ГЕОПОЛИТИКА РОССИИ (учебное пособие 2012)

Александр Дугин

Геополитика России

Москва

2012

Печатается по решению кафедры Социологии междунароных отношений Социологического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова

Первая модель геополитической реконструкции русской  истории и ее узловых моментов, написанная основателем российской школы геополитики.  Учебное пособие для студентов, изучающих геоплитику, историю, социологию и политичеcкие науки.

Оглавление

Раздел 1. Геополитика и ее метод

Глава 1. Геополитика и ее место среди других дисциплин

Проблематичность места геополитики среди других научных дисциплин

Критика в адрес геополитики как науки

Геополитическая карта как ключ к пониманию сущности геополитики

Геополитика и общество

Спор геополитиков и социологов

Социологическая коррекция геополитического метода

Социология и институционализация геополитики как науки

Геополитика в свете социологии

Социологическая интерпретация концепта талассократии

 Структура геополитического концепта

Прагматический аспект геополитического дискурса

Глава 2. Появление геополитики и основы геоплитического метода

Ф.Ратцель: политическая география и антропогеография

А.Мэхэн: морское могущество (Sea Power)

Р. Челлен: появление термина «геополитика»

Х. Маккиндер: рождение дисциплины

 Дуализм Суши и Моря: основной закон геополитики

Рим и Карфаген

Мировой остров и геополитическая карта мира

Битва за Rimland

Стратