, Ф. Ратцель формулирует законы «территориальной экспансии государства». Экспансия мыслится им как биологическая необходимость, а не как результат рационально-волевой деятельности политических элит. В своей статье «О законах пространственного роста государств»19Ратцель так описывает семь законов экспансии: 1) протяженность государств увеличивается по мере развития их культуры; 2) пространственный рост государства сопровождается иными проявлениями его развития: в сферах идеологии, производства, коммерческой деятельно­сти, мощного «притягательного излучения», прозелитизма; 3) государство расширяется, поглощая и абсорбируя политические единицы меньшей значимости; 
4) граница — это орган, расположенный на периферии государства (понятого как организм); 5) осуществляя свою пространственную экспансию, государство стремится охватить важнейшие для его развития регионы: побережья, бассейны рек, долины и вообще все богатые территории; 
6) изначальный импульс экспансии приходит извне, т. к. государство провоцируется на расширение государством (или территорией) с явно низшей цивилизацией; 
7) общая тенденция к ассимиляции или абсорбции более слабых наций подталкивает к еще большему увеличению территорий в движении, которое подпитывает само себя20.

Ратцеля обвиняли в том, что он написал «Катехизис для империалистов». При этом сам Ратцель отнюдь не стремился любыми путями оправдать немецкий империализм, хотя и не скрывал, что придерживается националистических убеждений. Для него было важно создать концептуальный инструмент для адекватного осознания истории государств и народов в их отношении с пространст­вом.

6. Государства адаптируются к ландшафту, используя его преимуще­ства и открывающиеся возможности и стараясь преодолеть заложенные в нем ограничения, так же, как поступают растения или животные виды (включая развитие и наследование новых качеств, дифференциацию органов, методик добывания пищи и т. д.). Но в случае людей адаптация носит культурный, социальный и политический характер, членящий единое человечество на разнообразные антропологические виды, выражающиеся в многообразии культур, цивилизаций, политических систем, хозяйственных практик21.

Эти принципы «политической географии» Ратцеля стали отправной точкой для всей дальнейшей геополитической мысли.

А. Мэхэн: морское могущество (Sea Power)

Другим провозвестником геополитики, наряду с Ф. Ратцелем, выступал американский стратег адмирал Альфред Тайер Мэхэн (1840–1914)22.

Сам А. Мэхэн термин «геополитика» не употреблял (как и Ратцель), но структура его стратегического анализа и основные выводы точно соответст­вуют сугубо геополитическому подходу. Идеи Мэхэна лежат в основе англосаксонской геополитической традиции и приняты всеми геополитическими школами как фундаментальные концептуальные установки.

Практически все книги Мэхэна посвящены одной теме — «морской силе», «морскому могуществу», «Sea Power».

«Морское могущество», по Мэхэну, представляет собой достижение военного, стратегического, политического и экономического превосходства за счет использования морских пространств и путей сообщения, а также за счет охраны собственных береговых границ и установление контроля над береговыми зонами, относящимися к «нейтральным» территориям или к территориям «противника». Для Мэхэна судьба США состоит в полном отождествлении с «морским могуществом», а главным ее стратегическим, историческим и политическим противником всегда была сухопутная континентальная Россия.


Мэхэн считает, что анализировать позицию и стратегический статус государства следует на основании шести критериев:

1) Географическое положение государства, его открытость морям, возможность морских коммуникаций с другими странами. Протяженность сухопутных границ, способность контролировать стратегически важные регионы. Способность угрожать своим флотом территории противника.

2) «Физическая конфигурация» государства, т. е. конфигурация морских побережий и количество портов, на них расположенных. От этого зависит процветание торговли и стратегическая защищенность.

3) Протяженность территории. Она равна протяженности береговой линии.

4) Статистическое количество населения. Оно важно для оценки способности государства строить корабли и их обслуживать. 


5) Национальный характер. Способность народа к занятию торговлей, т. к. морское могущество основывается на мирной и широкой торговле.

6) Политический характер правления. От этого зависит переориентация лучших природных и человеческих ресурсов на созидание мощной морской силы23.

Уже из этого перечисления видно, что Мэхэн строит свою теорию, исходя исключительно из «морского могущества» и мировой «морской торговли». Понятие «морское могущество» неразрывно связано со свободой «морской торговли», а военно-морской флот выступает гарантом обеспечения этой торговли. Для Мэхэна образцом «морской силы» был древний Карфаген, а в более близкое время — Британская империя XVII–XIX веков.

Р. Челлен: появление термина «геополитика»

Термин «геополитика» первым употребил в XIX веке швед Рудольф Челлен (1864–1922)24, ученик Фридриха Ратцеля.

Геополитику Р. Челлен определил как «науку о Государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве»25.

Классическая геополитика, определенная в терминах Р. Челлена, задумывалась как дисциплина, изучающая отношения политических единиц, высшим выражением которых является государ­ство, к пространству власти. Здесь следует отметить одну важную особенность. Само государство понимается Р. Челленом не как механизм (вопреки классической политологии), но как организм.

В своем главном труде «Государство как форма жизни»26, выпущенном в 1916 году, Р. Челлен развил постулаты, присутствующие уже у Ф. Ратцеля, в которых отражается органицистский подход. Этот подход отражается в названии книги «Государство как форма жизни», где государство рассматривается не как абстрактно-логический аппарат, но именно как выражение и проявление жизни как таковой.

Х. Маккиндер: рождение дисциплины

Поворотным моментом в истории геополитической дисциплины была публикация в 1904 году в английском журнале «The Geographical Journal» статьи Хэлфорда Маккиндера (1861–1947), которая называлась «Географическая ось истории»27. Х. Маккиндер, по сути дела, заложил основы методологии и топики всей геополитической науки, выделил ее методы, обосновал принципы, показал формы и масштабы применения. Текст Х. Маккиндера является основой геополитического мировоззрения, мироосознания и лежит в основе развития всей геополитики ХХ века.

Маккиндер был ученым, основателем «новой географии», манифест которой он выпустил в 1887 году — «По поводу методов Новой Географии»28. Он стал также основателем британской «Географической Ассоциации» и одним из соучредителей «Лондонской Школы Экономики», директором которой он был с 1903 по 1908 годы.

Маккиндер являлся при этом и практическим политиком. С 1910 по 1922 год он был членом Парламента от шотландской «Партии Юнионистов». А в 1919–1920 годах выполнял функцию Выс­шего Британского Комиссара по Украине в войсках Антанты. Свою миссию он осмысливал как обеспечение материальной, политической, технической и финансовой помощи «белому движению» Деникина/Врангеля. Х. Маккиндер имел тесные связи с британской политической элитой и был в дружеских отношениях с лордом Керзоном.

Таким образом, геополитика для Х. Маккиндера была не только сферой теоретических интересов, но и делом жизни: свои идеи он стремился воплотить на практике. Но, может быть, сам того не подозревая, в своей поворотной статье «Географическая ось истории» он изложил нечто большее, нежели практические наблюдения за тем, что именовалось в то время (в конце XIX — начале ХХ веков) «Большой Игрой», «Great Game29». Под «Большой Игрой» понималось противостояние Англии и Российской империи за контроль над важнейшими стратегическими пространствами евразий­ского материка, в первую очередь Индией, Афганистаном, а также Кавказом и Ближним Востоком. На всем пространстве Евразии от Средиземного моря до Тихого океана простиралась территории, контроль над которыми был ключом к сохранению Британской империей своего мирового господства, а для России — возможностью становления великой мировой державой со свободным выходом к теплым морям. Англия старалась укрепить свои позиции, Россия время от времени предпринимала попытки обрушить англосаксонскую доминацию — в первую очередь, над азиатскими колониями — со стороны суши, чтобы самой стать полноценной планетарной геополитической силой. Это и называлось «Great Game». Об этом много писал Р. Киплинг30, певец Британской империи.

«Большая Игра» признавалась и осознавалась фактически всеми стратегами в XIX веке, а Маккиндер предпринял попытки ее оформить в терминах «новой географии», т. е. геополитики.

В результате мы получили не просто концептуализацию противостояния британского империализма и русского стремления выйти на новый уровень планетарного господства, но совершенно новую науку. Занимаясь практической политикой, Маккиндер, по сути дела, нащупал подходы и ключи к дисциплине, имеющей гораздо большее значение, нежели решение конкретных исторических проблем по укреплению имперских позиций Великобритании за счет ослабления и расчленения Российской Империи. Британ­ская империя через полвека сошла с исторической арены, а геополитика, чьи основы заложил сэр Х. Маккиндер, сохраняет свое значение и поныне.

C момента появления статьи Маккиндера, интуиции Ратцеля о том, что «государство есть форма жизни» и что пространство, ландшафт, среда оказывают на него решающее влияние, а также идея Челлена о необходимости учитывать пространственный фактор в политологии и придавать ему особое значение в ходе любого политологического анализа превращаются в стройное представление о мире, в теорию, в науку.

Именно Маккиндер является создателем и разработчиком геополитической топики. Что такое «топика»? Топика — это карта, схема концептуального знания. Слово топика происходит от греческого слова «τοπος», «место»: при этом речь идет не о физиче­ском, но о концептуальном месте. Иными словами, это графическое, пространственное изображение идеи и соотношения идей между собой. Геополитическая топика представляет собой набор основных идей, которые можно расположить симметрично относительно друг друга, наметив их взаимосвязи и взаимовлияния — и все это в особом интеллектуальном измерении, на схематической карте научного мышления.

Смысл геополитической топики заключается в очень схематичном, но чрезвычайно продуктивном описании Маккиндером пространственной логики исторического процесса. Если Ратцель говорит о «пространственном смысле» (Raumsinn) обобщенно, то Маккиндер предлагает свое видение «пространственного смысла» в конкретной модели. В ней движущими силами истории выступают динамичные кочевые народы (этой теории придерживались и Ратцель, и немецкая школа «культурных кругов»). Именно кочевники создают все основные политические образования: империи, государства, политические союзы, либо эти образования создаются для защиты от их натиска. В любом случае, органически воплощающие в себе принцип экспансии кочевые культуры являются главным принципом политической организации пространства. Первый постулат геополитической теории Х. Маккиндера может быть сформулирован так: политическое пространство (то есть государства, империи и т. д.) приобретает свои черты, границы и формы под воздействием импульсов кочевых народов. При этом Х. Маккиндер прослеживает эти импульсы не только в древности, в эпоху зарождения государств, но и в современности, считая, что территориальная, политическая и экономическая экспансия современных государств продолжает на новом историческом витке динамическую логику кочевых культур. И если кочевой принцип в каком-то государстве ослабевает, то более живое и динамичное, т. е. более «кочевое», политическое образование мгновенно стремится этим воспользоваться.

Здесь мы без труда узнаем влияние политической географии Фридриха Ратцеля, учившего о динамике границ, связанных с органицистским представлением о природе государства. В англосаксонской культуре также были мыслители сходного направления, правда, в отличие от немцев, они сочетали органицизм и эволюционизм с индивидуализмом и либерализмом (вспомним хотя бы одного из основателей социологии англичанина Г. Спенсера31). Признание роли кочевых племен в образовании государств является также одним из основополагающих принципов «этносоциологии» (Р. Турнвальд, В. Мюль­ман и др.)

Дуализм Суши и Моря: основной закон геополитики

Вторым постулатом геополитической топики Х. Маккиндера является разделение всех кочевых культур на две фундаментальные категории: кочевники Суши и кочевники Моря. Сам Маккиндер назвал их иронично: «бандитами Суши» и «бандитами Моря» (the brigands). Эти две разновидности кочевников придают динамику историческим процессам, постоянно, с разных сторон, и с Суши, и с Моря, оказывая политические, военные и культурные воздействия и заставляя существующие оседлые государства, культуры и народы постоянно отвечать на эти вызовы. Динамика кочевников и порождает содержание политической истории.

Вызовы «кочевников Суши» и «кочевников Моря» несут в себе различные качественные характеристики. У двух типов кочевников разный стиль в стратегии, тактике и ценностной системе: то, что попадает под влияние «кочевников Суши», тяготеет к иерархически-героическому типу цивилизации и культуры, а то, что оказывается в сфере интересов «кочевников Моря», напротив, впитывает в себя динамизм «торгового», технологически изобретательного, «прогрессистского» начала, тяготеющего к «демократии» и «открытому рынку».

Так мы переходим от кочевых народов к двум типам цивилизации, организованным по различным выкройкам, преследующим противоположные стратегические цели и основанным на альтернативных по отношению друг к другу цивилизационных и культурных принципах. Одну из них можно назвать «цивилизацией Моря», другую — «цивилизацией Суши».

Цивилизация Моря, «талассократия» (от греч. «θαλασσα», «море», и «κρατος», «власть», «могущество») или «морское могущество» (Sea Power — А. Мэхэн32), воплощает в себе специфический стратегический подход к пространству, сопряженный, кроме всего прочего, с уникальными цивилизационными особенностями. Цивилизация Суши, «теллурократия» (от латинского «tellus» — «земля», «суша», «почва» и греческого «κρατος» — «власть», «могущество»), «сухопутное могущество», несет в себе совершенно другой, противоположный и также неповторимый цивилизационный пафос.

Цивилизация Моря или просто «Море» (как геополитический, а не географический концепт):

– тяготеет к освоению только береговой зоны, воздерживаясь от проникновения вглубь суши;

– утверждает динамичность и подвижность в качестве высших социальных ценностей;

– содействует инновациям и технологическим открытиям;

– развивает торговые формы общества, протокапитализм и капитализм (наемная армия, морская торговля и т. д.);

– способствует развитию обмена и автономизации финансовой сферы.

Эти черты «морского могущества» полностью совпадают с критериями, выделенными А. Мэхэном.

Цивилизация Суши, в свою очередь:

– простирается вглубь континента и берет свое начало в удаленных от берегов землях;

– формирует жесткие, иерархические общества мужского, воинственного типа на основе строгого подчинения, идеалов доблести и чести, агрессивности, преданности и верности;

– способствует созданию упорядоченных, но ригидных (неподвижных) социально-политических образований, не склонных к экономическому и технологическому развитию;

– благоприятствует становлению империй, деспотических и феодальных обществ с высоким уровнем сакрализации центральной власти и военизацией широких слоев населения (идея народа как армии);

– сдерживает культурный обмен и инновации консервативными и традиционалистскими установками в культуре.

На этом уровне расшифровки «пространственного смысла» исторических процессов Маккиндер переходит от географического и стратегического, а также экономического подходов к социологическим обобщениям относительно качественных сторон цивилизаций различного типа. Пространство и география, события древнейшей истории переходят здесь на уровень культуры, политической организации и ценностной системы общества. Так социологический элемент входит в самую сердцевину геополитического метода, а в геополитическую топику включается не просто историческая ретроспекция и фрагменты пространственного анализа, а совершенно новаторская теория общества, оригинальный социологический концепт культурной, цивилизационной и политической типологии.

Вместе с тем сам Маккиндер не акцентирует обобщающий уровень своих идей, предпочитая на одном дыхании говорить о стратегии, экономике, конкретных политических и международных проблемах, вооружении, межнациональных альянсах и т. д. Социологический компонент утверждения структурного дуализма цивилизаций, противопоставление Суши и Моря как двух цивилизационных типов, им самим не осмысливается, не выделяется и остается в его теории имплицитным. Отсутствие пристального внимания к этому философско-теоретическому и социологическому моменту, возможно, и стало существенным препятствием в ходе научной институционализации геополитики. Х. Маккиндер незаметно переходит от истории, стратегии и географии к сфере чистой социологии, никак не обозначая этого перехода, хотя в дальнейшем он — как и все геополитики — оперирует с этой комплексной научной топикой, по умолчанию принимая формулу отождествления истокового качества политического образования (государства, созданного либо «кочевниками Моря», либо «кочевниками Суши») с особым типом цивилизации — «морским» или «сухопутным».

Быть может, упрощенная редукция Маккиндера и вызвала бы шквал критики, но наглядность геополитических обобщений применительно к конкретному анализу внешнеполитических событий в мире ХХ века заставила всех оставить теоретические обоснования в стороне. С прагматической точки зрения геополитический метод работал в полную силу, и применение критериев «цивилизации Суши» и «цивилизации Моря» для анализа актуальных событий было настолько удобно, плодотворно и конструктивно, что теоретической обоснованностью такого социологического обобщения про­сто пренебрегли.

И тем не менее из разделения кочевников на «кочевников Моря» и «кочевников Суши» Х. Маккиндер вывел грандиозное по значимости заключение — о двойственности цивилизаций, о неминуемом противостоянии «теллурократии» и «талассократии» не только в стратегическом и конкретном ключе, но и с точки зрения принципиального различия и непримиримого противоречия в глубинных ценностных и культурных ориентирах. Этот цивилизационный дуализм — «Суша против Моря» и «Море против Суши» — стал основой всей геополитической топики.

Здесь мы подошли к главному. Геополитика как она есть представляет собой комплексный политический, географический, стратегический, социологический, культурологический, экономический подход к интерпретации международных отношений на основе принципиального и неснимаемого цивилизационного дуализма — Суша vs Море, «теллурократия» vs «таллассократия». Другие определения геополитики, в которых она интерпретируется лишь как учение о связях государства с пространством и т. п., без указания на принципиальный цивилизационный дуализм, не вскрывают ее сущности как научного метода. Есть области политического анализа, и в частности, широко понятая «стратегия», или «стратегиче­ский анализ», которые вполне могут учитывать пространственный фактор при анализе международных отношений. Но в этом еще нет ничего собственно от геополитики. Геополитика после Х. Маккиндера — это дисциплина, основанная на методологии цивилизационного, политико-стратегического и ценностно-культурного (социологического) дуализма, который является не частностью и отдельной темой в геополитике, но сутью и смыслом геополитики как таковой. Все геополитические школы — и англосаксонская, и германская, и французская, и российская — строятся и строились исключительно на признании фундаментальности этого дуализма, его теоретической «валидности» и «аксиоматичности». Если мы попытаемся пренебречь им, мы тут же оказываемся внепроблематики, методологии и теории геополитики как таковой33.

Другое дело, что определенные авторы в современной политической науке США сознательно ставят перед собой цель перейти от «классической геополитики», с необходимостью основанной на признании базового дуализма цивилизаций, к «критической геополитике» или «постгеополитике» (Дж. Эгнью, Г. О'Таутайл и др.34). Но они не заблуждаются в отношении того, чем является «классическая геополитика». Они стремятся к тому, чтобы по­строить новую науку в иной топике, отталкиваясь от отдельных сторон геополитики и оспаривая некоторые ее фундаментальные постулаты.

Такая инициатива вполне легитимна: ведь ученые сплошь и рядом стараются выстроить научные формализации, изменив базовые аксиомы (по аналогии, например, с геометрией Лобачевского или теорией цепей Маркова). Однако было бы странно, если бы геометрия Лобачевского преподавалась в школах и вузах под видом простой «геометрии». То, что параллельные пересекаются — аксиома геометрии Лобачевского, но в обычной эвклидовой геометрии — это нонсенс. Точно так же, если намеренно строить математику, в которой дважды два будет пятнадцать или шестнадцать, можно попытаться поработать в этом направлении, но едва ли у нас есть шанс закончить первый класс без двоек, если мы будем на этом чрезмерно настаивать с самого начала.

В нашей сфере этот подход формулируется так: ясно сознавая, что цивилизационный дуализм есть основная аксиома геополитической топики, можно попробовать от нее отказаться и построить на месте «классической геополитики» что-то другое (этим и занимаются представители «критической геополитики» в США). Но если, говоря о «геополитике» как таковой, издавая учебники, призванные ввести читателей и студентов в курс дела, мы игнорируем это фундаментальное положение, то наша профессиональная состоятельность должна ставиться под вопрос.

Итак, начиная с Х. Маккиндера, дуализм Суши и Моря (как двух типов цивилизаций) является сутью геополитики как таковой.

Рим и Карфаген

Третьим постулатом геополитики Маккиндера является районирование территории планеты Земля в соответствии с принципами цивилизационного дуализма Суши и Моря.

Здесь есть несколько исторических фаз — от древности до наших дней. Совершенно очевидно, что политические организмы на разных этапах истории имели разный масштаб. Планета как географическое целое и как совокупность политических образований стала осознаваться таковой лишь в Новое время, начиная с эпохи великих географических открытий. Она «стала» шарообразной, т. е. закрытой, и, соответственно, геополитические процессы приобрели планетарный размах. Планетарный период в противостоянии цивилизации Моря и цивилизации Суши, таким образом, имеет за плечами несколько столетий, начиная с Колумба и ожесточенной борьбы за колонизацию мира европейскими державами.

На древних этапах противостояние Суши и Моря носило локальный характер. Среди наиболее выразительных его примеров в Древнем Мире Маккиндер выделяет следующие: 1) противостояние «морских» Афин и «сухопутной» Спарты, получившее яркое выражение в длительной Пелопонесской войне 431–404 гг. до н. э.; 2) Пунические войны Рима (Суша) и Карфагена (Море); 3) Венецианская торговая Республика как выражение чистой «талассократии»; 4) создание «морской» голландской империи; 5) противостояние Испании, принявшей идентичность «Суши», и «морской» Великобритании с постепенным превращением ее в единоличную владычицу морей и мировую океаническую империю.

Разберем подробнее один из этих примеров — Пунические войны (264–146 до н. э.), Рим против Карфагена. Карфаген — по всем параметрам типично морская цивилизация, с наемной армией, с ценностями, носящими ярко выраженный торговый, рыночный, финансовый характер, с активно процветающим «бизнесом» и элементами либеральной демократии. Рим социологически представлял собой полную антитезу Карфагену. Римская культура — героическая, мужественная, ее основные ценности заключались в иерархическом подчинении, воинском послушании, обустрой­стве пространства в соответствии с жесткой сословной структурой. Рим — это жесткий прямолинейный стиль силовой цивилизации, ориентированной исключительно на вертикаль, Карфаген представлял собой гибкую торговую цивилизацию. Можно сказать, что Карфаген — это «либералы», а Рим — «силовики». Карфагенские «либералы» покупали все, что им надо, в том числе и армию. А римские «герои» все, что им было необходимо, отбирали. Противостояние цивилизации Суши и цивилизации Моря сказывалось на социальных ценностях, на культурном коде, на правовых уложениях и даже на методиках захвата полезных и нужных ресурсов. Карфагеняне «воровали», римляне «грабили», «захватывали». В этих установках можно вполне различить два стиля: «кочевников Моря» и «кочевников Суши».

Воровство и грабеж — разные вещи. Вор приходит тихо, он крадется, тайно похищает то, что имеет ценность, и оставляет все, как будто бы так и было. Грабитель же гремит, пугает, выламывает дверь, забирает все и уходит, пнув на прощанье им же обобранные жертвы. Это два стиля — морской и сухопутный.

Помимо воровства, конечно, у цивилизации Моря были и позитивные стороны. Карфагеняне развивали бизнес, торговлю, избороздив своими кораблями все Средиземноморье. Но при этом они успешно отличились в работорговле, не забывая о своих небесных покровителях, приносили детей в жертву кровавым идолам Молоху и Ваалу (правда, кровавые жертвы совершались ночами, днем же все было вполне благопристойно).

Римляне тоже были жестоки: они устраивали гладиаторские бои, натравливали на пленных рабов зверей и наслаждались кровавым зрелищем. При этом Римская цивилизация отличалась множеством привлекательных сторон — героизмом, освоением огромных территорий, рациональной архитектурой и созданием хитроумной городской и транспортной логистики, а также великолепным военным искусством.

Рим — это насилие открытое и прозрачное, Карфаген — насилие прикрытое, завуалированное. Карфаген просачивается тихо, аккуратно, невидимо, как змеиными кольцами опутывая все своими торговыми сетями, купцами, интригами и заговорами.

Рим воевал с Карфагеном в трех Пунических войнах. Эти войны носили ярко выраженный геополитический характер, т. к. были войнами не просто двух государств, но двух цивилизаций, двух разных обществ, двух разных культур. И поэтому настойчивость римского сенатора Катона-старшего, не устававшего повторять, что «Карфаген должен быть разрушен» («Carthago delenda est»), приобретает особенный глубинный смысл: он интуитивно догадывался, что речь идет о выборе, который предопределит всю дальнейшую историю Европы, и западное человечество пойдет либо по «пути Моря» (Карфаген), либо по «пути Суши» (Рим).

Цивилизационный смысл Пунических войн, их геополитиче­скую и ценностную подоплеку прекрасно осознавал английский писатель и эссеист Г.К. Честертон:

«На другом берегу Средиземного моря стоял город, называющийся Новым. Он был старше, и много сильнее, и много богаче Рима, но был в нем дух, оправдывавший такое название. Он назывался Новым потому, что он был колонией, как Нью-Йорк или Новая Зеландия. Своей жизнью он был обязан энергии и экспансии Тира и Сидона — крупнейших коммерческих городов. И, как во всех колониальных центрах, в нем царил дух коммерческой нагло­сти. Карфагеняне любили хвастаться, и похвальба их была звонкой, как монеты. Например, они утверждали, что никто не может вымыть руки в море без их разрешения. Они зависели почти полностью от могучего флота, как те два великих порта и рынка, из которых они пришли. Карфаген вынес из Тира и Сидона исключительную торговую прыть, опыт мореплавания и многое другое»35.

И далее:

«Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь — это чувствительность, а чувствительность — это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своей верой. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира — зло. Они верят, что смерть сильней жизни и потому мертвое сильнее живого. Вас удивит, если я скажу, что люди, которых мы встречаем на приемах и за чайным столом, — тайные почитатели Молоха и Ваала. Но именно эти умные, практичные люди видят мир так, как видел его Карфаген. В них есть та осязаемая грубая простота, из-за которой Карфаген пал. (…)

Под самыми воротами Золотого города Ганнибал дал последний бой, проиграл его, и Карфаген пал, как никто еще не падал со времен Сатаны. От Нового города осталось только имя — правда, для этого понадобилась еще одна война. И те, кто раскопал эту землю через много веков, нашли крохотные скелеты, целые сотни — священные остатки худшей из религий. Карфаген пал потому, что был верен своей философии и довел ее до логического конца, утверждая свое восприятие мира. Молох сожрал своих детей»36.

Пунические войны с точки зрения Х. Маккиндера — это вечные войны, которые не кончаются. «Карфаген» и «Рим» (равно, как «Афины» и «Спарта») не только исторические, но и цивилизационные, геополитические понятия. При этом Маккиндер, скорее всего, не согласился бы с Честертоном относительно моральной оценки Карфагена — ведь Британская империя, которую он всю жизнь защищал и отстаивал, была продолжением именно той финикийской цивилизации, с которой не на жизнь, а на смерть столкнулся героический Рим.

Мировой остров и геополитическая карта мира

Выявление талассократических и теллурократических элементов в древних обществах чрезвычайно полезно для того, чтобы убедиться в адекватности и применимости геополитических методов к историческому анализу, но для такого практического деятеля, как Х. Маккиндер, эта сторона геополитики имела лишь прикладной и иллюстративный интерес. Более всего его заботило корректное геополитическое районирование мирового пространства в ХХ веке, чему и посвящены его основные труды.

И в этом состоит наиболее известная сторона работ Х. Маккиндера: его учение о роли Евразии, о «сердечной земле» (Heartland). Маккиндер применяет геополитический метод к современной ему политической карте мира и приходит к следующим выводам.

Цивилизация Моря в начале ХХ века политически воплощена в Англии, идеологически — в либеральной демократии, экономически — в мировом индустриальном капитализме, культурно — в модернизме и современном европейском рационализме и индивидуализме. Великобритания является классическим «мор­ским могуществом», центром мировой океанической империи. Но вместе с тем и парламентаризм, и демократия, и свободный рынок, и индустриализация, и современный капитализм имеют ярко выраженный «английский» след. Поэтому Англия является комплекс­ным выражением морской цивилизации как таковой, ее интересы (стратегия, экономика, безопасность, контроль над колониями и т. д.) и ее ценности (либерализм, демократия, индивидуализм и т. д.) неразделимо переплетены в один общий клубок, слиты в единый синтез, который и есть геополитика. Поэтому интересы Англии есть интересы не просто одного из национальных государств, но интересы и ценности всей европейской цивилизации Нового времени, всего «европейского человечества», всего капиталистического строя, всей буржуазно-демократической системы. В Англии, понятой геополитически как «морское могущество», национальное совпадает с универсальным, узко государственное — с общеевропейским, эгоистическое — со вселенским, область интереса — с областью права.

Перед лицом Англии, осознанной геополитически, Маккиндер выделяет то, что может служить преградой на пути сохранения и укрепления ее планетарного могущества. И это — Евразия, континентальная масса, в ядре которой находится «сердечная земля» (Heartland). Политически в Новое время она объединена под вла­стью России. Если же ограничиться Европой, то ее наиболее «сухопутная» часть совпадает со Средней Европой и преимущественно с Германией. Еще один сухопутный фрагмент политически совпадает с историческими очертаниями китайского государства.

Всю Евразию Маккиндер называет «мировым островом» (World Island). Вокруг него расположены два полумесяца — «большой полумесяц» (outer crescent), океанический, совпадающий в общих чертах с охватом британского мирового господства, и «малый полумесяц» (inner crescent). В центре «мирового острова», в зоне «heartland», находится «географическая ось истории», т. е. ядро цивилизации Суши в период расширения политической географии до общепланетарных масштабов.

Так конституируется геополитическая карта мира, впервые предложенная именно Маккиндером и впоследствии ставшая базовой моделью всей геополитической науки.

В геополитической карте мира Маккиндера происходит наложение концептуальной цивилизационной топики на конкретное политико-географическое пространство Земли. Отсюда центральность значения этой карты: она одновременно имеет и географический, и политический, и стратегический, и исторический, и социологический, и цивилизационный, и культурологический смысл. Эта карта для геополитики столь же фундаментальна, как закон всемирного тяготения для современной физики. Осмысление этой карты может быть проделано сразу на нескольких уровнях, геополитический смысл получается путем наложения всех этих толкований.

Сразу же следует отметить, что «цивилизация Моря» в 1904 году37 мыслится Маккиндером как синоним Британской империи. Но есть одна важная деталь. «Цивилизация Моря», талассократия — явление гораздо более глубокое, нежели просто метафора для «британского империализма»; это фундаментальный геополитический, цивилизационный и социологический концепт. Дальнейшая эволюция геополитических взглядов Маккиндера приведет его к более широкому толкованию «Моря». В 1904 году он еще не включает США в ядро этой цивилизации, считая Штаты периферией мира и «сухопутной державой». Спустя всего несколько десятилетий он пересмотрит это отношение, и детали карты изменятся. Но если абстрагироваться от нюансов, мы увидим, что Маккиндер, очертив зону «внешнего полумесяца», т. е. зону «талассократии», по сути, наметил границы, в которых развертывались все основные политические, стратегические и международные процессы в течение XX и первого десятилетия XXI века. Более того, есть все основания предполагать, что эта карта сохранит свое значение и в будущем, т. к. отражает глубинные исторические тенденции.

То же самое можно сказать и о прямо противоположной зоне — «сердцевинной» или «сердечной земле» (Heartland), в которой Маккиндер располагает ядро «цивилизации Суши». В 1904 году это была Российская Империя, позднее, с 1917 по 1991 годы — Совет­ская Россия. С 1991 г. по настоящее время в урезанном виде — это Российская Федерация. Меняются идеологии, режимы, политиче­ские системы. Но геополитический смысл политического пространства, расположенного в зоне «географической оси истории», остается неизменным — это оплот теллурократии, Суша, планетарная и цивилизационная инстанция, противоположная во всех отношениях «цивилизации Моря».

К Западу и Юго-востоку от «сердечной земли» (Heartland), которую можно считать «абсолютной Сушей», располагаются два чрезвычайно важных политических пространства, которые можно назвать «Сушей относительной» — это Германия и Китай. Их Маккиндер в 1904 году относит к «внутреннему полумесяцу», который теоретически может сблизиться как с Сушей, так и с Морем, оказаться под влиянием «сердечной земли» или «океанической империи». И все же два пространственных блока — Германия и Китай — обладают особыми геополитическими свойствами, которые делают наиболее вероятной их сухопутную ориентацию.

Битва за Rimland

«Внутренний полумесяц» Х. Маккиндер называет также «Rimland» (буквально «окаемочная земля», «территория кромки»). Эта зона играет огромную роль в общей структуре геополитического видения мира, т. к. в ней сходятся основные движущие силы политической истории. Со стороны Суши (из «сердечной земли» — Heartland) проистекают влияния континентального порядка, ориентированные на то, чтобы поставить всю береговую зону (Rimland) под свой контроль и через это выйти к Морю напрямую. Зоны «относительной Суши» в пространстве «окаемочной земли» представляют собой ключевые плацдармы для мощного сухопутного альянса, который создает все необходимые условия для интеграции «Мирового Острова» под эгидой теллурократии.

Но на тот же Rimland нацелено основное внимание и «цивилизации Моря» (что в последние века отражено в конкретной географии Британ­ской империи с ее колониальными владениями). Талассократия стремится повлиять на «окаемочную землю», представляющую собой географически берег евразийского материка от Западной Европы через Средиземноморье, Ближний Восток, Турцию, Кавказ, Иран, Центральную Азию, Индию вплоть до Китая, стран Дальнего Востока, Японии и Тихоокеанского региона. Контроль над Rimland со стороны «цивилизации Моря» обеспечивает сдерживание Суши в ее удаленных от «теплых морей» границах, позволяет создать и поддерживать планетарное господство океанического характера.

Поэтому именно «окаемочная земля» при всем ее разнообразии становится основной ареной мировой политики. А геополитической смысл этой политики можно определить как нескончаемую «битву за Rimland». По сути, к этой битве и детальному анализу ее отдельных театров боевых действий (горячих, теплых и холодных) и сводится структура геополитического анализа — включая планирование, интерпретацию, прогнозирование и т. д. 

«Битва за Rimland» есть еще один закон геополитики, и ее основные процедуры предполагают выделение в каждом конкретном случае логики этой битвы диспозицию ведущих ее сил и статус, природу и оформление тех промежуточных инстанций, которые непосредственно участвуют в локальных политических отношениях — войнах, конфликтах, переговорах, альянсах, идеологических и религиозных столкновениях, блоках и т. д.

Если внимательно вдуматься в этот фундаментальный закон геополитики «битвы за Rimland», мы окажемся перед совершенно новой и неожиданной картиной. В европейской политике XVII–XX веков нам придется тщательно выискивать силовые линии двух фундаментальных цивилизационных начал — «цивилизации Моря» (по сути, в этот период совпадающей с европейской и мировой политикой Великобритании) и «цивилизации Суши», представленной, в первую очередь, Россией и пророссийскими силами (в славянском мире, среди православных народов и т. д.); во вторую очередь, Германией, которая выступит на исторической арене в качестве самостоятельной сухопутной силы Европы лишь в XIX веке (до этого момента отдельные немецкие государства и княжества играют роль лишь посредников более общей европейской игры); в третью очередь, Францией — в той мере, в какой она была европейским антиподом Англии, что ярче всего проявилось в эпоху Наполеона.

В этой политике сами европейские национальные государ­ства — со своими конкретными политическими, территориальными, династическими, религиозными и экономическими интересами — выступают как промежуточные акторы, способные, теоретически, служить как «цивилизации Моря», так и «цивилизации Суши». В этом проявляется цивилизационная особенность Rimland. Вся эта зона обладает «двойной идентичностью»; она может делать выбор в пользу «Моря» и в пользу «Суши», т. к. изначально представляет собой территорию столкновения двух фундаментальных геополитиче­ских сил. Отсюда, политическая подвижность и динамизм европейской истории: альянсы, блоки и оппозиции могут складываться здесь стремительно и по самым разным сценариям. Лишь граничные полюса Европы — Англия и Россия — остаются неизменными и не могут участвовать в «политической кадрили»: их позиции на геополитической карте жестко фиксированы: именно они, в конце концов, бьются друг с другом сквозь всю кипучую мишуру европейской политической возни. И цена этой битвы — мировое господство.

Введение понятия «Rimland» заставляет совершенно иначе интерпретировать европейскую историю. Эта история, расшифрованная геополитиче­ски, отныне обнаруживается не как свободная игра суверенных и абсолютно самостоятельных национальных государств (атомов, элементарных частиц «политической физики»), но как единое поле, состоящие из волн, генерируемых двумя противоположными геополитическими центрами, как поле, пронизанное золотыми нитями геополитической судьбы. Так геополитика Rimland трансформирует наш взгляд на события европейской истории: в ней происходит геополитическая иерархизация участников, по-новому распределяющая их партии и роли. Англия («цивилизация Моря») и Россия («цивилизация Суши»), подчас совершенно не осознавая этого, бьются между собой за мировое господство, а все остальные, сознательно или чаще всего бессознательно, подыгрывают то тем, то другим.

Богатство и разнообразие Rimland в цивилизационном смысле проистекает из переменной геополитической идентичности этой структуры, из необходимости постоянно давать ответ на вызовы «кочевников Моря» и «кочевников Суши» и их современных наследников. Иногда Rimland ополчается против одного из участников, как это было в Крымской войне (против России) или в действиях Наполеона в эпоху Тильзитского мира и Риббентропа во время Второй мировой войны (против Англии). Но чаще всего Европа разделяется по шахматному принципу и создает намного более сложные и запутанные геополитические ситуации. Надо заметить, что полноценного и исчерпывающего геополитического анализа европейской политической истории мы не имеем и по сей день, хотя отдельные геополитики наработали в этой сфере огромный материал, ожидающий систематизации.

Если двинуться по дуге Rimland («внутреннего полумесяца») через Ближний Восток к Дальнему Востоку, мы увидим сходные тенденции, но только переведенные в область колониальной политики. Борьба за колонии, а позднее процесс деколонизации и конфликты в Азии проходили строго по аналогичной геополитической модели. Англия стремилась различными путями основать свои стратегические плацдармы в арабском мире, Греции и на Балканах (отсюда активное участие англичан в антитурецкой политике); в Иране и на Кавказе; в своих огромных колониях Индии и Китая (отсюда болезненное внимание к Афганистану и территориальной экспансии России в Среднюю Азию — что собственно и было названо «Большой Игрой») и прилегающих к ним территориях, на которые могла бы теоретически посягать и посягала в действительности Россия (например, Тибет, Манчжурия и т. д.). Эта тема, равно как и геополитическая интерпретация европейской политики, также далеко не освоена с должной степенью научной проработки и представляет собой гигантский материал для сотен (если не тысяч) научных монографий.

Битва за Rimland, таким образом, — не эпизод, не деталь, но, если угодно, сущность геополитики и поэтому обладает центральным значением для всей дисциплины. В разные периоды различные сегменты «окаемочной земли» оказывались в центре мирового внимания. Европейская политика и мировые войны — самые яркие, кровавые и драматические примеры «битвы за Rimland». Но и события в области «внутреннего полумесяца» обладали огромной исторической напряженностью, глубоким смыслом и фундаментальным влиянием на логику политической истории.

Стратегическое и социологическое прочтение карты Х. Маккиндера

На политическом и стратегическом уровнях толкование карты Х. Маккиндера дает достаточно внятную картину, которую можно назвать «картой стратегических интересов». Согласно Маккиндеру, Англии как оплоту мировой талассократии для сохранения своего мирового господства следует усиливать контроль над «внешним полумесяцем», максимально упрочивать позиции во «внутреннем полумесяце» и блокировать Россию как воплощение «цивилизации Суши» от выхода к морским пространствам, особенно к «теплым морям». Сухопутная экспансия России, и в особенности возможный союз с Германией и Китаем, сделает «сердечную землю» главной мировой силой и обрушит влияние Британской империи. Этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах, поэтому задача «морского могущества» — запереть Россию как можно глубже к северо-востоку Евразии, обложить со всех сторон «санитарным кордоном», предотвратить распространение ее влияния на Дальний Восток, Афганистан, Иран, Ближний Восток и Средиземноморье, а также блокировать любое сближение с Германией. От того, каким могуществом будет управляться Евразия — «сухопутным» изнутри или «морским» извне — зависит факт мирового господства. Таково конкретное политическое прочтение карты, и если окинуть взором основные международные события XX века, линии конфликтов и зоны столкновений, мы увидим, насколько верно и основательно Маккиндер схватил логику мировой политической истории. События Первой и Второй мировых войн, период «холодной войны», промежутки между ними, и наконец, крах СССР, Ялтинский мир и установление однополярной модели американской доминации — все эти этапы заранее логически вписаны в карту Маккиндера как эпизоды остросюжетного сериала «битвы за Rimland»

И, наконец, мы вполне можем предложить социологическое прочтение этой же карты. «Внешний полумесяц» — это торговая цивилизация «нового Карфагена», область бурного развития капитализма, модернизации и индустриализации, а также зоны Третьего мира, уверенно контролируемые западноевропейскими державами. Характер этого контроля в течение ХХ века качественно поменялся, но сама его география полностью воспроизводит карту Маккиндера. «Внешний полумесяц» — это зона особого общества «карфагенского» типа. «Сердечная земля» (Heartland), или «географическая ось истории», воплощает в себе альтернативную общественную модель — «героическую», «силовую», «иерархическую», «спартанскую» «цивилизацию Рима». Не случайно Московская Русь знала теорию «Москвы — Третьего Рима», а советский период проходил под знаменем противостояния «капитализму». Идеологическое противостояние двух политико-экономических систем, таким образом, является лишь частным случаем более глубокого и парадигмального противостояния двух цивилизаций — морской и сухопутной. И такой взгляд позволяет истолковать карту сэра Хэлфорда Маккиндера как карту цивилизационных ценностей.

Зона Rimland с точки зрения социологии является сущностно двойственной: в ней может преобладать как капиталистическое, торговое, либерально-демократическое, так и «тоталитарное», «героическое», «аскетическое» или «социалистическое» начало. Отсюда социологический смысл многих европейских процессов: англосаксонский морской либерал-капитализм соперничает здесь с континентальной моделью европейского социализма, варьирующегося от «демократического» до «христианского» или даже «национального».

Геополитика объединяет все слои в одну обобщенную модель, в которой политика, стратегия, география и социология оказываются неразделимыми между собой.

Карта Маккиндера, рассмотренная таким образом, сама по себе может быть взята за фундаментальную геополитическую аксиому, на основании которой Маккиндер в 1919 году сформулирует еще один базовый закон геополитики: «Кто контролирует Восточную Европу, кто управляет «сердечной землей» (Heartland), тот управляет «мировым островом»; кто управляет «мировым островом», тот правит миром»38.

Восточная Европа в 1919 году по результатам окончания Первой мировой войны представляла собой ключевую зону Rimland, от организации контроля над которой зависел будущий геополитический баланс сил во всей европейской и мировой истории.

Закон геополитической субъектности

Внимательное рассмотрение геополитической карты Х. Маккиндера, к которой следует постоянно обращаться при геополитическом анализе как общетеоретических, так и самых конкретных и локальных вопросов, позволяет осознать огромное значение фигуры «наблюдателя» или «интерпретатора» в геополитике.

В теории относительности, квантовой механике, структурной лингвистике и современной логике значение расположения субъекта относительно рассматриваемых процессов является решающим: в зависимости от того, где и как расположен «наблюдатель» («интерпретатор»), меняется качество, суть и содержание рассматриваемых процессов. Прямая зависимость результата от позиции субъекта в современных науках — естественных и гуманитарных — осмысливается как все более и более значимая величина. В геополитике же местоположение субъекта является вообще главным критерием — вплоть до того, что сами геополитические методологии, принципы и закономерности меняются при перемещениях субъекта из одного в другой сегменты геополитической карты мира. При этом сама карта остается общей для всех геополитиков, но место «наблюдателя» определяет, с какой именно геополитикой мы имеем дело. Иногда, чтобы подчеркнуть это различие, говорят о геополитических школах. Но в отличие от других научных школ здесь различие проходит гораздо глубже.

Каждый «наблюдатель» (то есть «школа») в геополитике видит общую геополитическую карту с позиций той цивилизации, в пределах которой он размещается. Поэтому он отражает в своем анализе не просто то или иное направление в геополитической науке, но основные свойства своей цивилизации, ее ценности, ее стратегические предпочтения и интересы, в значительной степени не зави­сящие от индивидуальной позиции ученого. В такой ситуации следует разграничить индивидуальность геополитика и его субъект­ность. Для удобства можно назвать эту субъектность геополитиче­ской субъектностью.

Геополитическая субъектность есть фактор обязательной принадлежности геополитика (как личной, так и с точки зрения его школы) к тому сегменту на геополитической карте, к которому он по естественным обстоятельствам рождения и воспитания или вследствие сознательного волевого выбора относится. Эта принадлежность затрагивает всю структуру геополитического знания, с которой он будет иметь дело. Геополитическая субъектность формирует цивилизационную идентичность самого ученого, без которой геополитический анализ будет стерильным, лишенным системы координат.

Геополитическая субъектность коллективна и внеиндивидуальна. Ученый геополитик выражает свою индивидуальность, по-своему интерпретируя те или иные стороны научной методологии, осуществляя анализ, расставляя акценты, выделяя приоритеты или осуществляя прогнозы. Но зона индивидуальной свободы научного творчества жестко вписана в рамки геополитической субъектно­сти, пересекать которые геополитик не может, т. к. за пределами начинается совершенно иная конфигурация концептуального пространства. Конечно, в качестве исключения геополитик как ин­дивидуум может поменять идентичность и перейти к другой геополитической субъектности, но эта операция является столь же исключительным случаем радикальной социальной трансгрессии, как смена пола, родного языка или религиозной принадлежности. Но даже если подобная трансгрессия происходит, геополитик попадает не в индивидуальное пространство свободы, но в новые рамки, определенные той геополитической субъектностью, в которую он вступил.

Прежде чем приступать к занятию собственно геополитикой, необходимо проделать операцию «геополитической апперцепции», т. е. строго определить место самого исследователя, а также рассматриваемого автора, школы, текста на геополитичсекой карте мира. Геополитический анализ напрямую зависит от позиции «наблюдателя», в том числе и того «наблюдателя», который, в свою очередь, наблюдает за «наблюдателями». В выяснении этого стартового условия и состоит «геополитическеая апперцепция», т. е. осознанная рефлексия собственной позиции в контексте общего поля геополитических концептов.

Три геополитики

Анализ карты Маккиндера показывает, что геополитическая субъектность может быть трех видов: субъектность Морясубъект­ность Суши и переменная субъектность — субъектность Rimland («окаемочной земли»). Сразу же бросается в глаза, что они не равнозначны: субъектность Моря и субъектность Суши (Маккиндер называет их в книге «Демократические идеалы и реальность»39 «взглядом человека Моря» (Seaman's point of view) и «взглядом человека Суши» (Landman's point of view) фундаментальны и автономны, т. е. содержательно первичны, тогда как «субъектноcть Rimland» является вторичной, комбинаторной и зависимой, представляя собой сочетание геополитических элементов, заимствованных от субъектности либо Моря, либо Суши. Поэтому Маккиндер не выделяет «Rimlandman's point of view» в отдельную категорию, подчеркивая тем самым, что у «береговой зоны» не может быть самостоятельной геополитической позиции. Это обстоятельство будет оспаривать позже американский геополитик Николас Спикмен (1893–1943), считавший, что именно Rimland является источником политического творчества, стимулом к которому служит отражение постоянных культурно упрощенных импульсов «разбойников Моря» и «разбойников Суши».

В любом случае, с учетом приведенных соображений, следует выделить именно три геополитические субъектности, которые предопределяют не просто три направления в геополитике, но три геополитики, поскольку местоположение «наблюдателя» в дисциплине, которое придает качественному пространству решающее значение, само по себе является решающим. «Человек Моря» (Seaman), т. е. субъект «цивилизации Моря» в геополитике не есть человек, помещенный в зону Моря. Он является выразителем качественного содержания Моря как цивилизационного языка, это «голос Моря», но только отрефлектированный, возведенный на уровень научного и политического логоса. Точно так же дело обстоит и с «человеком Суши» (Landman). Это не просто обитатель Суши, это выразитель семантики Суши, логос Суши. Поэтому «наблюдатель», помещенный в зону Моря или Суши, во «внешний полумесяц» или в «осевую зону» (Heartland), не просто наблюдает разное, он наблюдает по-разному, его цивилизационная принадлежность аффектирует не только окружающую (объектную) стихию, но и его субъектное, социологическое и смысловое содержание. Поэтому мы можем говорить о трех геополитиках как трех научных дисциплинах:

– о геополитике Моря (Sea-geopolitics);

– о геополитике Суши (Land-geopolitics);

– о геополитике Берега (Rimland-geopolitics).

Геополитика Моря отождествляет стратегические интересы своей цивилизации с ее культурными, социальными, политическими и моральными ценностями и на этом отождествлении строит свою интерпретацию мировой истории — в том числе в привязке к пространству и политике. В геополитике Моря само Море выступает как среда, как стихия и как субъект. Особенно важно, что Море является здесь именно субъектом, языком, парадигмой.

Точно так же дело обстоит и с геополитикой Суши. И здесь мы имеем дело с объединением интересов и ценностей в один нерасчленимый комплекс, который предопределяет не просто ангажированность исследователя, но саму логику и методологию рассмотрения того, что выступает как иное по отношению к Суше. Парадигмой здесь выступает иное общество, с иными смысловыми цепочками и целевыми установками, с иной этикой и иной ценност­ной системой.

В результате именно две геополитики — геополитика Моря и геополитика Суши — лежат в основе всего геополитического знания. При этом в зависимости от того, где по факту происходит научная работа — в зоне цивилизации Моря или в зоне цивилизации Суши  — сама геополитическая парадигма по умолчанию меняется. Те нормы, методы, принципы и приоритеты, которые сами собой разумеются в геополитике Моря, существенно отличаются от норм, методов, принципов и приоритетов, преобладающих в геополитике Суши. И такое различие может привести к фундаментальным просчетам, если не акцентировать на нем внимание. Учебники, монографии, пособия, энциклопедии по геополитике, издаваемые в Англии и США, будут существенно отличаться от аналогичных изданий, выходящих в России, не только конечными выводами или практическими политическими рекомендациями, но самой глубинной структурой: это будут не разные выводы из единого метода, но разные методы и, в каком-то смысле, даже разные науки. Если упустить из виду эту закономерность, то может сложиться ложное впечатление о случайном рассогласовании между собой разных геополитических школ. Прежде чем рассматривать индивидуальные различия авторов или споры разных школ, мы должны определить геополитическую субъектность, в пределах которой развертывается геополитический анализ.

Дело осложняется еще и наличием геополитики Берега (Rimland). Эта геополитика заведомо будет представлять собой:

1) либо продолжение геополитики Моря;

2) либо продолжение геополитики Суши;

3) либо их комбинацию;

4) либо — и это как раз важно! — постарается уйти от планетарных обобщений и сосредоточиться на выяснении отношений между политикой и пространством в заведомо локальном контексте.

В первых трех случаях геополитика Берега может называться «геополитикой» с полным основанием. Более того, пластичность береговой среды и открытая возможность выбора геополитиче­ской идентичности делает именно береговую зону чрезвычайно удобной для развития геополитической науки, т. к. здесь представлены обе тенденции, напрямую схлестывающиеся между собой. Выбор между Морем и Сушей на территориях Rimland является результатом воли и осознанного решения. Поэтому геополитический логос здесь более внятен, а его структуры более наглядны: ведь когда есть варианты выбора, мы стараемся глубже в них разобраться, взвесить pro et contra различных возможностей. Когда же мы имеем дело с врожденной и неизменной идентичностью, мы слепо следуем за ней, почти не подвергая ее критическому анализу. Так, мы естественным образом стремимся демонизировать и наделить отрицательными свойствами идентичность, противоположную нашей собственной. Комбинаторика же разных противоположных геополитических элементов представляет собой еще более усложненную операцию, требующую серьезного знакомства с обоими цивилизационными контекстами.

Геополитика-2

Было бы логичным, если бы «геополитикой-2» мы назвали геополитику Суши, интеллектуальные труды мыслителей «сердечной земли» и планетарных стратегов строительства русской сухопутной империи. Именно к этому клонил и сам Х. Маккиндер, убежденный, что англосаксы бьются за мировое господство именно с русскими, занимающими земли «географической оси истории». «Географическая ось истории» у Х. Маккиндера — это Россия, территория северо-восточной Евразии, политически объединенная в последние века под властью русских царей. Мы увидим, что смутные намеки на геополитику-2 мы встречаем у отдельных русских авторов и в движении евразийцев40, но создание полноценной школы русской континентальной геополитики опоздало почти на столетие. Первые концептуально законченные работы появились лишь в начале 1990-х годов, после краха СССР41. В советское время геополитика была отнесена к разряду «буржуазных наук», занятие которой рассматривалось как преступление. Даже слабые попытки учесть влияние географического фактора на особенности экономического развития рассматривались как «идеологическая диверсия против марксизма», что каралось незамедлительными репрессиями, как в случае печально известного «дела геополитиков», связанного с именем выдающегося русского географа и экономиста В.Э. Дэна (1867–1933)42

Значительно более развернутое теоретическое направление, построенное на принципе «Суши», сложилось в Европе, в Германии 1920–40-х годов. Здесь мы видим появление таких фигур, как Карл Хаусхофер (1869–1946) и Карл Шмитт (1888–1985), в окружении широкой группы единомышленников и последователей. Отталкиваясь от идей Х. Маккиндера и опираясь на разработки Р. Челлена и Ф. Ратцеля, Карл Хаусхофер (а также его сотрудники — Обст, Маулль и др.) институционализировал геополитику Суши или континентальную геополитику, в Германии как самостоятельную дисциплину. Он начал издавать регулярный журнал, вести на национальном радио геополитические передачи и постарался по­влиять на внутри- и внешнеполитические процессы в Германии в «сухопутном» ключе.

Карл Шмитт, крупнейший политолог, социолог и правовед, предложил осмысление геополитики как фундаментальной философской, социологической и правовой программы.

Таким образом, геополитика-2 как реакция на Х. Маккиндера со стороны цивилизации Суши сложилась не столько в России, где, казалось бы, ей было самое место, сколько в Германии, которая осмысливала себя как «сухопутное могущество» перед лицом талассократической Англии. Политически германская геополитика была существенно дискредитирована тем контекстом, в котором она развивалась в годы Третьего Рейха, а определенное, хотя и сильно преувеличенное критиками в дальнейшем, сотрудничество К. Хаусхофера и К. Шмитта с Гитлером никак не способствовали ее популярности.

Все это повлияло на то, что в сфере геополитических исследований сложилась ассиметричная ситуация: при развитой полноценной геополике-1» (геополитике с позиции Моря, морского субъекта) на одном полюсе на противоположном конце теплилась зачаточная и поставленная в СССР вне закона, а в Германии дискредитированная близостью к нацизму «геополитика-2» (геополитика с позиции Суши, сухопутного субъекта). Дело усугубляется также тем, что Германия — часть Европы, а антисоветские настроения нацизма и вторжение в СССР создавали тот антирусский контекст, который не позволял Германии солидаризоваться с полноценной сухопутной ориентацией, с геополитическим «евразийством», которое, как будет показано далее, только и может выступать в качестве полноценной основы «геополитики-2». Поэтому появление первых решительных шагов по конституированию евразийской геополитической школы пришлось ждать почти 100 лет после выхода в свет первых работ по геополитике43.

Библиография:

Бжезинский З. Великая Шахматная доска. М.: Международные отношения, 1999.

Вандам Е.А. Геополитика и геостратегия. М.: Кучково поле, 2002.

Дугин А.Г. Геополитика. М.: Академический проект, 2011.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Классика геополитики. XX век. М.: АСТ,2003.

Колосов В.А., Мироненко Н.С. Геополитика и политическая география, М.: Аспект Пресс, 2005.

Ратцель Ф. Народоведение: В 2 т. М.: Типография Товарищества «Просвещение», 1903.

Мэхан А.Т. Роль морских сил в мировой истории. М.: Центрполиграф, 2008.

Россия и Британия. Связи и взаимные представления XIX–XX века, Издательство: Наука, 2006.

Савицкий П.Н. Континет Евразия, М.: Аграф, 1997.

Хаусхофер К. О геополитике. М.: Мысль, 2001.

Челлен Р. Государство как форма жизни. М.: Российская политическая энциклопедия, 2008.

Johnson R. Spying for Empire: The Great Game in Central and South Asia, 1757–1947. London: Greenhill, 2006.

Mackinder H.J. The geographical pivot of history // The. Geographical Journal. 1904. № 23. P. 421–37

Spykman N. The Geography of the Peace, New York, Harcourt, Brace and Company, 1944.

Глава 3

ГЕРМАНСКАЯ ШКОЛА ГЕОПОЛИТИКИ (ЕВРОПЕЙСКИЙ КОНТИНЕНТАЛИЗМ)

Карл Хаусхофер и геополитика-2

Полноценный и развернутый, системный теоретический ответ англосаксонской геополитике Х. Маккиндера (геополитике-1) со стороны «цивилизации Суши» был дан не русской школой, а германской. И связана эта инициатива, в первую очередь, с Карлом Хаусхофером (1869–1946), с которым часто и ассоциируется «геополитика» у тех, кто поверхностно знаком с предметом. К. Хаусхофер не был ни изобретателем геополитики, ни ее наиболее видным теоретиком. Основные фундаментальные формулировки и методологии были предложены Х. Маккиндером и развиты именно англосаксонской атлантистской школой. Поэтому лавры первенства в сфере начального развития геополитики, безусловно, принадлежат англичанам и американцам. Но значение Хаусхофера для геополитики достаточно велико потому, что он внимательнее всего отнесся к тезисам Маккиндера, воспринял их всерьез, признал безоговорочно геополитическую топику и взялся за огромное дело создания «геополитики-2», т. е. за формулировку теоретического и обоснованного ответа Маккиндеру со стороны континента, «цивили­зации Суши». Конечно, и в русской среде, как мы видели, существовали авторы, которые осознавали необходимость построения альтернативной, континентальной, сухопутной геополитики, и евразийцы являют здесь наиболее яркий, глубокий и внушительный пример (тем более что им удалось выстроить целую политическую философию, основанную на геополитическом понимании России в ее исторических и географических границах). Но задачи создания стройной геополитической системы они перед собой не ставили. Никто из них не задумывался о создании полноценной сухопутной геополитической школы. Эту миссию взял на себя Хаусхофер и оказался в этом качестве на передовой в «великой войне континентов», взявшись за масштабное предприятие построения теоретически и научно обоснованной геополитики-2.

Мы уже отмечали, что геополитика как дисциплина критически зависит от позиции наблюдателя, от качества и внутренней структуры «геополитического субъекта». Поэтому для построения геополитики-2, или полноценного описания ситуации с позиции «цивилизации Суши», недостаточно просто перевернуть пропорции маккиндеровской схемы. Необходимо признать культурные, духовные и философские последствия, которые предполагаются таким выбором, встать на сторону Суши как континента смыслов. В этом деле у русских евразийцев и немецких геополитиков были разные задачи. Русские евразийцы должны были ясно осмыслить те цивилизационные ценности, которые являлись историческими константами русской истории (и в этом качестве были органически присущи русским) и внятно их изложить. Для немцев, выбравших континентальную позицию в противовес англосаксонской геополитике, требовалось вначале совершить трудный выбор между Морем и Сушей, между одной системой ценностей и другой, между двумя цивилизациями — ведь «береговое» расположение Германии относительно структуры всего евразийского материка оставляло решение открытым: по отношению к России Германия была «Европой» и «Западом», т. е. «берегом», а по отношению к Англии и США — «континентом», «Сушей» и, в каком-то смысле, «Востоком».

Хаусхофер должен был сделать выбор. В целом он его и совершил, и выбор был сделан в пользу «цивилизации Суши». Но определенные колебания не покидали его до самого конца, и, будучи ответственным геополитиком, он никогда не исключал возможности атлантистской переориентации Германии (с чем, вероятно связана эпопея с перелетом Рудольфа Гесса, ученика, конфидента и приемного сына К. Хаусхофера, через Ламанш в Англию в самый разгар Второй мировой войны). Но в любом случае вклад Хаусхофера в геополитику является весьма значительным, и тот уровень геополитической теоретизации, которого он достиг, является беспрецедентным для этой дисциплины.

Карл Хаусхофер родился в Мюнхене в 1869 году в профессорской семье. Он решил стать профессиональным военным и прослужил в армии офицером более двадцати лет. В юности он поступает в баварский офицерский корпус в чине младшего лейтенанта. За свою военную карьеру он пройдет ее почти до самых вершин — от лейтенанта до генерала.

Интеллектуальное становление Хаусхофера проходит под знаком классических текстов по военной стратегии, военной географии и «политиче­ской географии». Он усердно исследует труды Ратцеля, которого считает своим идейным учителем и вдохновителем.

В 1908–1910 годах Хаусхофер отправляется в Японию в качестве германского военного атташе. Здесь он знакомится с семьей японского императора и с высшей аристократией. Имперская Япония произвела на Карла Хаусхофера огромное впечатление, которое не стерлось до конца жизни. В японской культуре Хаусхофер нашел чрезвычайно близкие ему черты: воинские ценности, идеалы верности и чести и самое главное — традиционное для Японии понимание пространства как «живой среды», сочетающей в себе свойства природы и культуры, полной живых сил, духов. В этой простран­ственной среде не существовало четких границ между минералом и растением, между политикой и стихией, между природой и культурой. Такое понимание пространства и среды послужило тому, что Япония — единственная страна, где для термина «геополитика» существует собственное название44 — «chiseigaku», что дословно означает «учение о живой земле»45.

Это понятие прекрасно соответствовало термину «Lebensraum» Ф. Ратцеля и обозначало не просто «пространство для проживания», но «пространство жизни» и даже «живое пространство, «пространство как форму жизни», что близко евразийскому термину «месторазвитие». На основе представления о «живом пространст­ве» императорская Япония планировала перераспределение сфер влияния в Тихоокеанском регионе, где она столкнулась с «морским могуществом» Великобритании и США. Структура японского общества, несмотря на островное положение, была совершенно сухопутной и континентальной, и именно осмысление собственно японского пространства, полностью интегрированного и политически, и социально, подвигло японцев к тому, чтобы мыслить в категориях регионального центра силы. Так, в тихоокеанском ареале повторялся мотив противостояния континентальной сухопутной Японии и «цивилизации Моря» в лице англосаксонских держав, их колоний и сателлитов.

Первые свои книги К. Хаусхофер посвящает Японии46. Позже он приступает к систематизации геополитических знаний, выступает с лекциями и радиовыступлениями, начинает выпускать журнал «Zeitschift für Geopolitik», работает над атласами и картами, разграничивая территории по базовому геополитическому принципу зон.

Обобщения своих многочисленных работ он публикует в книгах «Фундамент геополитики»47, «Границы в их географическом и политическом значении»48, «Геополитика пан-идей»49 и др. С Хаусхофером тесно сотрудничает плеяда молодых ученых, разрабатывающих отдельные направления бурно развивающейся геополитической науки: Эрих Обст (1886–1981)50, Отто Маулль (1887–1957)51, Фритц Хессе52 (1881–1973), старший сын Карла Хаусхофера Альбрехт Хаусхофер53 (1903–1945), позднее участвовавший в покушении на Гитлера и казненный Гестапо, и др.

В 1920-е годы К. Хаусхофер пересекается с Гитлером и его окружением, а Рудольф Гесс становится его последователем и учеником. Исследователи расходятся в том, насколько большое влияние К. Хаусхофер оказал на Гитлера, но сам факт их сотрудничества весьма негативно повлиял позже на всю геополитику как науку. В любом случае, идеи Хаусхофера относительно «цивилизации Суши» и фактически созданная им континентальная геополитика («геополитика-2») жестко расходились с политической практикой Гитлера — особенно в том, что касалось нападения на СССР. Если Хаусхофер и поддержал войну с Англией, т. к. это вписывалось в идею противостояния континентальных и морских держав и соответствовало, геополитическим взглядам, то нападение на СССР он воспринял негативно. Поразительна та смелость (и наивность), с которой Хаусхофер уже в 1941 году, накануне нападения нацистской Германии на СССР, писал о необходимости континентального блока «Берлин–Москва–Токио» как пути к достижению мирового господства «цивилизации Суши» за счет окончательного поражения англосаксонской «цивилизации Моря»54. В ней он однозначно выступает с позиции евразийства и утверждает: «Евразию невозможно задушить, пока два самых крупных ее народа — немцы и русские — всячески стремятся избежать междоусобного конфликта, подобного Крымской войне или 1914 году: эта аксиома европейской политики»55. К. Хаусхофер прекрасно осознавал значение Heartland’а и, соответственно, неизбежность альянса с Россией, кем бы она ни возглавлялась политически (даже если не очень симпатичными Хаусхоферу большевиками). Для Хаусхофера «Drang nach Osten», вторжение в СССР означали крах Германии, в чем он оказался совершенно прав. Гитлер нарушил «аксиому европейской политики» и вполне закономерно оказался виновником гибели Германии, триумфа «цивилизации Моря» и, в конечном счете, фатально ослабил позиции «цивилизации Суши».

После разгрома Рейха Хаусхофер выступает на Нюрнбергском процессе по делу Рудольфа Гесса, но Гесс, симулируя амнезию, его не узнает. В 1946 году, по официальной версии, Хаусхофер покончил жизнь самоубийством, пережив крах своих надежд на возрождение Германии как оплота «цивилизации Суши» и на триумф той науки, которой он отдал всю свою жизнь. Для него все было потеряно политически, идеологически и даже в научном смысле, а контакты Хаусхофера с нацистами, хотя и довольно отдаленные (Нюрнбергский трибунал не признал за ним никакой вины), совершенно незаслуженно бросили на геополитику тень, от которой этой дисциплине приходится отмываться до сего времени.

«Большое пространство»: фундаментальный концепт геополитики

Основным пунктом геополитики Карла Хаусхофера можно считать развитие теории Ф. Ратцеля о «жизненном пространстве», с расширением этого концепта до формулы «большое простран­ство» — «Grossraum». Для динамично развивающегося народа, считал Хаусхофер вслед за Ратцелем, необходима территориальная экспансия, пределы которой обуславливаются вопросами стратегической безопасности, наличием природных ресурсов, географическим ландшафтом местности, этносоциологической и этнокультурной структурой населения, факторами экономической географии.

Концепция «большого пространства» (Grossraum) лежит в основе всей геополитики как таковой и признается всеми ее школами и направлениями. Различия начинаются там, где мы сталкиваемся с определением структур этого «большого пространства», инстанций контроля над ним, его конкретной конфигурации. Но значение Хаусхофера для геополитической науки состоит в том, что он концептуализировал термин «большое пространство», сделав его ключевым.

История всех народов и государств знает периоды территориального расширения. Это исторический и геополитический закон. В разных исторических контекстах это проходит по-разному и под разными идеологическими, политическими и экономическими предлогами (религиозными, колониальными, торговыми, ресурсными, стратегическими и т. д.). Но все они имеют общую геополитическую структуру, которую и следует изучать. Во имя чего и для чего происходит территориальная экспансия — второстепенно, надо обратить внимание на сам процесс и его постоянное повторение в истории, настаивает Хаусхофер. Поэтому следует вынести это в самостоятельный закон и придать ему автономное значение. Вначале следует изучить сам процесс расширения, динамику зон влияния, методы, которыми это достигается, а затем рассматривать те идеологические и политические формы, которыми это расширение оправдывается.

Этому принципу геополитики Хаусхофера соответствует общий стиль геополитического мышления, который мы легко узнаем как в англосаксонской геополитике (с ее стратегическими проектами увеличения зоны влияния и контроля «цивилизации Моря»), так и у русских «политических географов» (Семенова-Тян-Шанского с его моделью «от моря до моря») и евразийцев (государство-мир).

В других терминах этот закон геополитики можно сформулировать так: всякий живой народ и активное общество тяготеют к безграничной экспансии, установление пределов которой в связи с внешними и внутренними причинами составляет сущность мировой истории. Расширение, экспансия, конституирование «большого пространства» (Grossraum) не имеет внешней цели. Экспансия осуществляется не для чего-то, но сама по себе, как выражение жизненного импульса, и лишь постфактум для ее оправдания подыскиваются рациональные предлоги. В этом состоит «простран­ственный смысл» как таковой: пространство стремится быть объединенным, интегрированным, независимо от того, во имя чего и под каким предлогом оно объединяется. Этнос, общество, политическое образование, уловившие это «пространственное послание», в дальнейшем становятся великими державами, империями, мировыми могуществами.

Все остальные принципы геополитики Хаусхофера вытекают из этой фундаментальной, трудной для выражения, но принципиальной для геополитики как науки идеи.

Континентализм, автаркия, подвижные границы

Из главного закона «большого пространства» вытекают остальные моменты геополитической теории К. Хаусхофера. Он полностью принимает дуализм Х. Маккиндера «Суша / Море» (то есть основную топику геополитики) и однозначно встает на сторону Суши. Тем самым он конкретизирует, какое «большое пространство» он считает «своим» и от имени чего он выступает. Его взгляд на мир есть взгляд континентальный, взгляд со стороны Суши, то, что Маккиндер назвал «Landsmans point of view». Исходя из этого прин­ципа, строится вся геополитическая система Карла Хаусхофера, которую можно с некоторой долей приближения отнести (в нашей классификации) к геополитике-2.

К. Хаусхофер считает, что главная задача Европы как континентального образования заключается в том, чтобы обрушить мировое влияние англосаксов, в том числе и через освобождение колоний, и выстроить совершенно новую конфигурацию, основанную на принципиально ином, нежели сложившийся в XVIII–XX вв. в Европе и мире, балансе сил. В этом смысле Хаусхофер выступает в поддержку деколонизации стран Третьего мира и участвует во многих международных мероприятиях, проходящих в этом русле.

К. Хаусхофер считает своим «большим пространством» континентальную Европу, к геополитической интеграции которой он призывает. В центре этой интеграции он видит Германию, а вокруг нее — по модели «Срединной Европы» Ф. Науманна — должны выстроиться вначале соседние с Германией, а затем и все остальные страны. Интеграция должна носить континентально-сухопутный характер и сопровождаться борьбой.

Хаусхофер развивает, обосновывает и возводит в статус теории «европейский континентализм» как симметричный ответ англосаксонскому взгляду на Европу со стороны моря и «цивилизации Моря». Важнейший элемент континентализма Хаусхофера заключается в идее «автаркии», которая в общих чертах повторяет идеи Фридриха Листа. П. Савицкий называл тот же самый принцип (в рамках евразийской экономической географии) «самодовлением». «Автаркия» предполагает экономическую самодостаточность региона в отношении природных ресурсов, хозяйственного потенциала, системы транспортного сообщения, наличия индустриальных центров и социальной инфраструктуры. Малое государство заведомо не может обеспечить себе «автаркию» и, следовательно, становится зависимым от внешних сил. Экономическая зависимость быстро переходит в культурную, политическую и т. д., и суверенитет государства сокращается. Поэтому един­ственный путь достичь реального суверенитета — построить «большое экономиче­ское пространство». Так экономическая теория Ф. Листа (которую некоторые называли «экономическим национализмом» и на основании которой Германия смогла не только объединиться, но и заключить «таможенный союз» с Пруссией и Австрией) была расширена Хаусхофером до границ континента. Поэтому Хаусхофера можно считать одним из родоначальников Единой Европы и Европейского Союза. Именно он обрисовал основные стратегические принципы интеграции континентальной Европы.

Основные теоретические предпосылки Хаусхофера приводят его к идее принципиальной изменяемости границ56. Это не просто констатация исторического факта, что границы между государст­вами и народами постоянно меняют свою форму, но и проявление идеи того, что пространство является живым (Lebensraum) и как живое существо постоянно меняет свое местоположение — растет, сужается, перемещается, ворочается и т. д. Границы не могут быть установленными раз и навсегда, строго «нерушимыми», какими стремится их представить буржуазно-либеральное международное право. Если государственный организм слабеет, ничто не может удержать внутренние и внешние силы от того, чтобы не воспользоваться этой слабостью и не попытаться установить над частью территорий альтернативный контроль. Это может происходить через войны или постепенным мирным, договорным путем, через процесс сецессии. В определенных случаях спорные территории оказываются самостоятельными образованиями, контроль над которыми принадлежит сразу нескольким силам.

С этим надо не бороться, но признавать как закон жизни, как выражение всей структуры геполитических и геостратегических закономерностей. На этом основании все существующие границы должны рассматриваться как нечто «временное» и «переходное», а настоящими границами являются те геополитические линии, точнее, полосы, которые соответствуют естественным, цивилизационным, культурным и стратегическим параметрам. А эти параметры и их определение, в свою очередь, зависят от того, с какой стороны мы на эти границы смотрим. То, что «справедливо» для «цивилизации Суши», будет ущемлять «цивилизацию Моря», и наоборот. Нет таких решений в вопросах границ, которые могли бы удовлетворить всех. Поэтому надо жестко настаивать на «своем»: континентальные силы («сухопутное могущество», теллурократия) должны требовать установления таких границ, которые соответствовали бы их собственным интересам, независимо от того, что будут возражать представители «морских сил» (талассократии). По факту все могущественные державы ведут себя именно так, но новизна подхода Хаусхофера состоит, во-первых, в том, что он открыто и внятно заявляет о том, что остальные скрывают, а во-вторых, предлагает обсуждать существующие и желательные границы с позиций интересов континента и последовательно идти к их установлению на основе консенсуса между собой сухопутных держав.

Пан-идеи и континентальный блок

Важнейшей составляющей геополитики Карла Хаусхофера была концепция «пан-идей». Она представляла собой конкретизацию общих геополитических принципов — принципа «большого пространства», консолидации сухопутных держав и обеспечения автаркии. По сути, пан-идеи выражали собой карту мира, которая была бы желательна для «людей Суши» как фундаментальный нормативный проект, альтернативный англосаксонскому видению «морского могущества» и его стратегии удушения Евразии через контроль над береговыми зонами.

Хаусхофер исходит в построении своей карты из замечания, что интеграционные процессы более бесконфликтно идут по оси меридианов, нежели по оси параллелей. Поэтому северным пространствам естественно устанавливать контроль над южными, как правило, менее развитыми пространствами. Этот процесс может пройти относительно бесконфликтно. Однако когда держава пытается расшириться за счет восточных или западных соседей, это обычно вызывает кровопролитные войны, обессиливающие обе стороны. Поэтому, заключает Хаусхофер, мир должен быть интегрирован в «большие пространства» по оси Север–Юг, а не по оси Восток–Запад. Эту идею он емко выразил в небольшом, но чрезвычайно важном тексте «Геополитическая динамика меридианов и параллелей»57. Отсюда Хаусхофер выводит четырехполюсную модель мирового устройства, которая является базовой концептуальной и нормативной картой для всей геополитики-2, геополитики, видимой со стороны «цивилизации Суши». 

Модель четрехполюсного мира, состоящего из реализации в пространстве четырех пан-идей, описана Хаусхофером в отдельной работе «Пан-идеи»58. В ней он предлагает следующую картину. Планета, приемлемая для континенталистов, должна быть организована как четыре меридиональные зоны — Пан-Америка, Евро-Африка, Пан-Евразия и Пан-Пацифик (Тихий Океан). Эти четыре зоны представляют собой четыре мощных центра силы на Севере и зависящие от них южные территории.

Во главе Пан-Америки стоят США, которые возвращаются в геополитические рамки доктрины Монро, выражающейся в формуле «Америка для американцев», но отказываются от «вильсонианства» и американского морского империализма под видом «распространения в мире демократии и свободы».

Евро-Африка представляет собой зависимую от Пан-Европы южную зону, включающую в себя арабский мир и транссахарскую Африку. В свою очередь, Пан-Европа означает Европу, объединенную в единое политическое целое (предполагается, что под эгидой Германии). Таким образом, Средиземное море становится «внутренним озером для европейцев». Но как американцам в такой модели мира будет отказан доступ к Востоку и Западу, так и Евро-Африка не станет вмешиваться в то, что происходит на американских континентах.

Пан-Евразия интегрируется под эгидой России, которая более динамична и активна, чем ее южные соседи. И снова — только еще в большем масштабе — Хаусхофер точно воспроизводит евразий­ские идеи и чаяния континентальной интеграции. По Хаусхоферу, русские получают свободу на Юге, но, в свою очередь, отказываются от вмешательства в дела Европы, Ближнего Востока и Африки.

И, наконец, Пан-Пацифик представляет собой зону японской доминации, которая демаркирует геополитические границы с США на Востоке и с Россией на Западе (если смотреть из Японии) и устанавливает там «Новый Тихоокеанский Порядок». 

Все четыре пан-идеи реализуются в интересах континентального начала, т. к. во главе четырех зон стоят континентальные державы: в отношении континентальной Европы, России и Японии это очевидно. США же придется открыть свое «сухопутное» измерение и стать континентальными, если они хотят вписаться в предполагаемую картину мира, а если они этого не захотят, то все остальные страны должны их заставить. Для этой цели и служит «континентальный блок» Берлин–Москва–Токио59.

Судьба Англии в этой картине мира незавидна: ей либо предлагается осознать себя частью континентальной Европы, либо это произойдет помимо ее воли и желания.

Подводя итог обзору теорий К. Хаусхофера, можно сказать, что ему удалось разработать непротиворечивую, последовательную и стройную модель геополитики Суши. Однако его личная трагедия и трагедия Европы состояла в том, что, даже находясь в определенной близости от нацистского руководства, ему не удалось убедить вождей Рейха в необходимости строить внешнюю политику не на случайных и обрывочных размышлениях, страстях, фобиях и эмоциях, но на научной геополитической основе.

Преступления нацизма и даже его крах были прямым следствием отклонения политики Гитлера от рекомендаций немецких геополитиков. Они настаивали на континентальном блоке с СССР (прецедентом чему был пакт «Риббентропа–Молотова»), но Гитлер пошел на СССР войной. Геополитики настаивали на привлечении всех европейских народов к созданию Единой Европы, но Гитлер практиковал расизм и объявлял только немцев «арийцами», а всех остальных признавал людьми «второго сорта». Геополитики призывали учитывать живое качество пространства, выражающееся через культуру населющих его этносов. Гитлер же практиковал жесткую колониальную политику в духе англосаксонского империализма. Немецкая геополитическая школа была евразийской, Гитлер же своей «восточной политикой» вписался в атлантистский сценарий.

Мы имеем все основания утверждать, что именно невнимание Гитлера и главарей Третьего Рейха к геополитике стало одной из важнейших причин преступлений, кровавых агрессий и в конце концов плачевного краха выстроенного ими и, как оказалось, эфемерного, а отнюдь не «тысячелетнего» Рейха.

Сегодня большинство текстов официальных идеологов Третьего Рейха кажутся напыщенными, фальшивыми и малоосмысленными. Но идеи немецкой геополитической школы Хаусхофера, напротив, сохраняют абсолютную теоретическую, научную и практическую ценность60.

Карл Шмитт: философия геополитики

Абсолютно фундаментальной фигурой в геополитике как науке является немецкий философ, социолог, политолог и юрист Карл Шмитт (1888–1985). Область интересов Шмитта огромна, и сегодня его наследие постепенно становится известным и в России, и, по мнению некоторых политологов, начинает оказывать на политическую элиту определенное влияние61.

Идейное формирование К. Шмитта проходило в той же атмосфере идей «органицистской социологии», что и у Ф. Ратцеля, Р. Челлена, Ф. Тенниса и К. Хаусхофера.

На Нюрнбергском процессе была сделана попытка причислить Шмитта к «военным преступникам» на основании его сотрудниче­ства с режимом Гитлера. В частности, ему инкриминировалось «теоретическое обоснование легитимности военной агрессии». После детального знакомства судьи с сутью дела обвинение было снято. Его случай был схож с историей других представителей движения «Консервативной Революции»62 — таких, как Э.и Г. Юнгеры, Э. фон Заламон, М. Хайдеггер. Нацисты использовали их идеи в прагматиче­ских целях, но грубо извратили их смысл и воплотили в преступной практике, так что «консервативные революционеры» оказались в сложной ситуации: частично их желания сбылись, но в настолько искаженной форме, что они были вынуждены либо уйти во внутреннюю эмиграцию, либо встать на путь прямой борьбы с нацизмом (Э. Никиш, Т. Манн, Ф. Хильшер, Х. Шульце-Бойзен и т. д.63). Тем не менее, как и другие «консервативные революционеры», К. Шмитт надолго после Второй мировой войны стал персоной «нон-грата» в мировом научном сообществе, и к его трудам некоторое время относились с подозрением. Только в 1970-е годы благодаря колоссальному влиянию на юридическую мысль некоторых «левых» политкорректных авторов Франции, Италии и США, использовавших идеи К. Шмитта, его труды стали постепенно открываться заново и сегодня заслуженно считаются вершиной европейской и мировой политической, социологической и юридический мысли.

Три номоса Земли

Мы сосредоточим внимание на том, что имеет в трудах К. Шмитта прямое отношение к геополитике.

Тема «политического пространства» в его творчестве всегда занимала центральное место. Его важнейшие произведения «Номос Земли»64, «Земля и море»65 и др. посвящены именно этой теме. Но пространство и его политиче­ская организация играют значительную роль и в других его трудах, таких как «Политическая теология»66, «Понятие политического»67 и т. д.


Совершенно в духе геополитического подхода Карл Шмитт утверждал изначальную связь политической структуры с простран­ством. Не только государство, но вся социальная реальность и система права имеют своим истоком качественное пространство. Для описания той инстанции, которая предшествует политической системе и еще в полной мере хранит на себе отпечаток пространственных представлений, К. Шмитт предложил концепцию «номоса»68.

Греческое слово «νομος», «νεµειν», как и немецкое «nehmen», с которым оно родственно по общей индоевропейской основе, означало первоначально «нечто взятое, оформленное, упорядоченное, организованное» и прилагалось именно к пространству. Это понятие близко к понятиям «рельефа», «пространственного смысла» (Raumsinn) у Ф. Ратцеля, «месторазвития» у русских евразийцев (П. Савицкий) или «хороса» (в «хорографии» А. Геттнера). Отношение к неподвижно расположенным на земле предметам — как природным (лес, холм, река, море, гора, степь и т. д.), так и культурным (жилище, пашня, скотный двор, лодка, орудия труда, капища и т. д.) — лежит в основе базовых представлений о социальной, политической и правовой организации. Но вместе с тем сама эта социальная, политическая и правовая организация, даже оторвавшись от конкретики первичного пространственного восприятия и достигнув уровня абстракции, снова возвращается к своему истоку, к земле, и проявляет себя через искусственную организацию этого пространства, прошедшего сквозь инстанцию сознания (культуры, духа, политики). «Номос» сводится к осуществлению трех фундаментальных процедур: «брать», «делить» и «использовать».

Шмитт намечает три «номоса Земли», которые отражают разные стадии организации — «взятия», «раздела» и «использования» — пространства. Первый номос существовал в Древности и в Средневековье. Он отличался тем, что состоял из нескольких отдель­ных цивилизаций, которые находились на удалении друг от друга, были окружены промежуточной ничейной зоной, за которую соперничали, сталкиваясь друг с другом и рассматривая эту землю в качестве защиты. Мир был открытым, и каждая из крупных цивилизаций считала себя его центром.

«Второй номос» возник 500 лет назад, когда мир был полностью освоен, и каждая точка земного пространства кому-то принадлежала, кем-то осваивалась, обносилась границей и использовалась. Это время государств-наций и колониальных завоеваний.

Шмитт тщательно рассматривает изменение структуры общества, права, политики при переходе от первого «номоса» ко «второму», видя в этом фундаментальный сдвиг в самой основе человеческого бытия.

После Второй мировой войны сложились два блока, которые поделили Землю между собой на новой основе. Их конфронтация породила новый «третий номос Земли». Его Шмитт разбирает в более поздних работах69. Конфронтационная природа «нового номоса» должна разрешиться в какой-то окончательной форме: либо «западный блок» победит советский, либо наоборот. Для Шмитта этот вопрос оставался открытым.

Но важно, что «третий номос Земли» мыслится Шмиттом в строго геополитических категориях. Для него «западный блок» под эгидой англосаксов (США, Англии) — это «цивилизация Моря» в чистом виде, а «восточный блок» представлет собой Heartland и «сухопутное могущество». Поэтому «третий номос Земли» — это кульминация борьбы «Земли» и «Моря» как двух форм организации пространства.

Земля и Море: Бегемот и Левиафан


В 1942 году Карл Шмитт выпустил важнейший труд «Земля и Море»70. Вместе с более поздним текстом «Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Суши и Моря»71 он может считаться поворотным моментом в истории геополитики как науки.

Противостояние Суши и Моря у Шмитта осмысливается как глубинное различие в самых корнях человеческого духа, в его первичных движениях, которые предопределяют культуру, политику, общество, историю и мышление. Суша и Море Х. Маккиндера и К. Хаусхофера берутся К. Шмиттом как два «абсолютных концепта», антагонистических друг другу, несовместимых друг с другом, принципиально по-разному понимающих природу «номоса», а значит, по-разному понимающих природу права, интереса, ценности, этики, политики, антропологии и т. д.

Для того чтобы подчеркнуть фундаментальность этих понятий, Шмитт подбирает к ним библейские синонимы, используя применительно к «силам Суши» (теллурократии) имя сухопутного библейского чудовища «Бегемота», а к «силам Моря» (талассократии) — имя морского зверя «Левиафана»72, о которых идет речь в книге Иова73.

«Суша», «Земля» предопределяет собой такой «порядок», такую «парадигму», в которой отражаются принципы неподвижности и фиксированности. Эта связь с неподвижным рельефом, простран­ство которого легко поддается структурализации (фиксированность границ, постоянство коммуникационных путей, неизменность географических и климатических особенностей), архетипический консерватизм в социальной, культурной, религиозной, экономической и технической сферах. Суша и ее порядок, ее цивилизационные устои преобладают в истории человечества, покрывая собой «первый номос Земли» или то, что принято называть «традиционным обществом».

В период однозначной доминации Суши Море представлено периферийными явлениями, угрозой, риском и опасностью. Некоторые этносы занимаются мореплаванием, но остаются привязанными к берегу и Суше, не посягают на ее законы и структуры. Древние культуры относятся к Морю настороженно: так, древние египтяне считали соленое Море обителью «темного бога Сета», убийцы Осириса, тогда как пресные воды, дающие жизнь, мыслились как нечто «благое» и «светлое». Реки текут по Суше, подчиняются ее законам и поэтому приносят влагу, орошение, урожай и питье. Там, где стихия Суши заканчивается, наступает область смерти — соленую воду невозможно пить, а почва от нее только иссыхает. Поэтому-то в античной географии считалось, что на крайней точке Средиземного моря, у выхода в Океан, на Гибралтарском проливе стоят Геркулесовы столпы, на которых, по преданию, написано «Nec plus ultra» («Дальше нельзя»), что подразумевает, что здесь кончается территория, подконтрольная Суше, и начинается опасная нечеловеческая стихия «темных сил».

Лишь с открытием Мирового Океана в конце XVI века ситуация меняется радикальным образом. Человечество (и в первую очередь, остров Англия) начинает привыкать к «морскому существованию» и осознавать себя Островом посреди вод, мыслить себя не Домом, но Кораблем74. «Дом — это покой. Корабль — движение. Поэтому Корабль обладает иной средой и иным горизонтом75».

Но водное пространство резко отлично от сухопутного. Оно непостоянно, враждебно, отчуждено, подвержено постоянному изменению. В нем не фиксированы пути, не очевидны различия ориентаций. «Номос» Моря влечет за собой глобальную трансформацию сознания. Социальные, юридические и этические нормативы становятся «текучими». Рождается совершенно новая цивилизация. Шмитт считает, что Новое время и технический рывок, открывший эру индустриализации, обязаны своим существованием именно геополитическому феномену перехода человечества к 
«номосу» Моря76. Шмитт противопоставляет «технику» и «общество», вслед за О. Шпенглером (также участником движения «Консервативная Революция) разделяя «цивилизацию» и «культуру»: «(…) культура относится к Морю, а цивилизация к Суше. Морское мировоззрение ориентировано техноморфно, тогда как сухопутное — социоморфно»77.

Открывшийся период «второго номоса Земли» стал эпохой противостояния «традиции» и «современности», «вечного» и «нового», т. е. Суши и Моря, Бегемота и Левиафана. Но выразилось на первых этапах это в соперничестве между собой национальных государств. Лишь постепенно, по мере приближения истории к «номосу» «холодной войны», глубинная природа пространственной диалектики истории становилась все более прозрачной и очевидной. Противостояние Востока и Запада после 1947 года, выраженное через идеологическую оппозицию марксизма и либерализма, приоткрыло завесу тайны над истинной логикой титанической борьбы, которую вели между собой в менее явной форме библейские чудовища: сухопутный Бегемот и морской Левиафан.

Именно такое понимание Суши и Моря, которыми оперирует геополитика, позволяют отнести эту науку в разряд чисто социологических дисциплин. Шмитт придает базовой дуальности геополитической топики глубинное философское, онтологическое, историческое, социологическое измерение, которое интуитивно проглядывает у большинства геополитиков, представителей «антропогеографии» и «политической географии», но чаще всего так и не раскрывается или остается в зачаточной форме.

Учет теории Карла Шмитта о Суше и Море делает геополитику по-настоящему фундаментальной дисциплиной, без знания которой трудно обойтись современным политологам, историкам, философам, культурологам и особенно социологам.

Доктрина Монро, теория «империи» (das Reich) и «порядок больших пространств»

В работе 1939 года «Порядок большого пространства в правах народов и запрет на интервенцию пространственно чуждых сил. Введение в понятие «das Reich» в правах народов»78 Карл Шмитт излагает правовое, философское и социологическое толкование понятия «большое пространство», концептуализированное К. Хаусхофером. Изложение теории «большого простран­ства» Шмитт начинает с «доктрины Монро», сформулированной в 1823 году президентом США Джеймсом Монро и ставшей лозунгом американ­ской внешней политики на два столетия. Смысл «доктрины Монро» сводится к утверждению, что политика американского континента должна определяться интересами самих американских государств.

Изменение смысла «доктрины Монро» Шмитт отмечает уже в XIX веке, когда США начинают использовать ее как прикрытие для колониальной политики в пределах континента. Гораздо более важный сдвиг в доктрине происходит в начале XX века, когда президенты США Т. Рузвельт и особенно В. Вильсон предлагают толковать «доктрину Монро» в отрыве от историче­ских и географиче­ских реалий и обосновывать с ее помощью необходимость участия США в мировых проблемах для «укрепления демократии, прав и свобод». Здесь «доктрина Монро» явно выходит за границы Америки и превращается в универсалистскую, планетарную теорию, обосновывающую новый тип колониализма: не европейский (открытый, прямолинейный и циничный), а американский (прикрытый цивилизаторской и идеологической функцией распространения либеральной демократии).

В такой универсалистско-гегемонистской и идеологизированной форме «доктрину Монро» попытались применить к своей мировой империи и англичане, утвердив в качестве международного принципа необходимость английского контроля над проливами в мировом масштабе, поскольку от этого напрямую зависит безопасность (экономическая и, значит, политическая и военная) Англии.

После победы над Германией в Первой мировой войне и революции в России под диктовку Англии и США была предпринята попытка выстроить систему международного права (Лига Наций). Эта система получила название «Версальской». В ней в качестве субъекта суверенитета выступили страны Антанты (прежде всего, Англия, Франция, США), и пространство, контролируемое ими по обе стороны Атлантического океана, было взято в ка­честве коллективного центра. Весь остальной мир рассматривался как пе­ри­ферия, откуда могли проистекать угрозы и которой нельзя было позволять обрести могущество, сопоставимое с центром. Лига Наций под эгидой Англии, Франции и США призвана была быть для всего мира тем, чем были США для американского материка — гарантом безопасности.

Так «доктрина Монро» оторвалась от конкретного «большого простран­ства» и стала основой планетарной универсалистской модели миропорядка. Вместе с тем она утратила свою защитную функ­цию и из инструмента борьбы с колониализмом превратилась в колониализм нового идеологического «либерал-демократического» типа. 

К. Шмитт считал, что «большое пространство», аналогичное «Доктрине Монро» в изначальной трактовке, является не просто аналитическим конструктом, но источником конкретных политических и стратегических шагов, которые постепенно вылились в область международного права. То есть правовые стороны установленного миропорядка, по Шмитту, вырастают из пространства, а, значит, именно геополитика является в конечном счете тем, что создает право, учреждает его, вписывая каждую конкретную политическую ситуацию в пространственный контекст. Отсюда можно заключить, что правовые и политические формы напрямую связаны с географическими и геостратегическими факторами, и поэтому понятие «большое простран­ство» можно рассматривать как протоправовую категорию, имеющую все основания в какой-то момент оформиться в полноценную правовую норму. Чем было провозглашение Монро его доктрины с юридической точки зрения? Законом? Декретом? Воззванием? Нет. Оно не имело вообще никакого юридического смысла. Но ее реализация и эволюция ее толкования создали радикально новые правовые модели, касающиеся всего человечества, всего номоса Земли, изменили этот номос. 

Поэтому, заключает Шмитт, аналогично следует поступить народам Европы и Евразии, провозгласив императив «больших пространств», обосновав и утвердив «порядок больших пространств» как выражение исторического сознания и политической воли. Именно так Шмитт трактует понятие «империи» или его германский эквивалент «das Reich». Это не образ из прошлого, но социологический и геополитический концепт, отражающий «права народов» на организацию «большого пространства» в оборонительных стратегических целях. Такая империя мыслится как «народная империя» или «народный Reich», противостоящий универсализму и империализму, с какой бы стороны он ни исходил.

Эти идеи Шмитта вместе с похожими идеями Хаусхофера в настоящее время легли в основу Евросоюза, который представляет собой не что иное как «большое пространство» с тем же неопределенным статусом и с той же геополитической перспективой, что и доктрина Монро на первых стадиях ее исторического — оборонительного — воплощения.

Подводя итог обзору немецкой геополитической школы Хаусхофера и идеям Шмитта, можно сказать, что здесь мы имеем дело с фундаментальной составляющей геополитического знания, без которой оно утратило бы свой смысл. И кроме того, становятся очевидными причины, по которым школа Карла Хаусхофера подвергалась и продолжает подвергаться критике со стороны геополитиков англосаксонской атлантистской школы: они критикуют немецкую геополитику как стратегию противника, разрабатывавшего план борьбы и сопротивления их собственной цивилизации. Часто встречающаяся критика «империализма» Хаусхофера и Шмитта не должна нас вводить в заблуждение: представители одного типа империализма (удавшегося, временно победившего), империализма Моря, очерняют представителей другого империализма (оборонного, проигравшего), империализма Суши. Левиафан кусает Бегемота, чтобы Бегемот не смог куснуть Левиафана. В сфере теоретической науки продолжается «великая война континентов».

Исход Второй мировой войны положил конец геополитиче­ской миссии Германии. В наше время об этом никто не осмеливается не то чтобы говорить, но и думать. В самой Германии геополитика запрещена не меньше, чем в СССР. Современная Германия — часть атлантического Запада, находящаяся под жестким контролем «цивилизации Моря». Поэтому значение геополитики-2, созданной в значительной степени немцами, для самих немцев сегодня относительно невелико; у них одна задача — оправдаться и забыть об ужасах нацизма. Им не до геополитики. Но геополитика-2 отнюдь не утратила принципиального структурного значения для других субъектов мировой политики — в первую очередь, для России, для Объединенной Европы, для Китая, для тех стран и народов, которые хотят построить мировой порядок, альтернативный существующему, где полностью и во всех областях доминирует «цивилизация Моря». Очень многих сегодня не устраивает тот «номос Земли», который сложился в настоящее время. И для них идеи немецкой геополитической школы открывают свое значение и свою релевантность с каждым днем все более и более.

Библиография

Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. Серия «Памятники историче­ской мысли». М.: Наука, 1977.

Дранг нах Остен и народы Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы 1871–1918 гг. М.: Наука, 1977.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2009.

Зомбарт В. Буржуа. М., 1994.

Кильдюшов О. Карл Шмитт как теоретик (пост) путинской России // Политиче­ский класс. 2010. № 1.Январь.

Кремлев С. Россия и Германия: стравить!: От Версаля Вильгельма к Версалю Вильсона. Новый взгляд на старую войну. М.: ACT: Астрель, 2003.

Крестовый поход на Россию. М.: Яуза, 2005.

Меллер ван ден Брук А., Васильченко А.В. Миф о вечной империи и Третий Рейх. М.: Вече, 2009.

Молодяков В.Э. Россия и Германия: дух Рапалло (1919–1932). М., 2009.

Ратцель Ф. Народоведение. В 2 т. М.: Типография Товарищества «Просвещение», 1903.

Хаусхофер К. О геополитике. М.: Мысль, 2001.

Шмитт К. Нoмoс Земли. СПб.: Владимир Даль, 2008.

Шмитт К. Новый номос Земли // Элементы. 1993. № 3.

Haushofer A. Allgenaeine politische Geigraphie und Geopolitik (1944 unveroffentlicht). Heidelberg, 1951.

Haushofer K. Bausteine zur Geopolitik. Heidelberg: K. Vowickel, 1924.

Haushofer K. Das Reich: Grossdeutches Werden im Abendland. Berlin: Karl Habel Verlagsbuchhandlung, 1943.

Haushofer K. Der Kontinentalblock. München: Eher, 1941.

Haushofer K. Geopolitik der Pan-Ideen. Berlin: Zentral-Verlag, 1931.

Haushofer K. Grenzen in ihrer geographischen und politischen bedeutung. Heidelberg: K. Vowinckel, 1939.

Haushofer K. Weltmeere und Weltmachte. Berlin: Zeitgeschichte Verlag, 1941.

Lacoste Y. Dictionnaire geopoliqiue. Paris: Flammarion, 1986.

Lohausen H.J. von. Denken in Kontinenten. Berg am See: Kurt Vowinckel Verlag, 1978.

Maull O. Das Wesen der Geopolitik. Leipzig: B.G. Taubner, 1941.

Ratzel F. Völkerkunde. Berlin, 1885.

Глава 4

РУССКАЯ ШКОЛА ГЕОПОЛИТИКИ

Славянофилы как мыслители «цивилизации Суши»

В русской политической мысли фактору пространственного устройства России особенное внимание уделяли философы-славянофилы (И.В. Киреевский, А.С. Хомяков, братья К.С. и А.С. Аксаковы, Ю.Ф. Самарин и другие). Они первыми четко сформулировали тезисы о России как о самостоятельной цивилизации, отличающейся от Европы по основным культурным, религиозным, духовным и социальным параметрам. Славянофилы описали евразийское пространство (Heartland) в культурных и социологических терминах, составив свод отличительных черт русского общества. Но описали они эти черты не столько в терминах «политической географии», сколько в формулах культуры, религии и социального устройства русского общества, суть которого, по мнению славянофилов, состояла в сохранении общинных начал в русском народе, отсут­ствии индивидуализма и политизации.

Славянофилам противостояли западники (П.Я. ЧаадаевТ.Н. Гранов­скийВ.Г. БелинскийА.И. ГерценН.П. ОгаревК.Д. Кавелин и другие), отказывавшие России в самобытности и считавшие западный путь развития единственно возможным и универсальным. Если применить к этим двум направлениям русской общественно-политической мысли геополитические критерии, можно сказать, что славянофилы выступали с позиции цивилизации Суши, а западники — с позиции Моря.

Еще ближе к геополитике подошли поздние славянофилы — К. Леонтьев (1831–1891) и Н.Я. Данилевский (1822–1885).

Константин Леонтьев считал, что главной особенностью русской истории является ее византизм79, т. е. следование в русле византийской православно-имперской традиции, что резко отличает русскую историю от истории других славянских народов. Леонтьев развивал учение о типах исторического развития, выделив среди них: 1) «первичную простоту», 2) «цветущую сложность», 3) «всесмешение» («разлитие»). Он считал, что Россия находится на заключительной фазе второго этапа и ее надо «подморозить», чтобы не допустить всесмешения. Государство должно быть твердым «до суровости», а люди «лично добры друг к другу».

Николай Данилевский80 впервые предложил рассматривать всемирную историю через анализ нескольких «культурно-историче­ских типов», под которыми он понимал нечто аналогичное понятию «цивилизации». В отличие от западноевропейских мыслителей, которые отождествляли собственную цивилизацию с единственно возможной, а все остальные относили к разряду «варварства», Данилевский предложил воспринимать западноевропейскую цивилизацию как одну из цивилизаций, как «романо-германский» культурно-исторический тип. При этом Данилевский выделил ряд других самобытных и вполне законченных культурно-исторических типов, которые основывались на совершенно иных началах, но обладали всеми признаками длительных и устойчивых цивилизаций. Они существовали в течение долгих веков и сохраняли свою идентичность, переживая государства и различные идеологические оформления, эпохи религиозных революций и смену ценностных систем.

Данилевский выделял 10 полноценных культурно-исторических типов (цивилизаций): 1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилонско-финикийский, халдейский, или древнесемитический, 4) индийский, 5) иран­ский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) ново-семитический, или аравийский, 10) германо-­романский, или европейский.

Он считал, что в XIX–XX веках формируется новый, одиннадцатый культурно-исторический тип — русско-славянский, имеющий все основные признаки цивилизации.

Н. Данилевский полагал, что цивилизации проходят этапы становления — взросления и старения, подобно живым существам. Романо-герман­ская цивилизация, по его мнению, находится в стадии дряхления и упадка, а русско-славянский мир, напротив, только входит в силу.

Цивилизационный анализ К. Леонтьева и Н. Данилевского вплотную подходил к практике геополитического районирования Земли, при которой можно было выделить отдельные регионы, находящиеся в разных стадиях развития. Западные геополитики осуществляют это чаще всего со стратегическими целями и четкими практическими задачами, тогда как русские позд­ние славянофилы делали акцент на культурных особенностях. Тем не менее, поскольку геополитика включает в свой анализ культурный потенциал и вопросы социальной идентичности, труды славянофилов могут рассматриваться как предварительный этап в становлении континентальной, сухопутной геополитической традиции Heartland'а.

К поздним славянофилам примыкал известный русский этнолог и географ Владимир Иванович Ламанский (18331914), который занимался тщательным изучением ареала греко-славянской культуры, подчеркивая ее отличие от романо-германского (западноевропей­ского) типа81. Метод В.И. Ламанского в основных параметрах воспроизводит «антропогеографический» подход Фридриха Ратцеля и поэтому может быть отнесен к области «политической географии»82.

Ламанский в своей книге «Три мира Азийско-Европейского материка»83 делил пространство Евразии на три части: романо-германский мир, азиат­ский мир и греко-славянский мир. Романо-германский соответствовал Западной Европе. Азиатский — странам Востока за пределами России. А греко-славянский он называл «средним миром», предвосхищая тем самым концепцию евразийства.

В.П. Семенов-Тян-Шанский: Россия от моря до моря

Напрямую и последовательно обращается к «политической географии» и «антропогеографии» Ф. Ратцеля другой этнолог и географ, сын русского географа, путешественника и демографа П.П. Семенова-Тян-Шанского, Вениамин Петрович Семенов-Тян-Шанский (18701942), работу которого «О могущественном территориальном владении применительно к России»84 можно рассматривать как одно из первых полноценных геополитических произведений в России.

В этой работе В.П. Семенов-Тян-Шанский предлагает собст­венную гипотезу геополитической структуры мира. Согласно его теории, цивилизации образуются вокруг трех мировых морей — Средиземного вместе с Черным, Китайского (Южного и Восточного) вместе с Японским и Желтым, и, наконец, Карибского бассейна, включая Мексиканский залив85. От этих зон культура (в духе теории «культурных кругов») распространяется в разные стороны.

Далее Семенов-Тян-Шанский переходит к теме «могущества». С его точки зрения, господство над всеми прилегающими территориями получает тот народ, которому удается установить политиче­ский контроль над всей береговой зоной, прилегающей к одному из трех «мировых морей».

Исторически в ходе завоевания контроля над морями сложились три специфические формы «могущественного владения», соответствующие структуре морских берегов. «На Европейском Средиземном море выработалась кольцеобразная система.86» Вторая модель связана с колониальным периодом истории Западной Европы, когда «могущественное владение» было установлено «над разбросанными по морям и океанам отдельными островами и кусками материков, связанными периодическими рейсами кораблей, военных и коммерческих»87. Такую модель Семенов-Тян-Шанский называет «клочкообразной».

Третьей моделью Семенов-Тянь-Шанский считает систему «от моря и до моря», что соответствует в классической геополитике как раз «континентальному типу» или «сухопутному могуществу». Россия представляет собой именно такое политически организованное пространство, и именно в таком качестве ей предстоит вступить в конфликт с остальными мировыми силами (в первую очередь, с Европой), которые бьются за контроль над морями по двум другими моделям — «кольцеобразной» и «клочкообразной».

Концепт «от моря до моря» представляет собой решающий шаг к становлению русской геополитической теории. И если бы не события 1917 года и внедрение большевиками тоталитарной маркси­сткой идеологии, из этого труда Семенова-Тян-Шанского наверняка развилась бы полноценная школа русской «политической географии» и «геополитики».

Семенов-Тян-Шанский конкретизирует исторически, как Россия, растянутая по параллели, осуществляла свою «морскую политику», обеспечивая себе тем самым роль в мировой истории и статус «великой державы». Этой цели служили «культурно-экономические колонизационные базы».

«В России, есть, так сказать, культурно-экономические колонизационные базы в числе нескольких. Эти очаги, посылая свои лучи во все стороны, поддерживают настоящим образом прочность государственной территории и способствуют более равномерному ее заселению и культурно-экономическому развитию. Если мы взглянем на Европейскую Россию, то заметим на ее пространстве четыре таких русских базы, возникших в разные времена. Первая база — Галицкая и Киево-Черниговская земля, вторая — Новгородско-Петроградская земля, третья — Московская и четвертая — Средневолжская. Галицкая и Киево-Черниговская и Новгородско-Петроградская базы как обращенные к западным врагам приходили на продолжительное время в полный упадок, но затем снова возрождались, как феникс, из пепла. Московские же и Средневолжские земли как занимавшие внутреннее географическое положение, росли почти непрерывно, без длительных периодов упадка. Только благодаря этим четырем базам, давшим возможность русским твердо укрепиться до самых берегов четырех морей, Европейская Россия и представляет ту культурно-экономическую массу, которая позволила ей стать в ряды великих держав мира»88.

Семенов-Тян-Шанский настаивает на том, чтобы и современная ему Россия продолжала свою «колонизационную» политику, расширяя свое господство на Тихом океане, в зоне Причерноморья, продолжая контролировать перспективное арктическое побережье.

И, наконец, важнейшим достижением «политической географии» Семенова-Тян-Шанского стала формулировка евразийской сущности России, которую позже подхватили «русские евразийцы». Это был ключевой момент в становлении русской геополитики. Осознав свою континентальную сущность, приняв свою евразийскую природу, Россия совершенно по-новому взглянула бы на мир и на те процессы, которые развиваются в мировой политике. Осознание геополитической карты мира было бы замкнутым с двух сторон — на взгляд со стороны «цивилизации Моря» (англо-саксонской геополитики-1) последовал бы ответный взгляд со стороны «цивилизации Суши» в форме создания геополитики-2евразийской геополитики.

Предвосхищая появление евразийства, Семенов-Тян-Шанский пишет: «Все это приводит к тому, чтобы окончательно изменить наше обычное географическое представление о Российской Империи, искусственно делящейся Уральским хребтом на совершенно не равные по площади Европейскую и Азиатскую части. Нам, более чем кому-либо на свете, не следует различать Европы от Азии, а, напротив, стараться соединять ее в одно географиче­ское целое (выделено мной. — А. Д.) »89.

И.И. Дусинский: Россия и море

Нечто отдаленно напоминающее геополитику можно встретить в работах русского публициста из Одессы Ивана Ивановича Дусинского (1879–1919). О его жизни сохранились скудные сведения. Но он оставил после себя внушительный труд «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики»90, который отрывками публиковался в одесской газете «Русская речь» в 1908–1910 годах.

В этом труде И. Дусинский одним из первых среди русских писателей и публицистов указывает на принципиально континентальный характер России, призывает ее отказаться от слишком активного участия в западной политике и сосредоточиться на иных проблемах. Так, Дусинский пишет: «Россия — держава прежде всего континентальная, сухопутная, не имеющая заморских колоний и обладающая крайне незначительными морскою торговлею и коммерческим флотом. При таких условиях стремиться стать во главе любой из борющихся за морскую гегемонию великодержавных групп было бы просто смешно. Это не значит, разумеется, что могущественная русская держава должна отвернуться от моря и флота и перестать интересоваться им… совсем напротив, это значит, что участие России в той или иной комбинации должно преследовать, прежде всего, цели русские… и что, содействуя одной из сторон в достижении поставленной ею цели, Россия должна работать в то же время для себя»91.

Предугадывая закон экспансии, Дусинский подчеркивает важность геополитической экспансии и имперского масштаба для органичного и уравновешенного развития России. Он указывает, что «прекращение роста раньше времени было бы явлением болезненным и вместо ожидаемого в итоге развития красавца-богатыря дало бы миру просто очень большого урода»92.

У Дусинского можно встретить и другие центральные темы континентальной геополитики — принцип «автаркии» (экономической самодостаточности, самодовления) и принцип «изменения границ».

Об автаркии Дусинский писал так: «При нашей промышленной отсталости и огромном внутреннем рынке (вспомним также, сколько разных предметов мы без всякой надобности ввозим из-за границы, имея их в изобилии у себя, подчас даже более высокого качества!) потребность во внешних рынках сбыта у нас не Бог весть как высока, да и эту потребность мы отлично можем удовлетворить вполне мирным путем, без всяких территориальных захватов»93.

А об изменении границ в интересах Российской державы он заявлял следующее: «Наша внешняя политика, в общем, мирная и предпочитающая путь дипломатический, не может, тем не менее, увлекаться до самозабвения доктриною «status quo» и должна, в пределах необходимого, сознательно стремиться к желательному в интересах русской державы изменению политической карты как в Европе, так и в Азии»94.

Со стратегической точки зрения Дусинский настаивал на том, что Россия должна обеспечить себе выход к океанам, чтобы отстоять право играть активную роль в мировой политике. Одним словом, правы те95, кто сегодня причисляет И. Дусинского к забытым именам русских мыслителей, которые накануне революции 1917 года готовили возрождение континентального, имперского самосознания России и появление на свет русской геополитики и судьба которых окончилась трагически после узурпации идеологического дискурса большевиками.

Дело геополитиков: С.Л. Рудницкий и В.Э. Дэн

Когда советская власть начала репрессии против «буржуазных тенденций в советской науке», то вместе с репрессиями против В.П. Семенова-Тян-Шанского, энтузиаста развития Русского географического общества, занимавшего в то время должность директора Географического музея в Санкт-Петербурге, было заведено дело против группы других ученых, в чьих работах сотрудники НКВД обнаружили следы «геополитики» или, как тогда ее называли, «геттнерианства»96. В первую очередь под удар попал украинский географ, основатель украинской географиче­ской школы и, в частности, создатель Харьковского Украинского научно-исследовательского института географии и картографии академик Степан Львович Рудницкий97 (1887–1937), который был признан «геополитиком» официально и работы которого действительно содержали прямые ссылки на «политическую географию» и «геополитику». При этом в случае С.Л. Рудницкого причиной преследований, скорее всего, послужило применение им геополитических и антропогеографических принципов в украинском националистическом ключе — он использовал определенные тезисы геополитиков для обоснования существования «незалежной Украiны»98.

Далее НКВД расширило состав подозреваемых и сфабриковало дело агентурной разработки, получившее внутреннее название «дело геополитиков»99. Главным фигурантом в этом деле был Владимир Эдуардович Дэн (1867–1933), выдающийся русский экономист и географ немецкого происхождения, создатель «отраслево-статистической» научной школы в Санкт-Петербурге (Ленинграде). В.Э. Дэн на самом деле был прекрасно знаком с «политической географией» и «антропогеографией» Ф. Ратцеля и «геополитикой» Р. Челлена. Р. Челлену он посвятил специальную статью (судя по всему, написанную в 1916 году) с обширным анализом его взглядов100. Наиболее же известны его труды по «экономической географии»101, основоположником которой в русско-советской науке он и является.

Едва ли В.Э. Дэн на самом деле опирался на геополитический арсенал в своих работах, но основной его идеей, которую он раскрывал довольно по­следовательно, было то, что хозяйственные особенности региона связаны не только с историей, но и с их месторасположением: именно это привносило в марксистскую доктрину чуждый ей пространственный акцент. Можно предположить, чего боялись большевики в случае В.Э. Дэна и его последователей. Если продлить линию его «экономической географии» до логического конца, можно прийти к выводу о том, что темпы экономического развития разных регионов, стран и государств существенно и качественно зависят от структуры их территорий, включая ландшафт, протяженность речных путей сообщения, климат и т. д. Но это могло бы привести к выводу, что ландшафт и география России настолько отличны от ландшафта и географии Западной Европы, что говорить об общей и единой формуле смены исторических формаций не приходится. А это, в свою очередь, подорвало бы основной тезис ленинизма о том, что в России капитализм к началу ХIХ века был построен и ее можно было считать вполне европей­ской буржуазной страной, и, следовательно, она была готова для социалистической революции, как и все остальные европейские страны. Экономическая география В.Э. Дэна, в таком случае, могла бы оказаться важным идеологическим оружием и для критики сталинской идеи построения социализма в одной стране.

Конечно, социализм можно было построить в одной стране, и он был построен, но это был особый русский социализм, основанный на географических, антропогеографических и геополитиче­ских особенностях России как уникального пространства, отличного по своим основным параметрам от Европы. В этом случае пришлось бы либо пересматривать марксизм в национальном ключе (что и предлагали национал-большевики102), либо отбрасывать ленинизм и сталинизм как насилие над марксистской ортодоксией (что предлагали троцкисты).

И хотя ничто не позволяет предположить, что В.Э. Дэн хотя бы отдаленно мог иметь в виду нечто подобное, ревнители советской идеологии довольно проницательно распознали эту идеологиче­скую возможность и жестко заклеймили «геополитику» как «буржуазную» и «фашистскую» науку.

Школа В.Э. Дэна была разгромлена, многие его ученики расстреляны (Н.Д. Кондратьев, Л.Н. Юровский), пропали в лагерях (В.М. Штейн), были доведены до самоубийства (Г.А. Мебус)103. С тех пор вплоть до 1991 года сам термин «геополитика» в СССР не упоминался и обращение к этой научной дисциплине было невозможным. Так развитие геополитической мысли в СССР было искусственно пресечено на 60 лет по идеологическим соображениям.

Д.А. Милютин и А.Е. Снесарев: от военной стратегии к геополитике

Прежде чем перейти к ядру русской геополитики — евразий­ству, представим краткий очерк стратегических идей некоторых русских военных деятелей, которые пришли к определенным геополитическим заключениям через исследования в области «военной географии».

О стратегическом положении России в мире в XIX веке стали всерьез систематически задумываться некоторые российские военные, осмысливавшие стратегическое положение России как положение «континентальной» державы. К ним принадлежал граф Д.А. Милютин104 (1816–1912), крупнейший русской военачальник, отличившийся в Кавказской войне и руководивший, в частности, взятием аула Гуниб, в котором был захвачен Шамиль. Д.А. Милютин настаивал на расширении сферы исследования военной географии и на адаптации стратегических работ европейских исследователей к русской стратегической культуре и российским географиче­ским условиям.

Еще ближе к геополитике и «политической географии» подошел другой русский военный, генерал-лейтенант А.Е. Снесарев(1865–1937). После Октябрьского переворота 1917 года он перешел на сторону Советской власти, во время Гражданской войны в мае–июле 1918 года был руководителем Северо-Кавказского военного округа, в 1919–1921 годах — начальником Академии Генштаба. В 1930 году он был арестован и приговорен к расстрелу, но расстрел заменили отбыванием срока в лагерях.

А.Е. Снесарев систематизировал знания по «военной гео­графии»105 и, будучи великолепным знатоком Востока (в частности, Афганистана106), на практике понимал значение «Большой Игры», ведущейся Британской и Российской империями за влияние в Азии и на Кавказе. По свидетельствам некоторых исследователей, Снесарев был буквально одержим планом русского вторжения в Индию через Афганистан для нанесения сокрушительного удара по позициям Британских колоний. Это был план, которого больше всего боялись английские стратеги и геополитики. Решение русского царя поддержать Антанту и свернуть «Большую Игру» стало для Снесарева личной трагедией. Все, что он думал о русско-английском договоре, он внятно и резко изложил в книге «Англо-русское соглашение 1907 года»107. Эта антиан­глийская позиция стала причиной его опалы в царской армии.

Значение идей Снесарева чрезвычайно велико, т. к. даже его выбор политического лагеря в гражданской войне определялся «геополитическими» принципами. Он выбрал «красных», т. к. «белые» сохраняли верность Антанте, а Англию Снесарев справедливо считал «абсолютным врагом России». Показательно, что на фронтах гражданской войны по ту сторону баррикад в Украине, где Снесарев устанавливал «Советскую власть», в то же самое время находился Хэлфорд Маккиндер, пытавшийся осуществить прямо противоположное тому, к чему стремился Александр Снесарев.

В своих работах Снесарев подробно рассматривает структуру границ России и основные направления возможной территориальной экспансии. В своем классическом труде «Военная география» он делает обзор российских территориальных приобретений, которые в цифрах дают очень любопытную картину постоянного пространственного роста. Снесарев пишет:

«Выразим теперь в цифрах ряд приобретений, о которых приведена краткая историческая справка. При Иоанне III территория России заключала в себе 37 тыс. кв. миль (95 829 кв. км.), т. е. была немногим больше Австрии, но меньше Германии, Турции и т. д.

Затем: 

Царем приобретено

тыс. кв. миль

кв. км.

Василием III 

10 

25 899 

Иоанном IV 

77

199 429

Феодором I 

32

82 879

Михаилом 

93

249 869

Алексеем 

7

18 129

Феодором II 

8

20 719

Петром I 

10

25 899

Анной 

16

41 439

Елизаветой 

4

10 359

Екатериной II 

11

28 489

Павлом I 

25

64 749

Александром I 

9

23 309

Николаем I 

40

103 599

Александром II 

13

3 669

Александром III 

4

10 359

ИТОГО:

359

929 805

Мы видим, что за 400 лет Россия увеличилась в 10 раз. Приведенный исторический очерк показывает, что на западе наши завоевания велись за счет наших культурных соседей — Швеции и Польши, имевших длинную историю, в свое время равных нам по могуществу и даже превосходивших нас просвещением. Естественно, что наш успех должен был сказаться как у шведов, так особенно у поляков чувством обиды, зависти и злобы. В случае будущей войны на северо-западном и западном фронтах старая вражда может проявиться в тех или иных формах, для нас не выгодных, и это обстоятельство должно быть учтено известным образом в случае войны на указанных фронтах.

На юге мы выросли за счет Турции и Персии, двух мусульманских стран, уступающим нам и в культуре, и в военном могуществе; здесь, поэтому, мы вправе ожидать вражду, значительно смягченную сознанием слабости той и другой страны перед нами.

Наконец, в Азии мы наткнулись или на полудикие племена, или на народы с очень неустойчивой государственностью. Наше завоевание азиатов явилось для них простой заменой прежней жестокой власти, а в иных случаях и безначалия, новой гуманной и более просвещенной. В результате, азиатские народы охотно вступили в состав России и искренно к нам расположены»108.

По сути, эти практические наблюдения А.Е. Снесарева демон­стрируют действия геополитического закона территориальной экспансии применительно к России.

А.Е. Вандам: континентальная аналитика «Большой Игры»

Еще одной яркой фигурой русской до-геополитики, предугадавшей основы континентальной стратегии для России, был представитель русской разведки Алексей Ефимович Вандам (Едрихин) (1867–1933), тексты которого собраны и обработаны относительно недавно в книге с не слишком удачным названием «Геополитика и геостратегия»109, т. к. сам автор ни понятия «геополитика», ни понятия «геостратегия» не использовал. Но, скорее всего, Вандам был знаком со многими английскими источниками, а, возможно, и с базовой статьей Х. Маккиндера.

Основная идея всех произведений Вандама заключалась в том, что главным и абсолютным противником России является Британ­ская империя, что именно она стоит за всеми политическими, дипломатическими и военными процессами, которые ведут к ослаблению России. Вандам столкнулся с англичанами в Китае, где занимался разведывательной деятельностью. В 1899 году он принял участие в англо-бурской войне на стороне буров, после чего сменил фамилию на «Вандам» по имени одного из бурских генералов, отличившихся в битвах против англичан.

Решение Николая II о союзе с Англией против Германии стало для Вандама ударом, жестким и неожиданным, таким же, как и для А. Снесарева. Вандам открыто критиковал этот выбор и считал его самоубийственным для России (что позднее так и оказалось).

Вандам в духе «политической географии» Ф. Ратцеля писал о естественном для народа движении к расширению и считал, что в русской стратегии главными векторами экспансии должны быть юг и восток. На юге надо закрепить позиции России на Кавказе и в Афганистане, а Тихоокеанский регион Вандам считал судьбой России и возможностью через его освоение вступить в глобальную конкуренцию с англосаксонским миром. Как Англия построила свое мировое могущество на Атлантике, так и Россия должна сделать то же самое на основе тихоокеанского бассейна. Вандаму принадлежит один из лучших очерков освоения русскими Аляски и западных территорий Северо-Американского континента110.

В своей важной работе 1913 года «Величайшее из искусств (Обзор современного положения в свете высшей стратегии)»111 Вандам прямо формулирует то, что можно назвать «континентальной позицией».

«Об этой «титанической борьбе между Русскими и англосаксами, долженствующей начаться после падения Германии и наполнить собою двадцатое столетие», уже много лет назад (…) начали вещать англосаксонскому миру даровитейшие ученые и глубочайшие мыслители, указывающие как на «знамение свыше» на постепенное перемещение центра борьбы между Океанской Империей и Континентом. Находившийся сначала на берегу Атлантического океана, в Мадриде, центр этот с падением Испании передвинулся в Париж. С поражением Франции он из Парижа перешел в Берлин, а из Берлина, по мнению наших сегодняшних друзей, направится к Москве…

Само собою понятно, что совершающееся таким образом, точно по какому-то космическому закону, отступательное движение сухопутных народов с запада на восток никогда не было и не могло быть написано заранее ни в какой «Книге Судеб».

Своими неизменными успехами над материком даровитые островитяне обязаны не каким-либо борющимся за них таинственным силам, а исключительно самим себе, т. е. своим большим и точным знаниям, определенной постановке целей и планомерному стремлению к последним. Превосходя во всем этом континентальные народы, они и обращаются с ними так, как знающие и сильные опытом мастера обращаются со своими знакомыми лишь с одной рутиной подчиненными»112.

Эти заключительные слова следовало бы сделать эпиграфом для русского учебника «Геополитики». Вандам совершенно точно описал основные процессы в области геополитических знаний. Англосаксонский мир действует в глобальных вопросах последовательно, уверенно, четко, рассчитывая каждый шаг и отлаживая свою стратегию, ни сколько не сомневаясь в ее оправданности. Россия (да и другие континентальные народы), в свою очередь, на всем протяжении ее истории постоянно мечется от правильного решения к неправильному, действует интуитивно, сумбурно и бессистемно, постоянно попадаясь в ловушки западной (англосаксонской) дипломатии. Как вершина западной стратегической мысли была разработана англосаксонская геополитика. И к ней прислушивались высшие представители политической элиты, сообразуя с геополитическими рекомендациями свои решения. В России голос трезво мыслящих стратегов не достигал ушей ни власти, ни общества, и поэтому ее политический курс — при огромном потенциале великой страны — постоянно и хаотично менялся.

Это заключение Вандама полностью применимо к тому, что произойдет через 4 года после опубликования этого текста — в 1917 году Российская империя рухнет. Но не менее точно эти слова применимы и к следующему катастрофическому эпизоду русской истории — к распаду СССР в 1991 году.

От своих континентальных убеждений Вандам не отказался и в период «гражданской войны». Он оказался редчайшим представителем антибольшевистских сил, которые предпочли быть вместе не с Антантой, но с немцами. В октябре–ноябре 1918 года Вандам выполнял функции командира Отдельного Псковского добровольческого корпуса. В тот период в Пскове печатали особые деньги, которые назывались «вандамками». После поражения Германии в Первой мировой войне Вандам сложил с себя обязанности командира корпуса.

В июне 1919 года он был назначен начальником штаба «белой» Северо-Западной армии. Участвовал в неудачном наступлении на Петроград в октябре 1919 года. 25 ноября 1919 года приказом нового командующего Северо-Западной армией генерала П. В. Глазенапа Вандам был уволен с должности начальника штаба армии. До конца жизни — в 1933 году — Вандам прожил в эмиграции в Эстонии, был членом РОВС.

По одной из непроверенных версий, он сотрудничал с совет­ской военной разведкой (чего заведомо нельзя исключить, учитывая германофилию самого Вандама и большевиков).

Евразийство: рождение школы

Наиболее успешную попытку построения стройной системы геополитических воззрений проделали, находясь в белой эмиграции в Европе, представители группы, вошедшей в историю под названием «евразийцев».

Основателями евразийства были: филолог и лингвист мирового масштаба, основатель (совместно с P.O. Якобсоном) Пражского лингвистического кружка князь Н.С. Трубецкой (1890–1938); географ и экономист П.Н. Савицкий (1895–1965); музыковед, литературный и музыкальный критик П.П. Сувчинский (1892–1985); историк культуры, богослов и патролог, позднее отошедший от евразийства, Г.В. Флоровский (1893–1979); крупнейший русский историк Г.В. Вернадский (1877–1973); правовед, политолог и историк общественной мысли Н.Н. Алексеев (1879–1964); историк культуры, литературовед и богослов В.Н. Ильин (1891–1974). Первоначально к евразий­ству примыкали также историк культуры, филолог и литературовед П.М. Бицилли (1879–1953), публицист кн. Д.П. Святополк-Мирский (1890–1939), историк Эренжен Хара-Даван (1883–1942), а также многие другие деятели русской эмиграции, которые в тот или иной период находились под влиянием евразийских идей и сотрудничали с евразийским движением. По своим взглядам был близок к евразийству великий князь Владимир Кириллович Романов.

Евразийское движение началось с выпуска книги «Европа и человече­ство»113 Николаем Трубецким, на основные тезисы которой откликнулся Петр Савицкий. Из дружбы и сотрудничества двух авторов постепенно сложилось довольно мощное движение в белой эммиграции — на выступлениях евразийцев в европейских столицах собиралось до 5000 человек, преимущественно из числа эмигрантской молодежи. Евразийцы выпустили ряд манифестов, в которых отразили свои взгляды. Первым был манифест «Предчув­ствия и свершения»114 (1921). В 1926 году был опубликован текст «Евразийство (опыт систематического изложения)»115, а в 1927 году евразийцы предложили обновленную формулировку своих идей, выпустив брошюру с названием «Евразийство (формулировка 1927)»116. Принципы евразийства как мировоззрения изложил в своей программной статье «Мы и другие»117 Н.С. Трубецкой в 1925 году, а затем П.Н. Савицкий в статьях «Евразийство»118 (1925) и «Евразийство как исторический замысел»119 (1933).

Евразийцы опубликовали ряд сборников: «На путях. Утверждение евразийцев» (Берлин, 1922) «Евразийские временники» (Берлин, 1923, 1925; Париж, 1927) и т. д., в которых подробно изложили свои философско-исторические, политические, социально-экономические и религиозно-культурные взгляды.

Евразийство представляет собой направление, которое суммировало и систематизировало в своем мировоззрении основные философские, социологические и исторические взгляды «ранних» и «поздних» славянофилов, а также пошло дальше них в отторжении Запада и утверждении самобытного характера русской цивилизации (в этом они были ближе к Леонтьеву и Данилевскому, нежели к Киреевскому и Хомякову). Евразийцы утверждали, что Россия не является частью европейской культуры, пусть даже самобытной, но представляет собой самостоятельную цивилизацию, «государство-мир». Эту цивилизацию они назвали «евразийской» и, чтобы подчеркнуть эту особенность, ввели термин «Россия-Евразия» как социологическую и геополитическую категорию. Эта цивилизация, согласно евразийцам, состоит из элементов западной и восточной культур, объединенных в единый уникальный синтез, представляющий собой нечто совершенно новое — ни Европу, ни Азию, но и не простую комбинацию того и другого. Россия-Евразия — цивилизация полностью самостоятельная и уникальная, которую надо рассматривать саму по себе — как нечто отличное и от Запада, и от Востока. При этом евразийцы подчеркивали, что Запад агрессивен, а Восток терпелив и созерцателен, поэтому влияние Запада активно искажает самобытную русскую культуру, а влияние Востока осуществляется мягче и деликатнее. Поэтому евразийцы с симпатией относились к Азии и жестко отвергали все типы западничества и идеологические субпродукты западной культуры — либерализм, индивидуализм, расизм, экономизм, материализм, атеизм, техноцентризм и т. п.

При этом евразийцы подчеркивали, что Россия-Евразия не должна пониматься просто как страна. Множество этносов и культур, населяющих ее территорию, образуют сложный узор, каждый элемент которого — славянский, тюркский, кавказский, монгольский, палеоазиатский и т. д. — должен найти достойное место в процессе, который Трубецкой называл «общеевразийским национализмом»120. Россия-Евразия есть государство-мир, и она должна строиться по особым выкройкам, не похожим ни на европейские, ни на азиатские образцы.

Н.С. Трубецкой: Европа и человечество

Евразийское мировоззрение, сформулированное Н.С. Трубецким, является:

плюральным (признающим множественность культур);

антирасистским и антиколониальным (отвергающим претензии какой-то одной цивилизации на превосходство);

антизападным (т. к. претензии на универсальность на практике в наше время исходят именно от романо-германского мира);

консервативным (признающим вечные смыслы, заложенные в глубинах народной культуры, в языке, этносе, традиции и т. д.);

имперским (считавшим, что этносы Евразии могут развивать свою идентичность только в составе мощного стратегически интегрированного образования «государства-мира» или « Евразийской Империи»);

русофильским (настаивающим на сохранении, укреплении и возрождении самобытности и традиций русского народа);

революционным (требующим отказа от предшествующих идеологий, преобладавших в России: как западнических и импортированных — либерализма, социализма, марксизма, так и собст­венно российских — царизма, реакции, сословной монархии и т. д.).

П.Н. Савицкий: континент Евразия


Если Н.С. Трубецкой сформулировал основные философские принципы евразийства, опираясь на интуиции структурной лингвистики и филологии, то его единомышленник, сподвижник и друг П.Н. Савицкий был профессиональным географом и рассматривал евразийство, в первую очередь, с точки зрения пространства.

Очень важно подчеркнуть профессиональные интересы двух основателей евразийства. Структурная лингвистика Н.С. Трубецкого строится вокруг идеи неизменности языка как той глубинной инстанции, которая предопределяет смысл высказываний, оставаясь, в целом, не зависящей от этих высказываний, постоянной, «вечной». Структурная лингвистика отрицает исключительность последовательного, синтагматического анализа речи, развернутого во временной или логической последовательности. В сфере структурной лингвистики акцент падает именно на неподвижное и неизменное, что берется как своего рода методологическая антитеза «времени». Логично предположить, что образом антитезы времени является «пространство»: во времени события развертываются последовательно, пространство же одновременно, синхронично во всех его частях. Поэтому парадигма структурной лингвистики тяготеет к пространственному, синхроническому выражению.

Профессиональный географ П.Н. Савицкий имел дело именно с пространством. Но он воспринимал пространство в духе «антропогеографии» и геополитики: пространство, которым он занимался, является качественным, наполненным смыслами. Здесь происходит глубинная смычка филолога с географом. Трубецкой, будучи структуралистом, сосредоточен на неизменной парадигме, дающей смысл и тяготеющей к пространственной формализации (как антитезе синтагме и времени); Савицкий, будучи географом, ищет в пространстве смыслы. Оба — горячие русские патриоты, преданные своему народу, своей стране и своей культуре, но волею судеб оказавшиеся в эмиграции, вдали от Родины, в обществе и цивилизации, которая была им глубоко чужда и в которой они видели истоки многих бед России.

Именно из подобного личного, научного, политического, идейного и исторического опыта рождается евразийство — уникальная политическая философия, занимающая особое место в истории политических идей русского общества.

Россия как «срединная империя»

П.Н. Савицкого можно считать первым полноценным русским геополитиком, т. к. структура его работ и мышления органично соответствует именно геополитическому пониманию мировых процессов. Весьма показательно, что П.Н. Савицкий признал себя именно «евразийцем», т. е. осознанно принял геополитическую идентичность «цивилизации Суши», которую Х. Маккиндер противопоставил «цивилизации Моря». Евразийство в своем принципе основано на геополитическом видении мира и в полной мере признает его дуализм. Англосаксонский мир (евразийцы называли его несколько старомодно «романо-германским», вслед за Данилевским) осмысливался ими как угроза, враг и конкурент, а его претензии на универсальность — как вызов. Русскую же цивилизацию они мыслили не только в рамках российской государственности, но собственно геополитически, как мировое пространство, диктующее на уровне стратегии, культуры, социальности разворачивающиеся в нем исторические события. Евразийство — мировоззрение геополитическое. Более того, любая последовательная геополитическая теория, разработанная в России и от имени России, с признанием геополитической идентичности России, может быть только и исключительно евразийской. Любые попытки предложить для России какую-то другую геополитику, кроме евразийской, рано или поздно провалятся, обнаружат свою несостоятельность. Геополитически Россия есть Евразия, Heartland, Суша и «цивилизация Суши». И против нее выстроена вся структура атлантистской геополитики, геополитики-1. Но именно это и утверждали открыто и обоснованно русские евразийцы, создавшие идейную, теоретическую и научную базу для русской геополитики и геостратегии. И основная роль в этом принадлежала именно Петру Николаевичу Савицкому, отцу-основателю русской геополитики.

Тексты Савицкого, прямо посвященные геополитике, немногочисленны, но достаточны для того, чтобы служить основой для дальнейшего развития этой науки.

Основная идея Савицкого заключается в том, что Россия представляет собой особое цивилизационное образование, определяемое через качество «срединности». Одна из его статей «Географические и геополитические основы евразийства» (1933) начинается такими словами: «Россия имеет гораздо больше оснований, чем Китай, называться «Срединным Государством»121.

Если «срединность» Германии ограничивается европейским контекстом, а сама Европа есть лишь «западный мыс» Евразии, то Россия занимает центральную позицию в рамках всего континента. «Срединность» России для Савицкого является основой ее исторической идентичности. Она не часть Европы и не продолжение Азии. Она — самобытный мир, самостоятельная и особая духовно-историческая геополитическая реальность, Россия-Евразия.

«Евразия» в таком контексте означает не материк и не континент, но идею, отраженную в русском пространстве и русской культуре, историче­скую парадигму, особую цивилизацию. С рус­ского полюса Савицкий выдвигает концепцию, строго тождественную геополитической картине Маккиндера. При этом абстрактные «разбойники суши» или «центростремительные импульсы, исходящие из географической оси истории», приобретают у него четко выделенный абрис русской культуры, русской истории, русской государственности, русской территории.

Если Маккиндер считает, что из пустынь Heartland'а исходит механиче­ский толчок, заставляющий береговые зоны («внутренний полумесяц») творить культуру и историю, то Савицкий утверждает, что Россия-Евразия (=Heartland Маккиндера) и есть синтез мировой культуры и мировой истории, развернутый в пространстве и времени. При этом природа России, ее ландшафт соучаствуют в ее культуре.

Россию Савицкий понимает геополитически, не как национальное государство, но как особый тип цивилизации, сложившейся на основе нескольких составляющих славянской культуры, тюркского кочевничества, православной традиции. Все вместе складывается в некое уникальное «срединное» образование.

Знакомство с системой взглядов Маккиндера Савицкий обнаруживает в статье «Континент-океан»122 1921 года, посвященной экономическим аспектам России, в которой он оперирует с понятиями «морской» и «континентальный», применительно к развитию экономики России. В ней он противопоставляет «морскую» и «континентальную» ориентацию, жестко настаивает на том, что «не в обезьяньем копировании «океанической» политики других, во многом к России неприложимой, но в осознании «континентальности» и в приспособлении к ней — экономическое будущее России»123.

Туран как концепт

Отвержение западноевропейского полюса, «цивилизации Моря» заставляет евразийцев пересмотреть привычные принципы русской исторической науки XVIII–XIX веков, находившейся под полным влиянием Европы: негативное отношение к Азии, азиат­ской культуре и в том числе к периоду монгольских завоеваний. Уже Н.С. Трубецкой под псевдонимом «И.Р.» пишет программную работу «Наследие Чингисхана»124, где переосмысливает роль монголов в русской истории и период существования Руси под властью Золотой орды.

Эту тему подхватывает П.Н. Савицкий, который утверждает, что благодаря Золотой орде Россия обрела геополитическую самостоятельность и сохранила свою духовную независимость от агрессивного романо-германского мира. Так, постепенно, евразийцы приходят к реабилитации «Турана» как особого цивилизационного и геополитического концепта.

«Без татарщины не было бы России». Этот тезис из статьи Савицкого «Степь и оседлость»125 стал важным элементом евразийской доктрины. Отсюда прямой переход к чисто геополитическому утверждению: «Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских «землепроходцах», в размахе русских завоеваний и освоений тот же дух, то же ощущение континента»126.


И далее: «Россия наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиза и Тимура, объединительница Азии. (…) В ней сочетаются одновременно историческая «оседлая» и «степная» стихия»127.


Фундаментальную двойственность русского ландшафта, ее деление на Лес и Степь заметили еще славянофилы. У Савицкого геополитический смысл России-Евразии выступает как синтез этих двух реальностей — европейского Леса и азиатской Степи (подробнее эта тема развита в трудах другого евразийца и геополитика — Г.В. Вернадского). При этом такой синтез не есть простое наложение двух геополитических систем друг на друга, но нечто цельное, оригинальное, обладающее своей собственной мерой, смысловой и ценностной системой.

«Туран» мыслился как «другое», «враждебное» всей Средиземноморской цивилизации. Греки считали эти территории, Великую Скифию, зоной, населенной варварами и дикарями. Иранцы построили на дуализме Иран/Туран модель сакральной географии, где «демонизация» Турана и его населения была важным полюсом128. В сакральной географии Библии зона Евразии считается областью правления эсхатологических персонажей «орд Гога и Магога» (Рош, Мешех и Фувал)129. Зоны, расположенные к северу от Великой Китайской стены, считались «населенными демонами» и в китай­ской культуре. Таким образом, взгляд на Туран из области «береговой зоны» (Rimland) традиционно был строго негативным. Евразийцы предлагали пересмотреть это отношение и принять «туранскую» идентичность как вектор геополитической судьбы.

Это точно совпадает с базовой моделью Х. Маккиндера, который считал основой «цивилизации Суши» именно зону кочевых пространств внутри континента как источник основных «сухопутных» энергий.

«Месторазвитие»

В теории П.Н. Савицкого важнейшую роль играет концепция «месторазвития».

В этом понятии сказывается «органицизм» евразийцев, точно соответствующий немецкой «органицистской» школе и резко контрастирующий с прагматизмом англосаксонских геополитиков. В тексте «Географический обзор России-Евразии» Савицкий настаивает: «Социально-политическая среда и ее территория должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт»130.


Это и есть сущность «месторазвития», в котором объективное и субъективное сливаются в неразрывное единство, в нечто целое. Это концептуальный синтез. В том же тексте Савицкий продолжает: «Необходим синтез. Необходимо умение сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ею территорию»131.

Это и есть самое точное и глубокое определение «качественного пространства», где предметы объективного мира неразрывно объединяются с культурными смыслами, составляя некое единое целое. Отталкиваясь от концепта «месторазвития», можно двигаться как в сторону семантики, философии, лингвистики (язык, парадигма), культурологии, социологии и политологии, так и в сторону физической географии, климатологии, изучения ландшафта. А. Геттнер в своих «хорологических» исследованиях132 нащупывал именно это направление, которое со всей силой и ясностью дало о себе знать у П.Н. Савицкого в его евразийских работах.

«Месторазвитие» — фундаментальная евразийская идея, не получившая, к сожалению, должного осмысления. Она представляет собой важнейший эвристический инструмент для разрешения ряда философских проблем — отношения субъекта к объекту, пространства ко времени, культуры к природе. Основная философ­ская топика западноевропейской культуры устроена таким образом, что всегда постулирует крайние параметры — «это» и «другое», «человек» и «мир», «Бог» и «творение», «внутреннее» и «внешнее» и т. д., т. е. начинает с выявления и конституирования крайностей. При таком подходе человек (как субъект) всегда оказывается противостоящим среде (как объекту); время течет отдельно и независимо от пространства и т. д. В концепте «месторазвития» Савицкий нащупал уникальный философский путь обойти эту неснимаемую двойственность и поставить акцент на промежуточной инстанции — на том, что находится между: между культурой и природой, человеком и окружающей средой, пространством и временем, и не как продукт комбинации элементов того и другого, но как нечто первичное, самостоятельное и автономное. «Географический индивидуум» Савицкого — это ландшафт, выражающий себя через личность, пространство, несущее в себе события (т. е. историю, время), природа, проявляющая себя через культуру. Поиском этой промежуточной инстанции занимались величайшие умы ХХ века, осознавшие тупик западноевропейской дуалистической рациональности — М. Хайдеггер133 («Dasein»), К.Г. Юнг134 («коллективное бессознательное»), Ж. Дюран135 («имажинэр»), К. Леви-Стросс136 («структура») и т. д.

«Месторазвитие» следует поместить в разряд именно таких революционных понятий, как Dasein, «коллективное бессознательное», «структура», «имажинэр» и т. п., заставляющих радикально иначе взглянуть на мир, человека, природу, личность, пространство и время. Тогда весь заложенный в нем смысловой потенциал — экзистенциальный, психологический, культурологический — развернется с полной силой. Увы, такой работы никем не проделано, и чрезвычайно плодотворная идея Савицкого осталась на уровне интуиции, зафиксированной в самом общем приближении.

Тем не менее на принципе «месторазвития» Савицкий строит евразийскую теорию, которая фундаментализирует идею Трубецкого о множественности культур и цивилизаций. Каждая культура есть продукт особого «ме­сторазвития», и поэтому ее надо интерпретировать, отталкиваясь от ее соб­ственной структуры, от общего постижения «географического индивидуума», без чего мы упустим в ней главное. «Месторазвитие», таким образом, выступает как семантическая матрица, как парадигма, как географически понятый и пространственно и исторически локализованный язык.

На основании этой концепции Савицкий утверждает, что «Россия-Евразия есть «месторазвитие», «единое целое», «географиче­ский индивидуум», одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т. п. «ландшафт»137. При этом Россия-Евразия является интегрирующей формой существования для многих других, более локальных, «месторазвитий».

Через понятие «месторазвитие» евразийцы уходили от позитивистской необходимости аналитически расщеплять историче­ские феномены, раскладывая их на механические системы применительно не только к природным, но и к культурным явлениям. Апелляция к «месторазвитию», к «географическому индивидууму» позволяла избежать слишком конкретных рецептов относительно национальных, расовых, религиозных, культурных, языковых, идеологических проблем. Интуитивно ощущаемое всеми жителями «географической оси истории» геополитическое единство обретало тем самым новый синтетический язык, не сводимый к неадекватным, фрагментарным, аналитическим концепциям западного рационализма.

В этом также проявилась преемственность П.Н. Савицкого славянофильской интеллектуальной традиции холизма, всегда тяготевшей к осмыслению «цельности», «всего» (А.С. Хомяков), «соборности» (И.В. Кириевский), «всеединства» (В. Соловьев) 138 и т. д. 


К.А. Чхеидзе: центр-периферия

Параллельно П.Н. Савицкому о геополитике и ее методах заговорил другой активный участник евразийского движения, офицер Дикой дивизии Константин Александрович Чхеидзе (1897–1974). Чхеидзе пишет отдельный программный текст, посвященный геополитике: «Из области русской геополитики»139, где пытается сформулировать основные принципы этой дисциплины применительно к историческим условиям России. Чхеидзе дает определение геополитике как дисциплине, которая имеет дело с исключительно конкретным материалом и занимается вопросами развития государ­ственных образований в связи с естественными, природными условиями их местонахождения. Согласно Чхеидзе, геополитика есть учение о жизни государственных образований в связи с их месторазвитием. Здесь мы видим стремление сочетать идеи Ф. Ратцеля, Р. Челлена и К. Хаусхофера с интуициями П.Н. Савицкого.

Как все классические геополитики, Чхеидзе пытается осмыслить связь истории с территорией, времени с пространством и приоритет отдает пространству и территории, которые несут в самих себе «события» как свое внутреннее содержание, открывающееся только в определенный момент истории.

В этой же работе К.А. Чхеидзе говорит о преобладании в геополитике России двух тенденций по одной и той же оси — «центр»–«периферия». В одну сторону идет центростремительная тенденция (русификация), в другую сторону — то, что он называет «окраинизацией», т. е. ослаблением централистского начала регионализмом вплоть до сецессии, автономизации и сепаратизма. Задача евразийской власти, по Чхеидзе, — уравновесить эти тенденции, найти пропорцию, при которой стратегическое единство не будет конфликтовать концептуально со стремлением к утверждению окраинных идентичностей. Надо заметить, что геополитическая проблема, поставленная Чхеидзе, до сих пор остается наиболее актуальной применительно к внутренней геополитике современной России: это поиск формулы, гармонично сочетающей русификацию и окраинизацию, т. е. централизм и евразийское разнообразие этнических идентичностей. Показательно, что сам Чхеидзе, будучи этническим грузином и сторонником русской Империи, в своей личности воплощает оба начала, верность геополитическому единству и этническое своеобразие. Все это делает его политическое и интеллектуальное наследие тем более актуальным именно сегодня.

В тексте «Лига Наций и государства-материки»140 К.А. Чхеидзе рассматривает другую фундаментальную проблему геополитики, которую он формулирует как «государство-материк». Государ­ство-материк рождается, по Чхеидзе, через сложный цивилизационный процесс, в котором складывается духовное и материальное единство, которое он определяет как «общность судьбы». Об общ­ности судьбы славянских и тюркских народов в свое время, задолго до появления евразийства, говорил видный деятель татарского просвещения Исмаил Гаспринский141 (1851–1914).

«Государство-материк» есть цивилизация, осознанная не только культурно, но и политически, социально, стратегически. Чхеидзе, в духе Хаусхофера, выделяет пять формирующихся на наших глазах государств-материков, соответствующих пан-проектам:

– пан-европейский;

– пан-американский;

– пан-азиатский;

– пан-исламистский;

– пан-евразийский миры.

Геополитические идеи К.А. Чхеидзе полностью гармонируют с евразийским и континенталистским геополитическим подходом и в этом смысле актуальны вплоть до сегодняшнего дня, занимая важное место в неоевразий­ском синтезе.

Г.В. Вернадский: евразийская парадигма русской истории

Среди участников евразийского движения особо выделяется крупнейший русский историк ХХ века, сын академика В.И. Вернадского (1863–1945) Г.В. Вернадский. Он эмигрировал из России в 1920 году. Оказался в Праге, потом в США. Стал профессором Йельского университета, читал курсы лекций в Гарвардском, Колумбийском, Чикагском университетах.

Г.В. Вернадский полностью принял евразийское мировоззрение и посвятил жизнь переосмыслению русской истории в евразийском ключе, результатом чего стал монументальный труд «История России» в 5 томах142. История России анализируется Вернадским через представление о России как о самостоятельной евразийской цивилизации, как о «цивилизации Суши», движущейся к своему пространственному и историческому апофеозу, состоящему в интеграции территорий Heartland'а. В своих работах Вернадский основывается на геополитике и антропогеографии, но уже переосмысленных в сугубо русском, евразийском духе, что делает его труды уникальными.

Основные идеи своего туда Вернадский высказал в ранней работе, которая может считаться кратким курсом всех его исторических представлений. Она носит название «Начертание русской истории»143 и является обобщенной схемой геополитической интерпретации русской истории.

Книга начинается с вполне евразийского определения России-Евразии. «Под названием Евразии здесь имеется в виду не совокупность Европы и Азии, а именно Срединный Материк как особый географический и исторический мир. Этот мир должен быть отделяем как от Европы, так и от Азии. Географически этот мир может быть определен как система великих низменностей-равнин (беломорско-кавказской, западносибирской и туркестанской)»144.

«Срединный Материк» — это месторазвитие, особый концепт, с которым оперирует евразийская мысль. Он и является субъектом истории, действуя через культуру (народ, государство, общество) и через природу (географический ландшафт, климат, почвы) в уникальном и неразрывном единстве.

Русскую историю Вернадский видит как сложный диалектический диалог двух частей «Срединного Материка» — Леса и Степи. В древности восточные славяне, селившиеся вдоль рек северной Лесной зоны Среднерусской возвышенности, были периферией кочевых империй Степи. Можно сказать, что тогда преобладала Степь.

Создание Киевской государственности означало обретение Лесом самостоятельности и политическую организацию пространства Леса в автономную систему. При этом некоторые эпизоды древней истории Руси показывают, что и первые князья, объединив Лес, стали предпринимать походы на Степь с целью распространения на нее своего влияния. Таковы походы князя Олега Киевского и особенно Святослава, разгромившего Хазар­ский каганат и установившего власть над обширными прикаспийскими территориями и частью Северного Кавказа. Новые волны степных кочевников (половцев) отбросили русских назад в зоны Леса.

Монгольские завоевания означали триумф Степи, которая интегрировала в себя Лес. В улусе Джучиевом (Золотой орде) постепенно наметился синтез между Степью (монголы, тюрки) и Лесом (славяне, финно-угры).

В Московском царстве в XV веке Лес снова освобождается, интегрируется и постепенно начинает устанавливать свой контроль над Степью в пространстве бывшей Золотой орды. С этого периода происходит синтез Леса и Степи, и Московское Царство, а позже Российская Империя наследуют и укрепляют синтез Леса и Степи, основывая особую цивилизацию, завершая то, что было предначертано в самой географии Евразии — ее континентальный масштаб «от моря до моря» (В.П. Семенов-Тян-Шанский).

Согласно Вернадскому, СССР с геополитической точки зрения является прямым наследником Российской Империи и очередной ступенью евразийской цивилизации (месторазвития) или «цивилизации Суши» к исполнению континентальной миссии.

Так между всеми этапами русской истории устанавливается смысловая и геополитическая преемственность, являющаяся выражением пространственной миссии той инстанции, которую Савицкий назвал «географическим индивидуумом». Все поколения русских людей и других народов, входящих в обширную зону евразийской цивилизации, оказываются носителями «общей судьбы», состоящей в интеграции России-Евразии как государства-мира.

Лев Гумилев: этногенез и ландшафт

В полном согласии с евразийством были выстроены теории выдающегося русского историка Льва Гумилева (1912–1992), жившего в СССР в очень сложных условиях: он неоднократно подвергался репрессиям, а свои самобытные евразийские идеи, слабо соответствовавшие официальной советской идеологии, был вынужден развивать и распространять почти «подпольно».

На Гумилева евразийство оказало решающее мировоззренческие воздействие, и в течение всей жизни он сохранял ему верность: в своих последних интервью и текстах он открыто называл себя «последним евразийцем»145.

Идеи Л.Н. Гумилева чрезвычайно разнообразны и широко известны, поэтому подробно останавливаться на них мы не будем. Важно лишь отметить, что в основе его представлений об «этногенезе» лежит сугубо евразийская концепция «месторазвития», предполагающая существование «географической личности» (Савицкий). Сам Гумилев этот термин не использовал, но говорил о «вмещающем ландшафте», о неразрывном единстве человече­ского общества (этноса) и пространства, в котором оно пребывает. Представление о живом и качественном пространстве предопределяет всю структуру работ Гумилева. Наиболее подробно совокупность его воззрений представлена в книге «Этногенез и биосфера Земли»146. В ней Гумилев описывает исторические циклы появления, расцвета и исчезновения различных этносов и связывает этапы этих циклов с окружающей средой — климатом, изменениями в орошении, качестве почв и даже с фазами солнечной активности. Для Гумилева важно показать, что человек не является отстраненным субъектом, существующим по своей, независимой от природы, программе. Человек и общество суть части единого процесса жизни, где все строго взаимосвязано — культурное и природное, социальное и биологическое, интеллектуальное и телесное. Здесь Гумилев строго следует за евразийским представлением о «парадигмальном пространстве», являющемся матрицей смыслов.

От евразийцев Гумилев заимствует и глубокую симпатию к Турану и кочевым культурам Евразии, предопределяющую его «тюркофилию». Гумилев посвятил истории кочевых и, в частности, тюркских этносов несколько объемных трудов, сделав открытыми и привлекательными такие страницы истории, о которых конвенциональная историография, пристально сконцентрированная на событиях европейских народов, и не подозревала. Именно с этим связано и переосмысление Л. Гумилевым эпохи «монгольских завоеваний», которые он отказывался называть «игом», полагая, что благодаря Золотой орде и социальным принципам «Ясы» Чингисхана великороссы усвоили традиции имперостроительства, сохранили православную идентичность и впоследствии построили мировую империю. Так же, как и первые евразийцы, Гумилев жестко критиковал санкт-петербургский период русской ис­тории, считая, что с этого момента русское общество раскололось на две состав­ляющие — прозападную элиту и замкнувшиеся сами на себя массы — каждая из которых постепенно выработала автономную культуру, дис­сонирующую друг с другом. Образованное сословие русского дворян­ства смотрело на Россию европейскими глазами и из-за этого не смогло понять логики собственной истории. Только отойдя на определенную дистанцию от Запада и глубже исследовав восточные влияния в русской истории, можно понять ее самобытную логику.

Л. Гумилев исходил из аксиомы ценности и величия самобытной русской культуры, был горячим русским патриотом и сторонником укрепления российской державы. При этом, как и евразийцы, он стоял по ту сторону «белых» и «красных», полагая, что рано или поздно любая власть осознает «пространственную судьбу» России и будет вынуждена укреплять континентальную евразийскую державу, какой бы идеологией она ни прикрывалась.

Так же, как и евразийцы, Гумилев придерживался циклического видения истории и отвергал идеи однонаправленного прогресса, считая, что все общества развиваются по-разному и находятся в разных моментах своего становления. Западную Европу Гумилев видел как заканчивающую свой цикл и клонящуюся к неумолимому закату, а России предрекал «золотую осень» эпохи расцвета культуры и искусств.

Гумилев никогда напрямую не упоминал о «геополитике», и это неудивительно, т. к. он прожил всю жизнь в СССР, где сам этот термин рассматривался как «крамола». Поэтому в его работах прямых ссылок на геополитику и геостратегию нет. В то же время, будучи прекрасным знатоком евразий­ства, он внимательно изучал «политическую географию» и «антропогеографию» Ф. Ратцеля и «хорологию» А. Геттнера, влияние которых на его соб­ственные теории бесспорно. Корректное и осторожное соотнесение идей и воззрений Л. Гумилева с областью геополитики, возможно, помогло бы понять часть его мировоззрения, которая в силу исторических условий осталась за кадром и не была внятно артикулирована им самим. Однако здесь надо поступать очень деликатно и не приписывать Гумилеву того, что он не думал, не писал и не говорил. Полезнее взвешенно соотнести его идеи с тем, что нам известно о евразийстве и геополитике, и это, безусловно, обогатит наше представление и об идеях самого Гумилева, и о евразийстве и его внутренней логике, и о структуре геополитической науки и методологии.

Библиография

Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М.: Аграф, 1998.

Бромберг Я.А. Евреи и Евразия. М.:Аграф, 2002.

В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией, М., 2001.

Вандам Е.А. Геополитика и геостратегия. М.: Кучково поле, 2002.

Вернадский Г.В. Начертание русской истории. СПб.: Лань, 2000.

Вернадский Г.В. Русская история. М., 1997.

Гаспринский И. Русско-восточное соглашение. Мысли, заметки и пожелания. Бахчисарай, 1896.

Гумилев Л.Н. Заметки последнего евразийца//Наше наследие. 1991. №  3.

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Дусинский И.И. Геополитика России. М.: 2003.

Дугин А.Г. Евразийская миссия Нурсултана Назарбаева. М.: РОФ «Евразия», 2004.

Дугин А.Г. Проект «Евразия». М.: Яуза/Эксмо, 2004.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Дугин А.Г. Философия войны. М., 2005.

Дэн В.Э. Курс экономической географии, Л. 1928.

Евразийская миссия. Манифест Международного «Евразийского Движения». М.: Международное Евразийское Движение, 2005.

Ламанский В.И. Геополитика панславизма. М.: Институт Русской Цивилизации, 2010.

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство. М., 1876.

Милютин Д.А. Критическое исследование значения военной географии и военной статистики. СПб.: Военная типография, 1846.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Панарин С.А. Евразия. Люди и мифы. М.: Наталис, 2003.

Парвулеско Ж. Путин и Евразийская империя. СПб.: Амфора, 2006.

Савицкий П.Н. Континент Евразия. М: Аграф, 1997.

Семенов-Тян-Шанский В.П. О могущественном территориальном владении применительно к России. Очерк политической географии. Петроград, 1915.

Снесарев А.Е. Афганистан. М.: Госиздат, 1921.

Снесарев А.Е. Англо-русское соглашение 1907 г. СПб., 1908.

Снесарев А.Е. Военная география России. СПБ, 1910.

Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана, М.: Аграф, 1999.

Устрялов Н.В. Национал-большевизм. М., 2004.

Чхеидзе К.А. Из области русской геополитики // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Книга VII, Издание евразийцев, 1931.

Чхеидзе К.А. Лига Наций и государства-материки // Евразийская хроника. 1927. Выпуск VIII. Париж.

Глава 5

РУССКАЯ ИСТОРИЯ, ЕЕ ПАРАДИГМЫ И ПЕРИОДЫ

Эпохи как высказывания

По аналогии с лингвистикой в социологии мы выделяем два уровня: парадигмальный и синтагматический. Можно сказать и иначе: языковый и дискурсивный.

Вся история России, история русского общества может быть представлена как язык и как парадигма147. Причем важно: это один и тот же язык, одна и та же парадигма на протяжении всех периодов. Это постоянная часть, которая формирует идентичность общества и позволяет нам считать, что мы имеем дело с одной и той же историей, с одним и тем же обществом, хотя изменения как раз и составляют основное содержание исторических событий. Но смысл изменений, а это и есть история (время, наполненное смысловыми событиями), обнаруживается только тогда, когда мы соотносим их с неизменным основанием148.

Парадигма русской истории состоит в преемственности и сохранении идентичности. Она никогда не выступает на поверхность как таковая, не проговаривается напрямую. Но все исторические эпохи складываются по законам этого глубинного языка, дающего русскому обществу его лексику, морфологию, синтаксис, пунктуацию и, самое главное, поле смыслов.

Периоды русской истории

Вот конкретные периоды русской истории: Киевская Русь, удельная Русь, Русь под монголами, Московская Русь, Литовская Русь, Петровская Россия, Санкт-Петербургская Империя XIX века, Советский Союз, Российская Федерация — это речи, тексты, цепочки высказываний, отличающиеся друг от друга и выстроенные в ряд по модели последовательной и однозначной синтагмы. Каждое высказывание несет в себе строго одно послание, за которым следует другое, затем третье и т. д. В какой-то момент текст завершается, наступает «перевод строки», период или конец главы. И начинается новая эпоха, развертывается новая цепочка высказываний. Все эти высказывания строятся по законам одного и того же языка (общества-парадигмы), который их упорядочивает и делает осмысленными. Но у разных высказываний разный смысл. Все «тексты» (социологические дискурсы) читаются по-русски, но могут означать самые разнообразные вещи.

На одном и том же языке, на языке русской истории, русского общества можно услышать переливающиеся палитры тонов: из русского молчания рождаются разные речи, возгласы, крики, всхлипы, жалобы, угрозы и благословения. Каждая из этих речей определяет конкретный исторический, социальный период.

Смысл каждого конкретного общества — Киевской Руси или, например, удельной Руси, Петровской России, Советского Союза или РФ — различен, но выражен на одном и том же языке с соблюдением одних и тех же правил.

Основные циклы охватывают, как правило, приблизительно два столетия. Это полноценная синтагма, имеющая довольно ясно определяемые границы. Но внутри нее можно выделить и более мелкие эпохи, где изменения происходят в более узких пределах конкретной идеологии, политического режима, династии и т. д.

Московское царство принципиально повествует об одном и том же: об идее богоизбранности русских и об идее «Москвы — Третьего Рима». Но это общее высказывание выражается по-одному в эпоху Ивана III и Василия III, по-другому при Грозном, где достигает апогея, почти теряется в Смутное время при Годунове, Шуйском, Лжедмитриях и польской оккупации, но снова возрождается при первых Романовых (хотя и в новом виде), пока, наконец, не рушится окончательно в эпоху раскола, уступая место Петровским реформам, которые составляют принципиально другое высказывание. Оно, в свою очередь, имеет различные социологические подтипы.

Можно также выделить отдельные периоды перехода (транзитивные состояния) и случайные интерполяции (вставки), несколько выпадающие из логики развертывания крупного исторического дискурса.

Невысказанное послание русской истории: «русское молчание»

Чем же обеспечивается глобальная динамика всех процессов российского общества? Тем, что в российском обществе всегда существует невысказанное. В обществе-языке всегда находятся новые «фразы», которые еще никто никогда не проговаривал. По сравнению с дискурсом язык бесконечен.

В нашей истории были отдельные периоды, когда мы на поверх­ностном уровне отвлекались от своей собственной судьбы и проживали чью-то чужую. Эти моменты, при всей их разрушительно­сти и социологической анормальности, рано или поздно заканчивались, и общество возвращалось к своей глубинной парадигме.

Самое сложное в социологии — нащупать социологическую парадигму данного общества в целом, корректно описать общество как непроявленный язык, как структуру, как парадигму149, еще не заполненную ничем. Мы знаем, где подлежащее, где сказуемое, где определение. Но каково конкретное подлежащее, каково сказуемое, каково определение — мы пока не знаем. Вначале, когда мы имеем дело с молчанием, можно воспользоваться любым подлежащим. Но к определенному подлежащему подойдет уже не любое сказуемое.

Пока мы в парадигме, мы полностью свободны, у нас еще нет ни подлежащего, ни сказуемого, ни определения. Иначе говоря, мы имеем дело с обществом в его парадигмальной модели, в его корнях. И, тем не менее, уже здесь присутствуют ограничивающие различения.

Одним из таких парадигмальных различий является, в частно­сти, то, что речь здесь идет именно о русском, а не каком-то ином150, обществе. Если сравнить «русское молчание» (русский социум в его структурной парадигмальной основе) с другими такими же «молчаниями» (парадигмами): с европей­ским, американским, африканским, эскимосским или китайским, мы увидим как то нечто, которое соответствует всем им одновременно, так и то особенное нечто, которое составляет специфику каждого отдельного общества151.

Всегда есть что-то, что по-русски можно высказать, а на другом языке принципиально нельзя. И наоборот. Иначе говоря, на этом уровне мы имеем дело с «молчанием» по отношению к высказываниям, проистекающим из этого конкретного молчания. Но по отношению к другому «молчанию» мы имеем дело, если угодно, с «молчаливым высказыванием».

Уровень непроявленного парадигмального общества очень важен для нас, потому что разные культуры, разные общества в их фундаментальных парадигмальных аспектах основаны на совершенно разных законах и в формулировке тех или иных высказываний оперируют с совершенно разными семантическими полями. Да, мы можем увидеть параллели, но всякий, кто хотя бы немного знает иностранный язык, представляет себе, насколько сложно точно перевести самое простое слово. Вот почему в любом словаре, особенно часто это касается глаголов действия, почти под каждым словом предлагается множество, подчас до ста, значений, вплоть до, казалось бы, взаимоисключающих. Чем полнее словарь, тем больше вариантов он предлагает для перевода на другой язык простейшего слова. Стало быть, аналогии между обществами есть, но эти аналогии всегда очень приблизительные.

Сходство и различие эпох и событий

Для того чтобы понять, как этот лингвистический принцип проецируется на социологию и социологически понятую историю, можно, например, сравнить эпохи монгольских (Евразия, XIII век) и арабских завоеваний (VII–VIII века). Похожи ли они? В чем-то похожи, в чем-то нет. А похожи ли они на походы Аттилы на Запад (V век)? А на походы Александра Македонского (IV век до Р.Х.)? В чем-то похожи, в чем-то нет. Любое имперское завоевание похоже на любое другое. Но в чем-то совершенно не похоже.

Социолог, историк и геополитик обязаны не просто привести наборы сходных черт и различий в каждом конкретном случае; от них требуется вписать эти процессы в ту или иную контекстуальную парадигму, которая обнаружит смысл этих процессов в той социологической, культурной, цивилизационной, экономической, стратегической, политической, этносоциологической и религиозной среде, где они развертывались152. Иными словами, необходимо установить исторический, социологический и геополитический смысл каждого из этих высказываний. Только в этом случае мы можем сказать, что увидели настоящее сходство и настоящее различие, а не видимости. Все перечисленные империи создавались молниеносно и включали в себя множество государств, этносов и культур, причем, подчас высоко развитых и геополитически могущественных. Это — общее. Но если мы вынесем за скобки религиозный фактор в арабских завоеваниях, монгольско-евразийское мессианство Чингисхана; культурную программу «цивилизаторской функции» Александра Великого; конкретные политические расчеты Аттилы и связь его этноса с «вмещающим ландшафтом», то мы упустим главное во всех этих имперостроительских инициативах. С другой стороны, сходные идеологические, религиозные, культурные и политические мотивации в других случаях давали совершенно различный эффект: либо локальный, либо вообще виртуальный. Поэтому учет геополитического масштаба реализации «великих проектов» привносит некий новый дополнительный смысл в сам проект (хотя нельзя упрощенно сводить все к формуле: «удалось/не удалось» и делать критерий успешности осуществленных замыслов мерой состоятельности идеи — такой вульгарный прагматический редукционизм не имеет никакого отношения к социологии, истории или геополитике). Чтобы сравнивать между собой различные сходные по форме и по результатам явления, необходимо предварительно выявлять ту социологическую (а в нашем случае еще и геополитическую) парадигму, которая сделала их возможным в качестве высказывания.

Россия и проблема исторического смысла

В истории русского общества следует быть очень внимательным к тем феноменам, которые могут казаться идентичными феноменам, известным в европейских или азиатских обществах. Да, у русских была и есть государственность; русские вели войны; русские расширяли свою территорию; русские сменяли несколько религий и политических идеологий; русские разработали или адаптировали к своим условиям правовые нормы и кодексы; русские развили свою культуру. Но эта государственность, эти войны, эти религии, эти политические системы и идеологии, эти правовые нормы, эта культура имеют смысл только в рамках русской парадигмы. Сравнение их напрямую с формально сходными явлениями в других парадигмах (например, в западноевропейской, исламской или китайской) будет заведомо некорректным, т. к. за кадром останется самое главное — русский смысл этих явлений.

Имея дело с разными обществами в их парадигмальной основе, мы имеем дело с разными смысловыми полями. Конечно, практика сопоставлений и сравнений, практика социологического «перевода» чрезвычайно полезна, но прежде чем к ней приступать, надо как следует выучить свой собственный язык, освоить его правила, отрефлектировать его синтаксис, морфологию, проследить историю его становления, его этимологию и т. д. Если кто-то плохо знает два языка, то перевод с одного на другой будет корявым и бессмысленным. Для начала надо выучить хотя бы какой-то один — не только для того, чтобы уметь изъясняться или пользоваться в практической сфере (это не так сложно), но чтобы понимать, как он устроен, рефлектировать его правила и закономерности. Каждый член общества владеет языком этого общества и проходит различные стадии социализации, но социолог подобен лингвисту, который не просто говорит на языке, но изучает язык, осмысливает язык, проникает в его структуру, выявляет его смыслы. Так, социолог должен не просто разбираться в обществе как его член, но достигать основ этого общества, знать, как оно устроено. Если же социолог постиг одно общество, ему гораздо проще будет постичь и другое. Но «проще» не значит совсем без усилий. Если он просто спроецирует то, что ему известно об одном обществе на уровне парадигм, на другое общество, то провалит все дело и не получит никаких достоверных результатов. Чтобы сравнивать, надо дать себе труд изучить и другое общество таким, как оно есть, а не таким, каким оно видится со стороны.

В этом состоит главная трудность для исследования социологии русского общества. В качестве основного социологического арсенала средств мы, как правило, автоматически берем наработки западной социологии (а также геополитики, политологии, психологии, философии и т. д.), которая достигла блистательных результатов в изучении своего общества, но которая столкнулась с серьезными проблемами тогда, когда принялась изучать общества незападные. Это ярче всего сформулировал основатель структурной антропологии Клод Леви-Стросс153, когда он, посвятив много десятилетий исследованию архаических обществ (американских индейцев) и стараясь как можно глубже вжиться в их культуру по ту сторону европоцентричных предрассудков, в конце концов пессимистически заметил, что, вероятно, все попытки проникнуть в логику мифа архаических племен оказались тщетными, т. к. даже в качестве образца мифа, сказки, легенды и чудесных историй он бессознательно руководствовался культурным наследием Античной Европы154. Другими словами, западная социология, антропология и ее методы имеют определенные ограничения: к незападным обществам они подходят лишь частично или не подходят вообще.

Русское общество является евразийским, т. е. частично европейским, а частично неевропейским, и в целом представляет собой уникальное самобытное явление. Поэтому применять к нему методики западной социологии надо чрезвычайно осторожно и деликатно. Главное внимание надо сосредоточить на выявлении самой социологической парадигмы (на «русском молчании») как матрице русских смыслов. Только при таком подходе отдельные этапы русской истории, ее социологические дискурсы-эпохи приобретут смысл, и лишь затем их можно будет сравнивать с исторической логикой западных обществ и обществ Востока (при соответствующем достоверном и полноценном знании этих обществ, их парадигм — как других по сравнению с русским обществом и его парадигмой)155.

Несколько забегая вперед, можно сказать, что парадигма рус­ского отношения к пространству и, конкретно, к русскому пространству, заведомо представляет себе пространство как большое пространство. Впоследствии, когда мы будем более детально рассматривать русскую историю и историю русского общества, мы увидим, что представление о том, что Русь является большой, великой, лежит в основе всех социальных процессов, которые предопределяют основное содержание нашего общества и в геополитическом, и в социологическом измерениях156.

Именно на уровне парадигм русского общества, а не на уровне лишь какого-то конкретного общества — будь то Киевская Русь, Московское царство, Санкт-Петербургская Россия, Советский Союз или Российская Федерация — глубже, в самом непроявленном, ничего не говорящем, «полусонном» уровне нашего социального бытия, которое, тем не менее, полностью предопределяет нас как русских людей, констатирует нас своим молчанием, существует глубинное соотношение между структурой общества и пониманием пространства (русского пространства) как «большого пространства», как «пространства великого». Мы живем на этой земле, в данных границах не случайно. Эти границы населены и обживаются нами тоже не случайно. Между ними и нами существует прямая социологическая, культурная, генетическая, каузальная, концептуальная, морфологическая связь.

Синтагматический анализ русского общества

Если взять современное общество и общество Киевской Руси, то все будет различаться: названия, грамматика, культура, процессы, идеология, костюм, статусы. Нам покажется, что это вообще совершенно разные общества. Но это не так. Однако для того, чтобы понять, в чем они близки, а в чем различны, надо сравнить их не напрямую между собой, а найти им место в общей структуре парадигмального русского социума, корректно расположить их в этой структуре.

Если первый, парадигмальный уровень социологического анализа рус­ского общества рассматривает это общество как совокупность всех возможностей социального развития и социальной динамики, то каждый момент, этап или фаза, которые нам известны благодаря истории, представляет собой общество в его конкретном выражении. Это второй уровень анализа общества, который можно назвать синтагматическим.

Каждая отдельная эпоха русской истории есть послание. Эти послания могут быть написаны в разных жанрах, иметь различную композицию, различную архитектуру. Драматические моменты могут быть перемешаны с трагическими или комическими. Более того, разные уровни текста могут диссонировать между собой — на одном уровне будет развертываться канцелярский дискурс постановлений, на другом экономическая документация и хозяйственные расчеты, на третьем — религиозные и богословские построения, на четвертом — бытовые зарисовки и миниатюры, на пятом — народная культура, на шестом — героический эпос и т. д. Поэтому можно рассмотреть это послание как гипертекстовое, наполненное перекрестными ссылками на разные уровни, а также на разные текстовые топосы иных социальных тек­стов — причем не только прошлых или сосуществующих в ином (контемпоральном) обществе, но и будущих, и воображаемых. Одни эпохи готовят другие, которые начинаются задолго до того, как смена синтагм становится очевидной всем. На каком-то этапе новое зреет внутри старого и, соответственно, вплетается в этот контекст одной стороной, другой стороной примыкая к тому периоду, которому только еще суждено состояться.

Корректное вычленение этих исторических синтагм, их интерпретация, их упорядоченное расположение является основной задачей социологии русского общества в исторической перспективе, следующей за выявлением неизменной и постоянной парадигмы157. Без этого мы не можем корректно разбирать геополитику русской истории.

Этот синтагматический подход может быть масштабирован по-разному.

Большие циклы России

Конечно, важно выделить большие циклы — то, что Ф. Бродель называл периодами «большой длительности» (la longue durée)158. В русской истории они очевидны, и на них будет строиться основное изложение геополитической истории России. Это уже упоминавшиеся периоды (синтагмы) можно изобразить на схеме 5.

 

?

Догосударственный период 
древних восточных славян (? — IX век)

Киевская Русь (IX–XII века)

Удельная Русь, раздробленность (XI–XIII века)

Золотая Орда (монголосфера)

Парадигма русского общества Русское молчание

Российская Империя

Московская Русь 
(XV–XVII века)

XVIII век

XIX век — начало XX века

Советская Россия 
(1917–1991)

Российская Федерация (1991–?)

?

Литовская Русь 
(XV–XVI века)

Схема 5. Синтагмы (большие периоды) русской истории

Каждый из этих «больших периодов» от Киевской Руси до сегодняшнего времени длится приблизительно двести лет, два века: Киевская Русь (IX–XI), Удельная Русь (XI–XIII), Русь в составе Орды (XIII–XV), Московская Русь (XV–XVII), Санкт-Петербургская Россия (XVIII–XX), СССР и современная Россия (XX–XXI?).

В отношении «больших периодов» едва ли кто станет спорить, это общее место. Но вот выделение подциклов внутри больших эпох можно проводить по-разному — в зависимости от конкретных задач и предметной специфики исследования. Чем ближе к настоящему времени, тем более нюансированной представляется нам логика истории. Но это в значительной степени результат оптической иллюзии, который подталкивает нас к неверному и упрощенному заключению: события, близкие к нам по времени, кажутся более насыщенными и разнообразными, нежели содержание периодов прошлого. Поэтому мы тщательно различаем близкие к нам эпохи и склонны обобщать то, что относится к далекому прошлому. Для социолога и историка это недопустимый предрассудок. Чтобы корректно понять общество, необходимо сбалансировать наше отношение к разным его периодам.

Во-первых, надо признать, что и в далеком прошлом время было насыщено событиями, переменами, трансформациями, отражающими не менее интенсивные процессы, чем те, которые протекают в наше время. Если мы о них не знаем, а чаще всего мы ими просто не интересуемся, это не значит, что их не было. Даже разрозненные фрагменты, дошедшие к нам из прошлого, свидетельствуют о гигантской насыщенности жизни общества смыслами, событиями, движениями на всех его исторических циклах. Эта насыщенность была разной и проявлялась по-разному, но она была всегда. Поэтому к древнему и просто старому нельзя относиться как к заведомо понятному, простому, снятому и прозрачному. В древнем есть множество тайн, закоулков, подземных ходов, смысловых содержательных сокровищниц, и многое из этого продолжает действовать, влияя на наше бессознательное, формируя нашу культурную, психологическую и социальную идентичность.

Во-вторых, не стоит переоценивать настоящее и прилегающие к нему временные отрезки. То, что нам кажется фундаментальным, значимым, наполненным смысла, вполне может оказаться историческим мусором, недоразумением, скверным анекдотом, бессмысленным междометием. Часто «настоящее» по своему значению и смысловой нагруженности уступает прошлому, и события прошлого оказываются более живыми и действенными, нежели те, что происходят здесь и сейчас. Поэтому и к настоящему стоит относиться с определенной дистанцией. Да, это часть единого общества, общества-парадигмы. Но это не более чем синтагма, и даже какой-то ее фрагмент. В прошлом такой синтагмы не было, и в будущем ее, скорее всего, не будет159.

В истории русского общества мало что длится больше двух столетий. Поэтому настоящее не надо переоценивать — особенно тогда, когда ему не достает подлинного исторического масштаба. Что для нас сегодня Иван Антонович, заключенный в Шлиссельбургскую крепость, или Керенский, Маленков, Черненко? Ничто. И не факт, что сегодняшним правителям удастся закрепиться в русской истории. Для этого им необходимо соучаствовать в смысле русской истории, в ее геополитике, в логике ее социологического развертывания. А уж кумиры современного общества исчезнут бесследно, как анонимные скоморохи или базарные шуты русского Средневековья.

Эти соображения следует учитывать, когда мы выделяем подциклы внутри «больших периодов». Не всегда близкие к нам эпохи стоит рассматривать более пристально, чем более удаленные. Выбор масштабирования при синтагматическом анализе русского общества должен оправдываться интенсивностью исторических событий и их смысловой нагруженностью.

Открытое прошлое: зависимость фактов от интерпретации

Есть еще один важный социологический момент. Мы привыкли считать, что будущее открыто, а прошлое как уже свершившееся однозначно и неизменно. Это тоже своего рода наивность. Прош­лое — это смысл. Если мы знаем, что некоторое событие произошло, но не знаем смысла этого события, это означает, что не произошло вообще ничего. Но откуда мы берем инструменты для расшифровки смысла прошлого? Из настоящего. Одна историче­ская синтагма расшифровывает другую, ей предшествующую. Но что важнее: событие или смысл? Социолог отвечает однозначно: смысл. Даже если мы не уверены, имело ли место то или иное событие, но четко понимаем его смысл, мы надежно ориентируемся в прошлом. И наоборот, если нам известно событие, смысл которого нам недоступен, мы теряемся. Поэтому прошлое открыто в той же степени, что и будущее. Стоит изменить интерпретацию прошлого, и мы изменим само прошлое. Из этого следует, что каждая последующая синтагма будет предлагать свою семантику прошлого, а значит, и свое собственное прошлое. На уровне синтагм нам ничего другого не остается. Мы обречены на вечное переписывание истории, т. к. история есть смысл, а смысл содержится в настоящем.

Единственный способ уйти от этой относительности — прочертить предварительно границы русской парадигмы, в пределах которой будут допустимы колебания исторического анализа.

Вписывание истории в пространство: начертание русской истории по Г.В. Вернадскому

Чтобы понять сущность смены синтагм, нам стоит как раз привлечь принцип «большого пространства». Именно он поможет нам выделить в разных этапах нашей истории некую постоянную нить, некую последовательность. Это не снимает свободы толкования прошлого в каждом последующем периоде, но поставит эту свободу в четкие рамки. Соотнесенность с пространством упорядочит модель русского прошлого, придаст ей больше определенности и независимости от конкретной идеологической установки каждого следующего режима, по определению являющегося «режимом временщиков».

Например, рассмотрим синтагматическое высказывание «Киевская Русь». Мы можем его толковать как угодно, и даже вообще отрицать как явление160. В зависимости от правящей идеологии мы наделяем этот период тем или иным смыслом. Но можно попробовать закрепить этот период, этот дискурс в нашем историческом сознании более надежно. Для этого его надо привязать к простран­ству — географическому и социальному.

В частности, Киевская Русь может быть осмыслена как, например, в книге «Начертание русской истории» русского историка Георгия Вернадского161 в виде динамичного диалога Леса (славянского и финно-угорского) и Степи (преимущественно тюркской). Киев­ская Русь, согласно Вернадскому, — это Лес. Если быть более точными, то это речные поймы и освобожденные от леса прибрежные зоны культивируемых полей, населенные динамичными восточными славянами, контролирующими финно-угорские зоны расселения охотников-собирателей162. То есть от имени Леса выступают не сами жители Леса, а те, кто взял за Лес социальную и геополитическую ответственность: речные землепашцы.

Далее Вернадский описывает конфликт со Степью. Это обратный удар лесной и речной зоны, которая долгие века находилась под властью степных кочевых империй. Теперь Лес делает ответный ход. В лице Вящего Олега и особенно Святослава киевские князья стремятся не просто политически объединить Лес под своей властью, но и распространить свое могущество вплоть до Причерноморья, Северного Кавказа и Дуная. Эта борьба Леса со Степью конкретизирует историю Киевской Руси и помещает ее синтагму в поле пространственного смысла.

В таком же ключе Вернадский продолжает рассмотрение и более поздних эпох — вплоть до полной абсорбции Лесом Степи с XVIII века и распространения территории России вплоть до Тихо­океанского побережья.

Русские и фактор «широты»

Так, на уровне конкретных «высказываний» мы видим проявление парадигмальной установки русского общества на тягу к «большому простран­ству». Мы любим «большое пространство»163, и мы его верстаем в ходе исторического процесса. Вся наша история, геополитическая и социальная, теснейшим образом связана с расширением наших границ.

Почему мы, русские, любим большое пространство? Почему нам никогда не достаточно малого? При этом мы явно не такие уж хищные люди, и нас не так уж много; по сравнению с китайцами нас мало. Нас почти столько, сколько пакистанцев. Но они спокойно живут на своей не слишком большой территории, а мы все время куда-то бредем. Мы всегда двигались и всегда расширялись, и во времена Киевской Руси тоже. Мы не довольствуемся обработкой тех участков земли, которые нам достались. Древние славяне — наши предки — сжигали лес, выкорчевали пни, собрали урожай и шли дальше по раскидистым просторам нашего континента. Почему они шли дальше?

Потому что есть в структуре нашего общества что-то неизменное — это его «широта»164. Поэтому, что бы мы ни делали, мы всегда строим империю, поэтому: «широка страна моя родная». Все, что происходило с нами давным-давно, вчера или происходит с нами сегодня, и даже то, что будет происходить с нами завтра, имеет глубинные корни в самой структуре русского общества, которая была, есть и будет принципиально тождественной не с точки зрения формы, но с точки зрения смысла.

Постижение пространственного смысла русской истории

Наша непосредственная задача — изучение геополитической истории России. Мы рассматриваем наше общество на всех его уровнях и в различных его фазах. Поэтому, мы описывая геополитику России, вынуждены постоянно обращаться к социологии русской истории. Геополитический аспект нашего исследования заключается в том, что мы постоянно выявляем то, как в разные исторические периоды русское общество соотносилось с качественным пространством.

Также мы обращаем пристальное внимание на те нерусские общества, с которыми русское общество сталкивалось и сталкивается. Когда мы приходим в Степь, мы видим не только физическую степь, но и тех, кем она заселена — людей Степи, общества Степи. И их взгляды на Степь, на социологию Степи, пространственный смысл Степи могут существенно отличаться от нашего понимания.

Точно так же, если мы обращаем взгляды на Запад, в Европу, то видим там не только реки, озера, фьорды, леса, парки, валуны, но еще и западных европейцев, по-своему сформулировавших пространственный смысл своего мира и окружающих его внеевропейских зон. Когда же они смотрят на нас, они тоже видят нас, русских, одновременно и культурно, и этнически, и социально, и геополитически. Они видят в нас качественное пространство, русское пространство, которое вбирает в себя все остальное.

Пространство, с которым мы сталкиваемся, и которое лежит в основе нашей геополитической истории, это пространство осмысленное, наделенное смыслом, причем многими смыслами. И когда ситуация доходит до отношений между народами, государствами и культурами, а подчас и до военных столкновений, то в дело вступает как раз этот пространственный смысл — как правило, разный для всех участников.

Библиография

Агурский М. А. Идеология национал-большевизма. М.: Алгоритм, 2003.

Алексеева И.В., Зеленев В.И., Якунин В.И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. СПб., 2001.

Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М.: Аграф, 1998.

Вернадский Г.В. Начертание русской истории. СПб.: Лань, 2000.

Вернадский Г.В. Русская история. М., 1997.

Гумилев Л.Н. Конец и вновь начало. М., 1994.

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию. СПБ: Владимир Даль, 2004.

Дугин А.Г. Абсолютная Родина. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Геополитика. М.:Академический проект, 2011.

Дугин А.Г. Русская вещь: В 2 т. М.:Арктогея-центр, 2000.

Дугин А.Г. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А.Г. Этносоциология. М.:Академический проект, 2011.

Дусинский И.И. Геополитика России. М.: 2003.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Кульпин Э.С. Бифуркация Запад-Восток. М.: Московский лицей, 1996.

Кульпин Э.С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. М.: Московский лицей, 1995.

Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1975

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Панарин С.А. Россия и Восток. М.: Институт востоковедения РАН, 1993.

Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика. М.: Астрель, 2006.

Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М.: Издательская группа Прогресс; Универс, 1995.

Хомяков А.С. Всемирная задача России. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Глава 6

МЕТОД ПОСТРОЕНИЯ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ РУССКОЙ ИСТОРИИ

Арсенал геополитических методик

Теперь нам предстоит проследить, как на различных исторических этапах трансформировалось отношение русского общества к пространству и как это проявлялось в политической сфере. Это и есть построение геополитики России как научной модели, позволяющей систематизировать и структурировать массу исторических данных.

Для того чтобы приступить к решению этой задачи, мы имеем в нашем распоряжении целый спектр дисциплин, готовых снабдить нас необходимыми знаниями.

Во-первых, это массив геополитических знаний и методик, имеющийся на сегодняшний день в самых разных школах. Это огромный концептуальный, методологический и фактический материал, который будет активно использоваться нами на всем протяжении нашего изложения. В качестве основы (в дополнение к уже проделанному краткому обзору геополитических идей, школ и теорий) мы предлагаем взять две наши монографии — «Основы геополитики»165, содержащую базовую хрестоматию классических геополитических текстов, и «Геополитика»166, где дается достаточно подробное описание основных геополитических процедур, включая наиболее современные разработки. Кроме того, книги, хрестоматии, сборники и журналы по геополитике в наше время издаются в большом количестве, поэтому материал в этой сфере обширен. Среди периодических изданий стоит обратить внимание на ежемесячный журнал «Геополитика», издаваемый под началом кафедры Социологии международных отношений Социологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. Постоянный мониторинг геополитических процессов в он-лайн режиме ведется на русскоязычном сайте geopolitika.ru.

Позиция наблюдателя

При работе с этим массивом геополитических данных следует особенно учитывать зависимость геополитики (включая ее методологию) от позиции наблюдателя. В этом смысле геополитика российской истории, разрабатываемая в России и российскими учеными, логически должна быть «геополитикой Суши», т. е. относиться к геополитике-2. Маккиндер называл это «landman's point of view»167, «точкой зрения человека Суши». Такое позиционирование означает, что полноценно мы можем пользоваться сухопутно-континентальными геополитическими теориями (в первую очередь, евразийской). А если мы обращаемся к геополитике-1, англосаксонской и атлантистской, то всякий раз должны тщательно взвешивать любые фактические, интерпретационные и концептуальные моменты, прежде чем применить этот арсенал к суше. Ни на мгновение не следует упускать из виду, что мы имеем дело в данном случае с «seaman's point of view»168, а значит, процессы, протекающие внутри Heartland'а (а вся русская история развертывается именно в этой зоне), мыслятся не просто внешним наблюдателем, но и тем, кто является враждебным по своим базовым геополитическим установкам. При этом данная враждебность является не субъективным фактором, зависящим от конкретного автора, но объективным, социокультурным параметром, предопределяемым самой структурой геополитической карты мира.

Здесь дело усугубляется еще и тем, что большинство интенсивных и содержательных разработок в области геополитики в ХХ веке и в начале XXI века велись и ведутся именно в англосаксонских странах. И именно в них эта дисциплина получила максимальное развитие. Поэтому, если мы хотим построить наиболее убедительную модель геополитических процессов русской истории, то вынуждены будем обращаться именно к этим источникам, наиболее полным и разработанным в смысле методологии и частично фактологии. Следовательно, нам придется осуществлять постоянно операцию переворачивания геополитической перспективы, аналогичную той, которую проделали первые геополитики континенталистской школы, представители геополитики-2.

Европейский континентализм: структура коррекций

Со второй сложностью мы сталкиваемся и в контексте самой геополитики-2. Вопреки тому, что именно Россия занимает территорию Heartland'а, отнюдь не российская школа геополитики дала наиболее полное и систематизированное изложение этой континентальной версии геополитики. «Взгляд с позиции Суши» намного полнее описали немецкие геополитики — Карл Шмитт и Карл Хаусхофер, а также другие представители германской школы. Их позиции намного ближе к позициям российской геополитики, но снова ни на миг не следует забывать, что Германия в широком смысле относится к береговому пространству, располагающемуся между мировым Океаном и Heartland'ом, а континентализм полномочен в этом случае лишь в европейском контексте. То есть, заимствуя методики и концепты германской геополитической школы, нам снова, хотя и совершенно в ином ключе, требуется осуществлять поправку базовых геополитических перспектив. Однако в данном случае поправка будет качественно иной, нежели то переворачивание диаметрально противоположных позиций, которое необходимо в случае привлечения методик англосаксонской (атлантистской) геополитки-1.

Проблемы с германской геополитической школой усугубляются еще и тем, что она исторически была, так или иначе (хотя и в гораздо меньшей степени, чем принято обычно считать), сопряжена с национал-социалистическим режимом Третьего Рейха, и следовательно, почти полностью прервалась после 1945 года. Лишь некоторые послевоенные авторы континенталистского толка вполне могут заполнить хотя бы отдельные лакуны в развитии этой школы (например, такие авторы, как австриец Йордис фон Лохаузен169 или бельгиец Жан Тириар170).

Русская геополитика и ее дефекты

И наконец, последняя проблема связана с фрагментарностью, частичностью и прерывностью в становлении самой отечественной школы геополитики. При том, что мы имеем некоторые основательные и важные работы в этой сфере, как таковой русской геополитической школы в полном смысле этого слова в ХХ веке не сложилось, поэтому многие моменты приходится реконструировать почти с нуля. Конечно, и славянофилы, и военные географы, и историки, и особенно евразийцы сделали чрезвычайно много для того, чтобы эта школа могла состояться, но исторические условия не позволили этому направлению получить должное развитие в предшествующем столетии, когда, собственно, и происходило бурное становление геополитики как науки.

Проблемы исторических реконструкций

Следующая трудность возникает при работе с историческими материалами самого разного толка.

Здесь сразу следует заметить, что построение геополитической модели представляет собой очень высокую степень обобщения, поэтому для нее придется использовать не исторические факты, но готовые интерпретационные модели. Всякая история есть не что иное как систематизированная интерпретация. Факты становятся историческими только тогда, когда они попадают в смысловое поле, а это поле складывается на основании некоторого набора заранее заложенных аксиом. Поэтому при построении непротиворечивой и достоверной геополитической модели русской истории мы сталкиваемся с проблемой — какую историческую реконструкцию взять за базовую?

Теоретически существует несколько наиболее развитых исторических школ, каждая из которых может претендовать на самостоятельную системность. Все они в той или иной степени идеологизированы, признают ли они это или нет. Да иначе и быть не может, т. к. базовые аксиомы, лежащие в основе исторической интерпретации, с необходимостью отражают ту или иную идеологию и имплицитную систему ценностей самого историка или той школы, к которой они относятся.

Перечислим основные исторические школы: славянофилы, западники, народники, либералы, марксисты, евразийцы.

Народ как субъект истории

В XIX веке в России сложилась славянофильская школа. О ее вкладе в геополитику уже шла речь ранее. В контексте этой школы субъектом русской истории выступал народ. Народ и рассматривался движущей силой истории, виделся стержнем и отправной точкой ее содержания. Все, что происходило в русской истории, свершалось с народом и народом.

Славянофилы понимали народ как культурную общность, сплоченную в единое поле традициями, религией, общими нравами, психологией и определенными социальными установками171.

Именно этот подход лег в основу взглядов тех историков, которые так или иначе основывались на славянофильстве. В XVIII ве­ке еще до славянофилов нечто подобное мы встречаем у таких русских историков, как В.Н. Татищев172, или в отдельных работах М.В. Ломоносова173.

Если субъектом русской истории является русский народ, рассуждали славянофилы, то и постигать смысл этой истории способны только те, кто принадлежит к этому народу, разделяет с ним его историческое бытие. Отсюда возникает потребность в самобытной модели расшифровки истории, а соответственно, и расстановка тех или иных акцентов при трактовке эпох, периодов, династических циклов, военных кампаний, поведения историче­ских деятелей и т. д. В чистом виде такая славянофильская историография прервалась в 1917 году. Это составляет объективное препятствие для того, чтобы основывать на ней полную геополитическую реконструкцию — ведь славянофильской оценки исторических событий ХХ века мы в полном смысле слова не имеем.

И все же выделение главного субъекта исторического процесса в лице народа вполне может служить исторической и социологической основой для геополитических реконструкций.

Мы говорили выше, что полноценной геополитика становится только тогда, когда привлекает к своему анализу фактор общества. В случае славянофилов и их исторических реконструкций мы можем расшифровать более точно, какое именно общество мы берем за основу и как его понимаем. Таким обществом становится народ как историческая совокупность поколений русских людей, объединенных общностью судьбы174. Народ как категория уже сам по себе является историческим явлением, поэтому вполне логично взять именно его за основу исторических реконструкций.

Приняв эту славянофильскую версию за отправную точку геополитического анализа, мы придаем русской геополитике довольно конкретный социологический смысл: в центре геополитических процессов мы постулируем именно народ, перипетии его судьбы и исходим именно из этого.

Западничество

Прямо противоположной установкой при истолковании смыслов русской истории руководствовались представители течения западников (С.М. Со­ловьев175, Б.Н. Чичерин176 и т. д.). Это движение было разнородным, но основной чертой такого подхода являлась убежденность в том, что развитие общества является универсальным и повторяет тот путь, которым исторически шло западное общество. Все остальные модели общества представляют собой, таким образом, лишь отставание или отклонение от универсального образца, воплощенного в Европе и ее культуре.

Поэтому и русскую историю следует интерпретировать в общем универсалистском ключе: приписывая позитивный индекс тем ее аспектам, которые похожи на этапы развития западного общества, а негативный тому, что от этого «стандарта» отклоняется. Таким образом, историческая реконструкция этапов развития Руси и России основана на калькировании западноевропейской истории. Отсюда и оценки настоящего исторического этапа и прогнозы на будущее, согласно которым у России есть только один исторический вектор развития — сближаться с западной культурой и интегрироваться в западную цивилизацию.

Такой взгляд на русскую историю и ее периоды предполагает, что мы смотрим на себя самих чужими глазами, оперируя с заведомо заданными и посторонними для нас историческими смыслами. Субъектом истории становится универсально понятый человек и создаваемые им социально-политические и культурные комплексы, при этом под «человеком» понимается универсальная абстракция, искусственно созданная на основании интерпретации именно западноевропейского человека.

Такая западническая реконструкция дает совершенно специфический взгляд на русскую историю, полагая, что субъектом ее является человек, понятый как универсалистский западноевропейский конструкт, сложившийся в Европе Нового времени.

Такая философская установка также может привести к определенным геополитическим обобщениям. Например, Россию как государство можно приравнять к самому восточному форпосту Европы, защищающему ее западные области от угроз, идущих с Востока. Но такая «геополитика» будет простым европоцентризмом и неминуемо уже на самых первых уровнях развертывания войдет в неснимаемое противоречие с базовыми геополитическими установками — такими, как дуализм Суши и Моря, локализация Heartland’а, границы Rimland’а и т. д.

Для последовательного и непротиворечивого построения геополитики России в исторической перспективе западнический подход совершенно неприемлем — как с теоретической, так и с практической точек зрения.

Народничество

Особую разновидность взгляда на русское общество и его историю предложили представители русского народничества — политической философии, сочетающей в себе определенные элементы славянофильства, западничества, а также социализма177.

Народники, как и славянофилы, полагали, что именно простой народ является носителем самобытного русского культурного кода и, соответственно, субъектом истории. Но в отличие от славянофилов, они скептически относились к самодержавию (хотя весьма показательна эволюция взглядов народника Л. Тихомирова к апологии монархической власти178) и особенно к правящему классу помещиков и дворян.

В отношении монархического правления народники были непримиримы и призывали к его свержению, рассматривая царскую власть и сословное расслоение общества как чуждое и отчуждающее воздействие на самобытную природу русского общества. В западной демократии они видели путь к освобождению русского народа от этой зависимости, и в этом смысле разделяли многие убеждения западников, находившихся в оппозиции к монархическому режиму.

И наконец, народники имели много общего с марксистами, но не разделяли их ставку на пролетариат и убежденность в том, что социалистическая революция возможна только после становления и развития буржуазного общества. Народники предлагали обойти этап капитализма в целом и считали революционным классом кре­стьянство.

Так, народники предлагали еще одну инстанцию в качестве субъекта истории: не просто народ как у славянофилов, но простой народ и даже крестьянское сословие как его основу и ядро. Именно вокруг него они строили свои исторические реконструкции, политические программы и футурологические проекты.

Своей собственной геополитической системы народники не выстроили, и к середине ХХ века эта политическая философия, чрезвычайно распространенная в России в конце XIX — начале XX века, сошла на нет, не оставив сколько-нибудь значимого потом­ства.

Однако следует заметить, что историческая реальность СССР, с социологической точки зрения, не может быть полноценно интерпретирована в марксистских терминах — социализм был построен (вопреки натяжкам самих большевиков) в исключительно крестьянской, аграрной стране с очень слабо развитым капитализмом, и в критических ситуациях (например, 1917–1918 годы) сами большевики неоднократно опирались на лозунги и идеи левых эсеров (прямых наследников народнической традиции). Однако этот чисто интерпретационный потенциал народничества применительно к советскому периоду русской истории остается в большинстве случаев не востребованным179.

Либерализм

Политическая философия русского либерализма весьма разнообразна и включает в себя некоторых умеренных славянофилов (противников крепостного права), чистых западников, сторонников буржуазного строя и даже отдельных деятелей с умеренно социалистическими или народническими симпатиями. Большинство либеральных идей в России распространялись в среде масонских организаций180.

Либерализм как идейное течение основан на двух базовых принципах: индивидуальная свобода и священная частная собст­венность. Иными словами, это превосходство индивидуализма и буржуазно-рыночной системы надо всем остальными формами организации общества. В большинстве случаев либерализм в русской истории тождественен западничеству, т. к. буржуазно-индивидуалистическая модель в Новое время постоянно расширяла свое влияние именно в Европе и ее колониях, пока не стала основой сущест­вующего миропорядка в странах «капиталистического лагеря», в первую очередь, на Западе. Поэтому к либералам можно в полной мере отнести все то, что было сказано о западниках — для них субъектом истории является человек, понятый на западно-европейский манер, т. е. индивидуум как нечто «универсальное». В таком идейном контексте методологический инструментарий геополитики применительно к России и ее истории явно не подходит. Поэтому неудивительно, что либеральной школы геополитики в России не создано и создано быть не может.

Марксизм

С точки зрения марксизма субъектом истории является класс. Смысл истории сводится к противостоянию труда и капитала, а следовательно, к выявлению этого смысла сводится работа историка-марксиста. Русские марксисты181 разделяли с западниками уверенность в том, что история всех обществ следует по универсальному образцу и этим образцом является западное общество. Поэтому они были убеждены, что Россия, как и остальные страны, должна пройти стадию развития капиталистических отношений и в этом не отличается от других европейских стран принципиально ничем. Единственное отличие в том, что Россия сильно отстала на этом пути.

Однако во взглядах на будущее позиции русских марксистов качественно отличались от позиции либералов и западников. Либералы призывали к тому, чтобы Россия примкнула к Западу в его настоящем, а большевики видели это сближение в будущем в рамках построения общемировой коммунистической системы в границах всего мира через практику мировой революции. Маркс был убежден, что западные страны в скором времени вступят в фундаментальный кризис капиталистической системы, который выдвинет европейский городской промышленный пролетариат на авансцену истории, сделает его революционным классом и вручит ему судьбы человечества. К этому же стремились со своей стороны и русские марксисты, которым удалось осуществить революцию в 1917 году и захватить власть. После этого оставалось только дождаться цепной реакции революций в Европе или попытаться ускорить этот процесс. Однако этого не произошло, и русские большевики оказались перед перспективой построения социализма и коммунизма в одной стране.

Те исторические реконструкции, которые создавались в советский период, а это составляет львиную долю исторических знаний, с которыми мы сегодня имеем дело, создавались именно в контек­сте классового марксистского подхода и интерпретировали все процессы в этом ключе. Это осложняет построение геополитиче­ской модели русской истории сразу по нескольким причинам:

1) марксизм категорически не признает геополитику как таковую;

2) марксизм (как и западничество) исходит из принципа универсальности этапов исторического развития;

3) марксизм пристрастно и однобоко интерпретирует русскую историю, подстраивая ее под свои абстрактные классовые схемы и скалькированные с западной истории образцы.

В результате исторические работы по русской истории, созданные в русле советской школы, приходится либо тщательно перепроверять, либо корректировать, либо вообще отбрасывать как нерелевантные. В любом случае, для построения непротиворечивой и цельной картины геополитики России работы представителей этой исторической школы почти бесполезны.

Евразийство

Последней политической философией, которую осталось рассмотреть, является русское евразийство182. Евразийцы считали себя наследниками славянофилов, хотя им были близки и некоторые народнические и даже революционные черты. Именно в этом идейном контексте мы ближе всего подходим к возможности рекон­струкции российской геополитики, хотя сами евразийцы систематизированных работ на эту тему не оставили. Однако есть отдельные статьи, и ссылками на геополитические аспекты полны труды главного историка евразийской школы Г.В. Вернадского183.

Сами евразийцы в духе своей идеологии уделяли огромное значение пространству — «месторазвитию» (П.Н. Савицкий184). При этом вслед за славянофилами они считали субъектом истории народ (в широком смысле), привязывая его к пространству. Тем самым именно евразийцы подготовили концептуальный аппарат для становления полноценной российской геополитики и, в частности, ее исторического раздела.

Работы евразийского историка Г.В. Вернадского имеют особое значение, т. к. здесь мы имеем дело с исторической реконструкцией русской истории, в основе которой уже заведомо заложен повышенный учет пространственного фактора, с одной стороны, и выделение народа как субъекта истории, с другой. Параллельно Вернадскому аналогичные идеи развивал и выдающийся евразийский историк Л.Н. Гумилев, рассматривавший в качестве основного объекта своих реконструкций этнос и процесс этноге­неза185 и при этом огромное значение уделявший пространственной среде, «вмещающему ландшафту», этносы формирующему.

Совокупность евразийских наработок в истории Руси наиболее ценна для построения геополитической модели русской истории.

Парадигмы русской истории и геополитическая шкала

Выделенным ранее общепризнанным этапам русской истории мы можем заведомо присвоить геополитические характеристики. Естественно, не только оценки этих этапов, но и сам их смысл будут варьироваться в зависимости от того, какую философскую позицию мы занимаем. Однако определенные общие моменты являются безусловными и не подлежащими сомнению.

До возникновения Киевской Руси северо-восточная Евразия представляет собой поле постоянно сменяющих друг друга степных кочевых империй, общая структура которых без всяких сомнений относится к ярким образцам цивилизации Суши, теллурократии. Славяне как этническая общность формируются в контексте именно этой евразийской теллурократии (от скифов, сарматов, готов до гуннов, тюрок и хазар), но на ее лесной периферии и преимущественно в речных бассейнах. Судя по всему, эти предысторические восточные славяне (анты, венеды, склавены) преимущественно занимались агриокультурой и вошли в древние хроники как «скифы-землепашцы».

Первый период русской государственности (IX–XI вв.) — Киевский — представляет собой начало создания интегрированного пространства, русского круга, расположенного преимущественно в лесной зоне (Лес у Г.В. Вернадского) в контексте интенсивного диалога (подчас весьма конфликтного) с политическими образованиями Юга (Степь по Г.В. Вернадскому), Запада (западноевропейские феодальные державы) и Византийской империей, а также в процессе постепенного смешения с финно-угорскими этносами, располагавшимися к северо-востоку Киевской Руси. Русский круг Киевской государственности может быть описан через систему геополитических векторов, определяющих отношения с различными типами окружающих пространств. В целом же Киевская государственность со всех точек зрения не может быть однозначно отнесена к сухопутному типу цивилизации, и находясь в простран­стве Heartland’а, еще не вступает полностью в роль носительницы теллурократической миссии.

Следующий период русский истории (XI–XIII вв.) принято называть эпохой княжеских усобиц или удельных княжеств. Этот этап характеризуется распадом геополитического единства Киевского круга, обособлением различных частей объединенного прежними великими князьями простран­ства. В разных сегментах удельной Руси формируются различные геополитические ориентации. Намечается будущее деление на Западную и Восточную Русь, которые в будущем приобретут довольно различные геополитические ориентации и свойства.

Монгольский этап русской истории (XIII–XV вв.) включает Русь в пространство степной кочевой империи и соответственно делает на определенный период времени частью теллурократической зоны, Турана. Монгольская империя и ее наследница Золотая орда геополитически являются классическими формами цивилизации Суши и оказывают в этом смысле на русское общество и русскую политику неизгладимое влияние. Глубже всех туранское начало укореняется во Владимирской, позднее Московской Руси. Так происходит геополитическая прививка глубокой теллурокатии.

Далее следует московский период русской истории (XV–XVI вв.). Его геополитическое значение является поворотным. Россия постепенно становится из периферийных политических акторов мировой политики актором первостепенным, выступает со своей программой и своей миссией. Геополитически это выражается в том, что Москва

– начинает объединять под своим контролем не только Лес, но и Степь;

– становится на путь воссоздания пространства Золотой Орды (на сей раз с центром не в Сарае, но в Москве);

– берет от Византии миссию последнего православного царства (империи);

– принимает эстафету теллурократии монголов;

– вступает в решительное противостояние с (католическими и протестантскими) странами Европы.

Московский период, с геополитической точки зрения, является пиком исторического становления Руси как сухопутной теллурократической державы, стартом гигантской пространственной экспансии.

Параллельно Руси Московской складывается такое геополитическое образование, как Русь Литовская, т. е. Великое Княжество Литовское, которое в определенные периоды своей истории составляет серьезную конкуренцию Москве в деле воссоединения бывших киевских территорий в едином политическом контексте. Русь Литовская воплощает в себе качественно иной тип государ­ственности, где, хотя в определенные моменты и преобладает восточнославянское население, но культурные и социально-политиче­ские ориентиры воспроизводят именно европейские образцы. После католизации Литвы и создания Польско-Литовского королевства перспектива Руси Литовской рассеялась, и православное население в Западной Руси оказалось на положении людей второго сорта. На следующем этапе воссоздание един­ства русских шло по линии противоборства Московской Руси с Литвой и завершилось уже в XVIII веке тремя разделами Польши.

Санкт-Петербургский период (XVIII–XX вв.) представляет собой развитие сухопутной экспансии России во всех направлениях (с неравным успехом), но в совершенно новой идеологической оболочке — на сей раз секулярной, светской и на уровне политических элит ориентированной на европейские стандарты. Здесь коренится исток тщательно разбиравшейся славянофилами и евразийцами проблемы мировоззренческого разлома, уходящего корнями в эпоху раскола и особенно в период Петровских реформ: Россия как общество и держава остается сухопутной и теллурократической, стоит на принципах традиции, православия и довольно архаиче­ских ценностей, а на уровне политических элит и социальных процессов в верхах тяготеет к западничеству и имитации европей­ских образцов186. Геополитика санкт-петербургского периода (вплоть до 1917 года) диалектически отражает эту двусмысленность.

Геополитика СССР, с одной стороны, основана на развитии так и не преодоленного противоречия между архаической сущностью русского общества и западнической модернизаторской ориентацией элит (только элиты в советское время сменяются самым радикальным образом), а с другой — на еще большем подчеркивании теллурократической, сухопутной линии общества и державы, сложившихся в пространстве Heartland’а. Хотя сами большевики отвергали геополитику и ее законы, на разных этапах советской истории они действовали именно в полном соответствии с этими за­конами, причем опровергая и преодолевая тем самым свои же собственные теоретические догмы. Ожидаемой Марксом в развитых индустриальных капиталистических странах пролетарской революции не случилось, но она произошла в «отсталой» аграрной России с доминацией традиционного общества и крестьянства; всемирного социализма и мировой революции не состоялось, но в одной гигантской стране социализм построить удалось. В результате мы имеем дело с ярчайшей иллюстрацией геополитического дуализма, вскрытого геополитиками (начиная с Маккиндера) и с опровержением взглядов самих марксистов (как русских, так и европейских). Наиболее последовательных европейских марксистов это привело к выводу, что СССР вообще страна «не социалистиче­ская», а большевики «не марксисты». Такой же точки зрения придерживались и придерживаются до сих пор троцкисты. То, что трудно обосновать на уровне коммунистической догматики, на уровне геополитики является почти самим собой разумеющимся.

Нынешний постсоветский этап русской истории также легко интерпретируется в геополитических терминах, как распад теллурократической империи, ослабление цивилизации Суши и тактическая победа цивилизации Моря (в лице США, стран НАТО, Запада и его союзников в целом). Геополитика Российской Федерации как то, что развертывается на наших глазах, может быть интерпретирована в геополитической системе координат практически однозначно, и в этой сфере мы имеем дело уже с довольно значительными объемом наработок, что существенно облегчает задачу реконструкции этого актуального периода нашей истории с геополитической точки зрения.

И наконец, геополитические методы позволяют заглянуть в будущее России, описав те границы возможного и вероятного будущего, которые проистекают из применения геополитических закономерностей к нынешним условиям и к анализу существующих в мире процессов и трендов. Так, мы можем говорить о геополитике будущего или о геополитическом будущем России187. В этом пункте мы переходим из области анализа того, что уже свершилось и стало достоянием истории, к тому, чему еще только предстоит произойти. И здесь, конечно, нельзя полностью оторваться от проектов, воли, пожеланий и ценностных ориентиров, основанных так или иначе на анализе предыдущих этапов. Поэтому разработка полноценной геополитической стратегии будущей России немыслима без предварительной геополитической реконструкции русской истории.

Геополитические константы русской истории и структура геополитических критериев

Даже самый общий обзор геополитических этапов русской истории показывает, что, с одной стороны, геополитический контекст неоднократно менялся, а с другой, мы как раз в длительной перспективе можем легко различить общий геополитический вектор, на который разные исторические периоды нанизываются. Это вектор пространственного расширения русских территорий вплоть до географических границ северо-восточной Евразии, т. е. последовательная интеграция под русским контролем всего простран­ства Heartland’а. Вот этот вектор евразийской геополитической экспансии, масштабы которой достигли своего исторического пика в советский период (когда власть Москвы распространилась на гигантские зоны Восточной Европы, а также Азии, Африки и даже Латинской Америки), и можно принять за константу русской геополитики. Территориальная экспансия по территориям Heartland’а — это то общее, что соединяет в целое самые разные этапы русской истории и образует тем самым ее смысловую шкалу.

Как только мы выяснили эту константу, мы вполне можем задать параметры геополитической диалектики истории: все периоды можно разделить на две категории — те из них, когда экспансия идет активно и поступательно, и те, когда она либо тормозится, либо сворачивается, либо сменяется циклами смуты и распада. Этот же принцип можно применить и на более узком сегменте исторического исследования — в рамках отдельных исторических эпох, анализируя с геополитической точки зрения основные тренды каждого подцикла. И наконец, снова этот же критерий можно сделать основой для характеристики определенных политических, культурных, социальных, экономических, религиозных, этниче­ских сил, групп и отдельных деятелей, описав тем самым их геополитический портрет.

Так, мы получаем критерий геополитической оценки любого крупного, среднего или совсем атомарного исторического явления — оно либо ведет к расширению русского пространственного влияния, либо не ведет, или даже ведет к обратному. Здесь, естественно, можно ввести и промежуточные градиенты — нейтральность, субъективное намерение (которое может давать обратные результаты), идеологический контекст и т. д., но ядро критерия мы выделили твердо.

По Г.В. Вернадскому, пространственная история Росси есть диалектика Леса и Степи, завершающаяся их интеграцией. С чисто геополитической точки зрения — это и есть полное отождествление с Heartland’ом и его миссией, поэтапное становление совершенной и законченной теллурократии.

Геополитическое самосознание

Эта самая обобщающая геополитическая сеть развертывается в многочисленные геополитические ситуации, которые в исторических обстоятельствах едва ли могут быть осознанно включены в глобальную ткань русской геополитической судьбы. Лишь в отдельные моменты — как своего рода геополитическое озарение — теллурократическая миссия России становится ясно осознанной как отдельными политическими лидерами, так и властными элитами, интеллектуалами или широкими массами. Предсказания святителя Иллариона Киевского, послания Псковского старца Филофея, письма Грозного, политические памфлеты Ивана Пересветова, интуиции славянофилов, дерзкое мировоззрение евразийцев — вот примеры яркого прозрения в пространственную сущность русской судьбы. Но в конкретных ситуациях мыслить в таких терминах удается чрезвычайно редко. Глобальные геополитические вектора скрываются под покровом сиюминутных политических, международных, военных, экономических, хозяйственных и иных задач. Чаще всего напрямую их квалифицировать с геополитиче­ской точки зрения довольно проблематично, и более того, они относятся к геополитическим константам непрямым и часто диалектическим образом. Безусловным западником был Петр Первый, который, ослабляя структуру традиционного общества, приносит тем не менее государству обширные стратегические пространства, насмерть поражает могущественного шведского конкурента, окончательно наделяет Россию евразийским размахом. Это типичный для геополитики России парадокс.

И если уже на среднем уровне проследить соотношение политических, дипломатических и военно-стратегических процессов с геополитическими константами русской истории довольно сложно, то отдельные изолированные факты и вовсе поддаются корректной геополитической оценке с огромным трудом. Поэтому реконструкция геополитической ткани русской истории, отталкиваясь от базовых констант, должна строится чрезвычайно осмотрительно, без догматических натяжек и поспешных выводов. Геополитические законы действуют так же, как «хитрость мирового разума» в философии Гегеля: совокупность на первый взгляд бессмысленных, фрагментарных и сиюминутных, почти хаотических действий, решений, шагов и поступков множества ни о чем не подозревающих людей, в конечном счете, выстраивается в ясную и совершенно логичную картину развертывания осмысленного, упорядоченного и совершенно внятного высшему сознанию логоса истории. Приблизительно так же обстоит дело с геополитикой России. Отвлекаясь от деталей эпохи, мы видим величественную картину русского расширения, но в каждом историческом сегменте очень трудно схватить, как этот пространственный вектор связан с конкретными решениями и интересами отдельных властителей, политических групп, религиозных и этнических сообществ и т. д. Зазор между сиюминутной конкретностью мотиваций, действий, интересов и целей и грандиозной симфонией русской истории, действительно, огромен; корректно заполнить его логическими или причинно-следственными звеньями не просто. Поэтому и стоит двигаться очень размеренно и постепенно, от геополитики и ее закономерностей, как от явленной нам исторической логики, к анализу более конкретных и менее масштабных процессов. Но это долгий путь, и наша изложение представляет лишь самый первый и весьма приблизительный его этап.

Геополитические процессы русской истории

Назовем «геополитическими процессами» те процессы, которые так или иначе выходят на уровень геополитических констант или могут быть прозрачно интерпретированы в контексте геополитической методологии. Строго говоря, любой исторический процесс в его привязке к пространству, а точнее, к социально осмысленному и упорядоченному пространству, может быть интерпретирован как геополитический. Но в нашем определении мы намеренно вводим наречие «прозрачно», чтобы подчеркнуть, что к геополитическим процессам следует, в первую очередь, относить те процессы, которые с очевидностью связаны тем или иным образом с геополитическими константами. Это значит, что под «геополитическими» мы понимаем те процессы, которые ведут либо к расширению пространственного влияния России, либо к его сужению, а также качественные процессы, протекающие в непосред­ственной близости от факторов, принципиальных для объема пространственного влияния, примыкающие к ним вплотную.

Смена династии, изменение идеологических ориентиров, войны, союзы, трансформации религии или экономические реформы — все эти процессы могут быть как геополитическими, так и не геополитическими. Если они напрямую и очевидным образом влекут за собой изменение конфигурации границ и зон влияния России, они являются геополитическими, если не влекут, то не являются. Этот критерий поможет нам точнее измерять и анализировать различные исторические явления.

Социологические процессы и социологические константы русской истории

Точно так же, как в сфере геополитики мы выделяем константы и процессы, с ними сопряженные, в обобщенном историческом контексте русского общества мы вполне можем выделить набор социологических констант и тех процессов, которые непосредственно и «прозрачно» сопряжены с данными константами. Последовательное и детальное изложение и описание этих констант и процессов, с ними связанных, представлены в труде «Социология русского общества»188, где дается феноменологическое описание базовой социологической матрицы русского общества, которая остается относительно неизменной на самых разных этапах русской истории. Соотношение конкретного периода общественной истории с этой матрицей («русское начало», «русская структура» или набор «русских социологических констант») позволяет качественно изучать структуру социальных процессов и социальных измерений, причем в семантической системе координат, построенной на основных несущих конструкциях собственно русского общества, а не на заимствованных из иных исторических сред методологиях и не на претендующих на универсальность абстракциях.

Мы будем опираться в дальнейшем на эту работу, а также на реконструкцию русской истории и основных протекающих в ней процессов, описанную с этносоциологической точки зрения, в учебнике «Этносоциология»189.

Приведем лишь выводы относительно констант русского общества.

Русское общество основано на принципе холизма, т. е. всеобщности (в этом проявляется интегрирующий этнический его характер); оно стремится к интегральной коллективности и противодействует стремлениям к атомизации и расчленению. Фигура «другого» воспринимается как часть (подчас, лучшая и наиболее значимая) самого себя190.

Русское общество оперирует с циклическим, замкнутым на себя временем, вовлечено в процесс «вечного возвращения».

Русское общество воспринимает пространство как нечто огромное и гигантское, превосходящее возможность деления, ограничения и форматирования.

Русское общество на уровне гендера тяготеет к взаимодополнению мужского и женского начал, что на фоне резкой патриархальности европейских и многих азиатских культур может создавать впечатление его «женственности», пассивности, пластичности.

Русское общество проецирует на государство метафору семьи, а на фигуру государя — архетип отца.

Русское общество тяготеет к хаотическому и интуитивному внерациональному восприятию мира, тяготится слишком резкими рационализациями политики, быта, общественной жизни и т. д.

Русское общество созерцательно более, чем деятельно; арти­стично более, чем прагматично; адаптивно более, чем навязчиво.

Все эти свойства мы встречаем на самых разных исторических этапах, хотя и выражаются они совершенно по-разному. В конкретных исторических ситуациях эти социологические константы проявляются самым различным способом и в самых неожиданных оформлениях. Но они существуют всегда.

Отдаление от этих констант, приближение к ним или их выражение в новых формах составляет совокупность социальных процессов русской истории.

В дальнейшем мы будем кратко описывать эти константы и их трансформации на разных этапах и сопоставлять их с геополитиче­скими константами и геополитическими процессами. Это требуется для того, чтобы в полной мере продемонстрировать социологическое измерение геополитики. Напомним еще раз: геополитика оперирует не просто с пространством, а с социальными представлениями о пространстве конкретного общества. В нашем случае эти представления производит, формирует или проецирует вовне именно русское общество. Следовательно, говоря о геополитике русской истории, мы обязаны обращаться к обществу, которое, собственно, эту историю и делает.

Сама по себе эта тема является, конечно, необозримой, поэтому мы ограничимся лишь самыми общими социологическими заключениями и констатациями.

Совмещение геополитики и социологии для реконструкции новой (постидеологической) парадигмы русской истории

Теперь нам должна быть полностью понятна цель конструирования геополитической истории России. Мы ставим перед собой задачу с опорой на релевантные философские контексты применить геополитический инструментарий к истории русского общества, но сделать это так, чтобы оставаться на собственной культурно-исторической почве и тщательно избегать как имитации, так и неоправданного универсализма (в обоих смыслах как провинциального и даже колониального подражательства Западу, так и империа­листического навязывания своей правды всем остальным в качестве общеобязательной), а кроме того, постоянно учитывая социологическое измерение тех процессов, исторических периодов и явлений, которые мы будем анализировать. Перед нами стоит задача, которая формулируется достаточно скромно — написание геополитической истории России. Но чтобы справиться с ней, нам нужно мастерски владеть геополитикой, опираться на релевантную и достоверную философию истории и глубоко понимать социологиче­ский смысл нашего народа, нашей страны и нашего общества. Людей, которые могли бы с полным основанием похвастаться, что они удовлетворяют всем этим критериям, или что они просто могли бы указать достаточно достоверные и надежные источники, которые послужили бы нам в этом деле ориентирами, можно пересчитать по пальцам. Но это не должно нас останавливать, т. к. при всем несовершенстве первых попыток кому-то начинать этот путь надо.

Задача совместить геополитический анализ русской истории с социологическим, по сути, не может не вывести нас на новую историческую парадигму в целом, т. к. подобный метод применительно к русской истории практически ранее не применялся. Что это будет за парадигма и удастся ли сделать ее прозрачной, убедительной и заслуживающей доверия, покажет дальнейшее изложение.

Библиография

Ашенкампф Н.Н., Погорельская С.В. Современная геополитика России: Учебное пособие. М.: Академия ГПС МЧС России, 2005.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.

Бовдунов А. Л. Россия как задание. М.: Международное «Евразийское Движение», 2010.

Будущее российской госдурственности. Суверенная демократия? Диктату­ра? Империя? М.: Международное «Евразийское Движение», 2007.

Вернадский Г.В. Древняя Русь. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2000

Вернадский Г.В. Киевская Русь, Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2001

Вернадский Г.В. Монголы и Русь. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2004.

Вернадский Г.В. Московское царство. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2001.

Вернадский Г.В. Начертание русской истории. СПб.: Лань, 2000.

Вернадский Г.В. Россия в средние века. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2001.

Генон Р. Восток и Запад. М., 2005.

Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Астрель, АСТ, 2004.

Гумилев Л.Н. Древние тюрки. М.: 1967.

Гумилев Л.Н. Конец и вновь начало. М., 1994.

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М.: АСТ, Харвест, 2008.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: АСТ, Астрель, 2005.

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Дугин А.Г. Абсолютная Родина. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Евразийская миссия Нурсултана Назарбаева. М.: РОФ «Евразия», 2004.

Дугин А.Г. Евразийский взгляд. Москва.: Арктогея-центр, 2002.

Дугин А.Г. Евразийский путь как национальная идея. Москва.: Арктогея-центр, 2002.

Дугин А.Г. Логос и мифос. Социология глубин. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А.Г. Обществоведение для граждан Новой России. М.: Международное «Евразийское Движение», 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Дугин А.Г. Русская вещь: В 2 т. М.: Арктогея-центр, 2000.

Дугин А.Г. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А.Г. Философия войны. М., 2005.

Дугин А.Г. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2009.

Дугин А.Г. Этносоциология. М.: Международное «Евразийское Движение», 2010.

Зубков А.И. Геополитика и проблемы национальной безопасности России. СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Кульпин Э.С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. М.: Московский лицей, 1995.

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство. М., 1876.

Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М.: Международные отношения, 2003.

Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Панарин А.С. Россия в цивилизационном процессе: (между атлантизмом и евразий­ством), М.: ИФРАН, 1995.

Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. Т. 6. Труды по русской истории, общественно-экономическим вопросам и географии. Москва, Ленинград: Издатель­ство Академии Наук СССР,1952.

Савин Л.В. К геополитике. Сумы: Университетская книга, 2011.

Савицкий П.Н. Континент Евразия. М: Аграф, 1997.

Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 1: История России с древнейших времен. Т. 1–2. М.: Голос, 1993.

Татищев В.Н. История Российская. В 4 т. М., 1964.

Фроянов И.Я. Погружение в бездну. М.: Эксмо, 2002.

Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Ч. 1–3. М., 1894–1898.

Lohausen J. von. Les Empires et la puissance. Paris: Copernic, 1985; Idem. Denken in Volkern — Die Kraft von Sprache und Raum in der Kultur — und Weltgeschichte. Sammler: Leopold Stocker Verlag, 2001.

Thiriart J. Un Empire de quatre cents millions d’hommes, l’Europe. Nantes: Avatar Éditions, 2007.

Глава 7

К ГЕОПОЛИТИКЕ БУДУЩЕЙ РОССИИ

Теоретические проблемы создания полноценной русской геополитики

Как только мы прояснили место геополитики в контексте научных дисциплин, мы можем приступить к переосмыслению собст­венно российской геополитики. Учет социологического измерения подводит нас вплотную к нескольким важным выводам относительно основ российской геополитики.

Геополитика России не является простым применением геополитического арсенала к российскому государству. Российская геополитика, иными словами, не может создаваться извне, как простое механическое приложение «универсальных» законов к конкретному и вполне определенному объекту. Дело в том, что российская геополитика возможна лишь на основе глубинного изучения российского общества как в настоящем, так и в историческом прошлом. Прежде чем формулировать выводы о том, как российское государство соотносится с пространством, следует скрупулезно и основательно изучить русское общество в его структурных константах и особенно проследить формирование и эволюцию взглядов русских на окружающий мир, т. е. исследовать то, как русские понимают и интерпретируют окружающий мир и его среду. Дело не только в том, какова географическая структура российских территорий (современных или исторических); это важно, но этого недостаточно. Необходимо выяснить, как русское общество на разных этапах понимало и интерпретировало структуру этих территорий; что оно считало «своим», что «чужим», как менялось осознание границ, культурные и цивилизационные идентичности, отношение к этносам и народам, проживающим на соседних территориях. В должной мере представления русского общества (на основе которого сложилось советское, а в наше время российское общество) о пространстве недостаточно изучены, а следовательно, важнейшая часть, необходимая для создания полноценной российской геополитики, пока дана нам лишь фрагментарно и эпизодически.

Далее открытым остается вопрос об отношении русского общества к политическим формам и типам государств. Если в марксистский период мы руководствовались теорией прогресса и смены политэкономических формаций, рассматривая опыт западноевропейских стран как «универсальный», то сегодня эта ре­дукционистская схема более не пригодна, и нам необходимо заново выстроить модель русской социально-политической истории, изучить ее логику, предложить структурные обобщения, которые отражали бы те особенности, какие характерны для отношений нашего общества на разных исторических этапах к государству и политическим системам. И в этом случае, увы, у нас довольно мало релевантных трудов, т. к. марксистские теории, равно как и прямое применение либеральных западных методик к русской истории и русскому обществу, дают заведомые карикатуры, основанные на натяжках и насилии над историческими фактами, и особенно над их смыслом.

Эти трудности не должны нас обескураживать, т. к. даже интуи­тивно очевидные моменты социальной русской истории, наблюдения над особенностями русской культуры, и особенно сама структура геополитической дисциплины могут служить реперными точками для движения к созданию полноценной российской геополитики. Даже весьма приблизительного представления о русском обществе будет достаточно для старта.

Геополитическая апперцепция

Классическая геополитика (как англосаксонская, так и европейская) дает нам несколько фундаментальных подсказок для построения российской геополитики. Их вполне можно принять безоговорочно. Однако в этом случае в дело вмешивается важнейший фактор, значение которого велико в неклассической физике (как у А. Эйнштейна, так и у Н. Бора), но в еще большей степени существенно в геополитике: геополитическая система зависит от положения наблюдателя и интерпретатора191. Мало согласиться с теми геополитическими признаками, которые приписывает России классическая геополитика; следует принять эти признаки, найти в нашей истории и нашей культуре их подтверждение, т. е. осознать себя продуктами этой геополитической системы — одним словом, осмыслить себя не как нейтрального наблюдателя, но как наблюдателя, включенного в исторический и пространственный контекст. Эту процедуру модно назвать «геополитической апперцепцией».

Геополитическая апперцепция — это способность воспринимать совокупность геополитических факторов осознанно, с яным пониманием и своей субъективной позиции, и закономерностей структуры того, что мы воспринимаем.

Понятие «российский геополитик» не означает только гражданство и сферу профессиональных занятий, это нечто намного более глубокое: российский геополитик есть выразитель геополитических взглядов и носитель историко-социальных и стратегических констант, исторически свойственных русскому (сегодня россий­скому) обществу. Геополитика включает в себя две глобальные позиции (у Маккиндера «взгляд людей Моря» «взгляд людей Суши»192), нельзя заниматься ею, помещая себя вне этих позиций. Тот, кто занимается геополитикой, прежде всего уточняет свое собственное положение и отношение к геополитической карте мира. Это положение является не географическим и не политическим (гражданство), но социокультурным, цивилизационным и ценностным, оно напрямую затрагивает идентичность самого геополитика. В определенных случаях ее можно сменить, но это настолько же серьезно, как смена религиозной конфессии или радикальное изменение политических взглядов.

Heartland

Классическая геополитика исходит из того, что территория современной России, ранее СССР, а еще ранее Российской империи, относится к Heartland'у, т. е. является сухопутным (теллурократическим) ядром всего евразийского континента. Маккиндер называет эту зону «географической осью истории», откуда исторически исходит большинство теллурократических импульсов (от древних степняков-кочевников — скифов, сарматов и т. д. до центра российской имперской колонизации в XVI–XIX веках или коммуни­стической экспансии с советское время). Понятие «Heartland»193, «срединная земля», представляет собой типичный геополитиче­ский концепт. Он не означает принадлежности к России как к государству и не имеет исключительно географического смысла. В нем мы имеем дело с «пространственным смыслом» («Raumsinn», по Ф. Ратцелю194), который может стать достоянием общества, расположенного на этой территории, и в этом случае будет осознан, включен в социальную систему и, в конечном счете, выразится в политической истории.

Русские исторически не сразу осознали свое местоположение, полноценно приняв эстафету теллурократии только после монгольских завоеваний Чингисхана, империя которого была образцом теллурократии.

Но начиная с XV века Россия неуклонно и последовательно двигалась к тому, чтобы взять на себя свойства Heartland, что по­степенно привело к отождествлению между русским обществом и цивилизацией Суши, теллурократией. Heartland не является свойством культуры восточных славян, но в ходе исторического процесса именно русские оказались в этом положении и приняли на себя сухопутный континентальный цивилизационный признак.

Поэтому российская геополитика есть по определению геополитика Heartland'а, т. е. сухопутная геополитика, геополитика Суши195. Благодаря этому мы знаем заведомо, что русское общество относится к сухопутному типу, но как это складывалось, какие этапы мы прошли на этом пути, как это проявлялось в осмыслении пространства и эволюции пространственных представлений, а, с другой стороны, отражалось в политических формах и политиче­ских идеологиях, еще только предстоит досконально выяснить.

Это накладывает на российского геополитика заведомое априорное обязательство: он должен видеть мир с позиции цивилизации Суши.

Россия как «цивилизация Суши»

Здесь имеет смысл соотнести объем того, что подпадает под концепт «Heartland» и является ядром «цивилизации Суши», с политической реальностью современной Российской Федерации в существующих границах.

Само это соотнесение имеет чрезвычайно важное значение: осуществляя его, мы соотносим Россию в ее актуальном состоянии с ее неизменным геополитическим пространственным смыслом (Raumsinn). Это сопоставление дает нам несколько важных ориентиров для построения полноценной и обоснованной российской геополитики на будущее.

Во-первых, мы должны мыслить современную Российскую Федерацию в ее нынешних границах как один из моментов более обширного историче­ского цикла, на всем протяжении которого восточнославянская государст­венность входила в резонанс с «цивилизацией Суши» и все более отождествлялась с Heartland'ом. Это означает, что современная Россия, рассмотренная геополитически, не есть нечто новое, т. е. только государство, появившееся двадцать с лишним лет тому назад, но эпизод длительного, многовекового исторического процесса, на каждом этапе все более приближавшего Россию к тому, чтобы стать выражением «цивилизации Суши» в планетарном масштабе.

Некогда восточнославянские этносы и Киевская Русь были только периферией православной, восточнохристианской цивилизации, находились в зоне влияния второго Рима. Уже одно это помещало русских в восточный полюс Европы.

После нашествия монгольских орд Русь была включена в евразийскую геополитическую конструкцию сухопутной кочевой империи Чингисхана (позднее от нее откололся западный кусок в форме Золотой Орды).

Падение Константинополя и ослабление Золотой Орды сделали Московское великое княжество наследником двух традиций — политико-религиозной византийской и туранской, евразийской, перешедшей к русским великим князьям (позже царям) от монголов. С этого момента русские начинают осмысливать себя как «Третий Рим», т. е. как носителей особой цивилизационной установки, резко контрастирующей по всем основным параметрам с западноевропейской католической цивилизацией Запада.

Начиная с XV века русские вступают на сцену мировой истории как «цивилизация Суши», и все основные геополитические силовые линии внешней политики с этого времени подчиняются только одной цели — интеграции Heartland'а, укреплению влияния в зоне северо-восточной Евразии, отстаиванию идентичности перед лицом наиболее агрессивного соперника — Западной Европы (с XVIII века Великобритании и, шире, англосаксонского мира), принимающей инициативу «цивилизации Моря» и талассократии. В этой дуэли России и Англии (позже США) развертывается отныне, с XVIII века и по наше время, геополитическая логика мировой истории, «великая война континентов»196.

Этот геополитический смысл остается в целом неизменным на всех по­следующих этапах русской истории: от Московского цар­ства через романовскую Санкт-Петербургскую Россию и Советский Союз вплоть до нынешней Российской Федерации. Россия с XV по XXI век есть мировой планетарный полюс «цивилизации Суши», континентальный Рим.

Геополитическая преемственность Российской Федерации

По всем основным параметрам Российская Федерация является геополитической наследницей предшествующих исторических, политических и социальных форм, сложившихся вокруг территориального ядра Русской равнины — от Киевской Руси через Золотую Орду, Московское Царство, Российскую Империю и Совет­ский Союз. Эта преемственность не только территориальная, но и историческая, социальная, духовная, политическая, этническая. Русское государство с древности начало формироваться в пространстве Heartland'а, постепенно все более расширялось, пока не заняло весь Heartland целиком вместе с примыкающими к нему зонами197. Это пространственное расширение русского контроля над евразийскими территориями сопровождалось параллельным социологическим процессом: укреплением в русском обществе «сухопутных» общественных установок, характерных для цивилизации континентального типа. Основными чертами этой цивилизации являются

– консерватизм;

– холизм;

– коллективная антропология (народ важнее индивидуума);

– жертвенность;

– идеалистическая ориентация;

– ценности верности, аскетизма, чести, преданности.

Социология, вслед за Зомбартом, называет это «цивилизацией героического типа». В терминах социолога Питирима Сорокина это — идеационная социокультурная система198.

Такая социологическая особенность выражалась в различных политических формах, которые имели общий знаменатель, заключающийся в постоянном воспроизведении цивилизационных констант, базовых ценностей, приобретавших различные историче­ские выражения. Политический строй Киевской Руси качественно отличался от ордынской политики, а та, в свою очередь, от Московского царства. После Петра Первого политическая система снова резко изменилась, а Октябрьская революция 1917 года и вовсе привела к появлению радикально нового типа государственности. После распада СССР на территории Heartland'а возникло еще одно, вновь отличное от прежних, государство — современная Россий­ская Федерация.

Но все эти политические формы, имеющие качественные различия и основанные на разных, подчас прямо противоположных, идеологических основаниях, имели на всем протяжении русской политической истории ряд общих черт. Везде мы видим политиче­ское выражение социальных установок, характерных для общества континентального, «сухопутного», героического типа. Эти социологические особенности проявлялись в политике через то явление, которое философы-евразийцы 20-х годов ХХ века назвали «идео­кратией». Идеационная модель в социокультурной сфере199, как обобщающая черта русского общества на всех этапах его истории, выливалась в области политики в идеократию, также имевшую различные идеологические выражения, но сохранявшую вертикальную, иерархическую, «мессианскую» структуру государства.

Российская Федерация и геополитическая карта мира

Зафиксировав вполне определенную геополитическую идентичность современной России, можно перейти к следующему этапу.

С учетом такого геополитического анализа мы можем однозначно определить место современной Российской Федерации на геополитической карте мира.

Российская Федерация расположена на пространстве Heart­land'а. Историческая структура русского общества демонстрирует ярко выраженные теллурократические черты. Без колебаний следует отнести и современную Российскую Федерацию к государству сухопутного типа, а современное российское общество — к обществу преимущественно холистскому.

Последствия такой геополитической идентификации глобальны по своему масштабу. Из нее можно сделать целый ряд выводов, которые и должны лечь в основание последовательной и полноценной российской геополитики будущего.

1. Геополитическая идентичность России, будучи сухопутной и теллурократической, требует укрепления, углубления, осознания и развития. Именно в этом и заключается содержательная сторона курса на утверждение политического суверенитета, декларированного еще в начале 2000-х годов Президентом РФ В.В. Путиным. Политический суверенитет России нагружен более глубоким смыслом: это реализация стратегического проекта поддержания политико-административного единства Heartland'а, (вос)создания условий для того, чтобы Россия играла роль полюса теллурократии в мировом масштабе. Укрепляя суверенитет России как государства, мы укрепляем одну из колон мировой геополитической архитектуры, т. е. осуществляем действие, намного более масштабное, нежели внутриполитический проект, касающийся, в лучшем случае, только наших непосредственных соседей. То, что Россия является в геополитиче­ской перспективе Heartland'ом, делает ее суверенитет планетарной проблемой. Все силы и державы в мире, имеющие теллурократиче­ские свойства, зависят от того, справится ли Россия с историческими вызовами и сумеет ли сохранить и укрепить свой суверенитет.

2. По ту сторону каких бы то ни было идеологических предпочтений Россия обречена на конфликт с цивилизацией Моря, с талассократией, которая воплощена сегодня в США и однополярном американоцентричном мировом порядке. Геополитический дуализм не имеет ничего общего с идеологическими или экономическими особенностями тех или иных стран. Глобальный геополитический конфликт развертывался между Российской Империей и Британской монархией, между социалистическим лагерем и капиталистическим лагерем, а сегодня при общности демократического республиканского устройства все тот же самый конфликт развертывается между демократической Россией и наступающим на нее блоком демократических стран НАТО. Геополитические закономерности лежат глубже, нежели политико-идеологические противоречия или, наоборот, сходства. Констатация этого принципиального конфликта не означает автоматически войну или прямое стратегическое столкновение. Конфликт можно осмысливать по-разному. С позиции реализма в международных отношениях речь идет о противоречии интересов, которое приводит к войне только в том случае, когда одна из сторон достаточно убеждена в слабости противоположной или когда во главе той или иной державы оказывается элита, ставящая национальные интересы выше рационального расчета. Конфликт может развиваться мирно, через систему общего стратегиче­ского, экономического, технологического и дипломатического баланса. В некоторых случаях он может даже смягчаться до уровня соперничества и конкуренции, хотя силового решения ни при каких обстоятельствах заведомо исключить нельзя. В такой ситуации в центре внимания встает вопрос о геополитической безопасности, без гарантии которой никакие другие факторы — модернизация, повышение ВВП или жизненного уровня населения не имеют самостоятельного значения. Что толку, что мы получим развитую экономику, если утратим геополитическую самостоятельность… Это не «беллицизм», а здоровый рациональный анализ в реалистическом духе, это геополитический реализм.

3. С геополитической точки зрения Россия представляет собой нечто большее, чем Российская Федерация в ее нынешних административных границах. Евразийская цивилизация, сложившаяся вокруг Heartland'а с ядром в лице русского народа, гораздо шире, чем современная Россия. К ней относятся в той или иной степени практически все страны СНГ. На эту социологическую особенность накладывается стратегический фактор: для обеспечения безопасности своей территории Россия должна получить военный контроль над рядом прилагающих к ней зон — на юге и на западе, а также в области Северного Ледовитого океана. Кроме того, если рассматривать Россию как планетарный теллурократический полюс, то становится очевидным, что ее прямые интересы простираются на всю территорию Земли и затрагивают все континенты, моря и океаны. Отсюда вытекает необходимость выработки для России глобальной геополитической стратегии, описывающей, в чем конкретно эти интересы состоят применительно к каждой стране и каждому региону.

Библиография

Ашенкампф Н.Н., Погорельская С.В. Современная геополитика России: Учебное пособие. М.: Академия ГПС МЧС России, 2005.

Бовдунов А.Л. Россия как задание. М.: Международное «Евразийское Движение», 2010.

Будущее российской госдурственности. Суверенная демократия? Диктатура? Империя? М.: Международное «Евразийское Движение», 2007.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Философия войны. М., 2005.

Дугин А.Г. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2009.

Евразийская миссия. Манифест Международного «Евразийского Движения». М.: Международное Евразийское Движение, 2005.

Зубков А.И. Геополитика и проблемы национальной безопасности России. СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004.

Ивашов Л.Г. Россия и мир в новом тысячелетии. Геополитические проблемы. М.: Прогресс, 2000.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Кульпин Э.С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. М.: Московский лицей, 1995.

Леонтьев М.В. Большая Игра. СПб: Астрель-СПб, 2008.

Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М.: Международные отношения, 2003.

Панарин А.С. Россия в цивилизационном процессе: (между атлантизмом и евразий­ством), М.: ИФРАН, 1995.

Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Савин Л.В. К геополитике. Сумы: Университетская книга, 2011.

Фроянов И.Я. Погружение в бездну. М.: Эксмо, 2002.

РАЗДЕЛ 2. 
ГЕОПОЛИТИКА РУССКОЙ ИСТОРИИ

Глава 1

ГЕОПОЛИТИКА ТУРАНА

Туранская цивилизация

До того, как в истории впервые появляется русское государ­ство — Киевская Русь, пространство Евразии уже имеет долгую политическую историю. Большинство государств, которые существовали на этой территории, относились к типу кочевых степных империй.

Структура этих кочевых империй была приблизительно одинаковой независимо от того, какие конкретные этносы и народы выступали главным политическим субстратом этих образований. Эта структура представляла собой жестко иерархизированное подвижное воинственное общество, возглавляемое королями, царями, ханами, каганами, политический центр которого был расположен где-то в степной зоне Евразии от Манчжурии на Дальнем Востоке до Паннонии на Западе. Вся политическая система была основана на принципе мужества, верности вождям, скорости и воле, что порождало особый кочевой стиль. Военная сила применялась к соперникам и соседям, а захват и установление контроля над сопредельными территориями и порабощенными народами наряду с военными набегами на различные страны (подчас весьма удаленные) составляли основу исторического процесса. Война и жизнь, война и экономика, война и престиж были в этих обществах синонимами.

Чаще всего в зону контроля этих кочевых империй входили лесные, речные территории и зоны, пригодные для земледелия, которые примыкали к Великой Степи с севера и юга и были населены издревле оседлыми народами, также создававшими разные модели более или менее устойчивой государственности200. Между степными кочевниками и оседлыми земледельческими культурами существовал постоянный антагонизм, символически описанный в дуализме Туран/Иран в иранском эпосе «Шахнаме» Фирдоуси201. В подавляю­щем большинстве случаев кочевые народы формировали элитарный слой (знать, аристократию) оседлых народов или интегрировали зоны расселения земледельцев в свои кочевые империи202.

Так строилась и постоянно перестраивалась общая структура, характерная для пространства Евразии — Турана, называемая некоторыми авторами (например, в посмертно изданных незаконченных работах О. Шпенглера «Эпика человека»203) «туранской цивилизацией». Туранские кочевые империи в общем виде, таким образом, представляли собой 1) политическое ядродержавы (сами кочевые воинственные племена с жесткой лидерской иерархией) и 2) примыкающие к ним и находящиеся под их контролем периферийные территории, население которых выплачивало кочевникам дань, признавало власть и находилось под их защитой от нападений других племен. Согласно таким теоретикам, как антрополог и политический географ Фридрих Ратцель204 и социолог Людвиг Гумплович205, эта туранская модель государственности (кочевая воин­ственная элита и оседлая масса покоренных земледельцев) представляет собой вообще универсальную модель возникновения государства206.

В любом случае, относительно преобладающих в северной Евразии политических систем от глубокой древности до Средних веков данная система политической организации является общепризнанной и не подлежащей сомнению. Именно она и понимается под термином «Туран», означающим степные воинственные кочевые империи, объединенные жесткой верно­стью вождям и особым военным, этическим кодексом.

Индоевропейцы Евразии

В самых древних периодах истории Великой Степи мы видим индоевропейских кочевников — предков индусов и персов, ираноязычные кочевые племена, прямыми потомками которых были скифы, юэчжи, сарматы, тохары, вплоть до современных осетинов, восходящих непосредственно к ясам/аланам и древним сарматам. Индоевропейские кочевые империи Турана, более или менее централизованные и более или менее масштабные, представляют собой цивилизационную константу евразийской истории207.

Для эпохи восточнославянской государственности этот фактор имеет большое историческое значение. Академик Б.А. Рыбаков208 выдвинул гипотезу, что предки восточных славян — анты, венеды и склавены — могли быть составной частью скифской государственности и выступать у Геродота и других древних исторков под не совсем точным именем «скифов-пахарей» (сколоты). Если эта гипотеза верна, то восточные славяне имели длительный опыт государственности209 под властью кочевников скифов, которые, возможно, частично перемешались с оседлым населением. Этим можно объяснить определенные иранские корни в русском языке (бог, свят, рота/клятва210 и т. д.) и некоторые фигуры в древнерусском язычестве — например, изображение крылатого пса Симаргла, о котором идет речь у летописца Нестора при описании реформы языческого пантеона киевского князя Владимира.

Вторым моментом индоевропейского влияния можно назвать влияние сарматов и их политических образований, что, скорее всего, оказало определенное влияние и на ранние формы государственности западнорусских и польско-литовских территорий — смутные упоминания в «Географическом руководстве»211 Клавдием Птолемеем «Европейской Сарматии» позволяют предположить существование особого государства на территории современной Польши, Литвы и Западной Украины (что использовали позже в конкретных политических целях сторонники польско-литовской унии212). В этом полиэтническом по своему составу государстве функция правящей элиты принадлежала сарматским воинам, и скорее всего, эти сарматские корни можно обнаружить у древнейших представителей как литовских князей, так и польской шляхты и даже некоторых восточнорусских боярских родов (в первую очередь, у галицко-волынских213). Влияние сарматов — аланов и роксаланов — могло оказываться и на южнорусские земли, от Тмутараканского княжества, где значительная часть элиты была аланской, до территорий уличей, тиверцев и бужан, где ясские поселения чередовались с собственно славянскими даже в Киевскую эпоху214.

Индоевропейским было готское царство Германариха с центром в Крыму, а также многочисленные и часто эфемерные политические образования на Севере Руси, которые возникали под влиянием варяжских вторжений. В этом случае правящей элитой становились варяги, интегрировавшие славянские территории в свои условные и довольно слабые государства, что выражалось прежде всего в обложении их данью.

Эти политические и культурные влияния индоевропейских туранских образований не могли не оказать определенного влияния на позднейшую восточнославянскую государственность и ее структуру. Как мы увидим в дальнейшем, Киевская Русь была изначально простроена по тому же самому принципу– в качестве правящей военной элиты пришельцев выступала варяжская дружина Рюрика (носители воинственного героического стиля).

Гунны, жужани, тюрки

Но туранская кочевая государственность не исчерпывалась индоевропейскими народами. Сплошь и рядом в качестве политиче­ского ядра политической интеграции Турана выступали и иные кочевые этносы — гунны, тюрки, манчжуры, монголы и т. д.215 Они создавали свои кочевые империи в разных сегментах Великой Степи, устанавливали контроль над прилегающими к ним зонам оседлого расселения и иногда вторгались в такие состоятельные политиче­ские образования, как Древний Китай или Иран, а кроме того, по­стоянно враждовали друг с другом, меняя баланс сил, зоны контроля и, соответственно, отбивая друг у друга группы данников.

Наиболее масштабными в этой бесконечной череде кочевых империй, сменявших друг друга в Великой Степи216, были

– империя гуннов, на короткое время объединивших под своей властью гигантские территории Евразии от Дальнего Востока до Европы;

– царство жужаней (манчжурских племен), остатком великой империи которых был аварский каганат, подчинивший себе западнорусские земли и уничтоженный только отрядами Карла Великого;

– голубая орда тюрок, положившая начало нескольким тюркским политическим образованиям, в том числе Хазарскому каганату (а он, в свою очередь, контролировал значительную часть русских земель, и многие восточнославянские племена платили хазарам дань, т. е., по сути, входили в состав Хазарского царства).

Туранское влияние на восточных славян

И индоевропейские, и неиндоевропейские этносы, создавав­шие свои, как правило, полиэтнические и кочевые империи, при­над­лежали в целом к единому туранскому типу, были носителями общего цивилизационного строя и общей степной воинственной культуры.

Мы вполне можем говорить о Туране как о цивилизационном и социологическом явлении. Туранская цивилизация являлась общей для самых различных народов, этносов, культур и политических образований, объединяющих территории северной Евразии от Дальнего Востока до Южной и Восточной Европы. Гуннское вторжение, а также многочисленные походы воинственных алан сделали определенные силы Турана важным фактором собственно европейской политики, представляя собой существенный сегмент тех сил, которые обобщенно назывались «варварами» и которые разрушили Западную Римскую Империю, а затем заложили основу политическому пространству, ставшему позднее Западной Европой.

Для русской истории совершенно принципиальным является следующее: еще до возникновения собственной государственно­сти (то есть в докиевский период) восточнославянские племена входили в состав многочисленных и разнообразных государственных образований туранского типа, а значит, были в той или иной степени знакомы с иерархической политической организацией, свой­ственной кочевым империям217. Этот опыт древнейшей государственности в какой-то степени повлиял на политические и социальные представления восточных славян. Это влияние, с социологической точки зрения, вполне можно приравнять к прививке «туранской цивилизации», т. е. рассмотреть как интеграцию славян в контекст существовавшей уже ранее евразийской социальной и политической культуры218. Таким образом, мы, не обладая достоверными фактическими данными о дописьменном и догосударственном периоде истории восточных славян, которые позднее стали основным субстратом русского народа, вполне можем утверждать, что этот период был туранским по своей социологической природе и, соответственно, не мог не оставить в русской культуре и русском политическом сознании соответствующего следа.

Туран как геополитическое понятие: «разбойники Степей»

Теперь попробуем описать Туран и его структуру с геополитической точки зрения, обрисовав тем самым в самых общих чертах геополитическую предысторию русских. Если обратиться к книге геоплитика Х. Маккиндера «Демократические идеалы и реальность219», где он очерчивает границы Heartland’а, мы увидим на ней зону евразийских степей, обозначенную как область «Brigands of Steppes», т. е. дословно «разбойники степей». Этим термином Маккиндер определяет движущую силу теллурократии, динамический субстрат «ци­вилизации Суши». Им он противопоставляет «Brigands of Sea», «разбойников Моря», которые, в свою очередь, представляют собой субстрат таллассократии и «цивилизации Моря».

В этом термине основателя геополитики мы видим точку пересечения геополитики и социологии: геополитическая сила отождествляется с определенным цивилизационным укладом — в данном случае с «кочевыми империями» Евразии. Таким образом, Туран как цивилизационное понятие приобретает геополитическое измерение и строго отождествляется с теллурократией. Туран, таким образом, является конкретным геополитическим концептом, включающим в себя различные дополнительные измерения (географическое, политическое, цивилизационное и т. д.). Можно развить эти интуиции Маккиндера на основании его же реконструкций и предположить, что туранский тип цивилизации, а следовательно, модель кочевых империй Великой Степи, и лежит в основании теллурократических политических режимов. При этом следует учитывать, что «разбойники Степей» не просто представляют собой самодостаточную политическую общность, но являются лишь движущей силой государствообразования, где становятся чаще всего правящим классом, но где не менее важное (а количественно превалирующее) участие принимают и широкие группы оседлого земледельческого населения. То есть кочевые империи становятся полноценными теллурократическими государствами тогда, когда их господство накладывается на различные социально-хозяйственные и этниче­ские зоны, объединяемые воинственной туранской элитой в единый политический организм. Здесь геополитика напрямую смыкается с теориями о происхождении государства и с этносоциологией220.

Туранский контекст восточных славян

Этносоциология и исследования по древнейшей истории и восточных славян практически однозначно подводят нас к выводу о том, что преимущественным занятием восточных славян было земледелие, что, с социологической точки зрения, практически всегда сопряжено с миролюбивой ориентацией общества. Древние славяне были при необходимости храбрыми воинами, но стиль, приоритетно характеризующий их как этнокультурную общность, был неразрывно связан с мирным крестьянским трудом. Этот сельский уклад жизненного мира является постоянной характеристикой русского общества практически на всем протяжении русской истории. Уже только на этом основании можно предположить, что точно так же дело обстояло и в предыстории, к тому же скудные исторические сведения убеждают нас в правоте такого допущения. Восточные славяне были этносом преимущественно хлеборобов-сельчан. Сведения о наличии у них собственной воинской касты или устойчивого правящего класса (князей) крайне скудны или вообще отсутствуют221.

Из этого можно сделать вывод, что в общем составном контексте туранской цивилизации восточные славяне праисторического периода играли подчиненную роль крестьянских оседлых масс в иерархической системе, где правящим классом выступали степные воинственные этносы. Трудно сказать, сводилось ли это только к уплате дани или к более широкому социально-политическому соучастию в общих политических и государственных структурах. В любом случае, на заре русской истории мы встречаем именно такую картину: славянские племена, преимущественно занятые сельским трудом, платят дань (как продуктами, товарами, так и подворными предоставлениями молодых людей в ополчение) неславян­ской воинственной элите — хазарам, варягам и т. д.

С геополитической точки зрения это чрезвычайно важное обстоятельство. Сами древние славяне не являются в полном смысле «разбойниками Степей», но входят в состав политических образований, создаваемых этими «разбойниками» как их оседлый сельскохозяйственный компонент.

Лес и его судьба

Восточные славяне расселялись вдоль течения рек преимуще­ственно в лесной зоне. Они представляют собой Лес222. При этом зона Леса в доисторический период находится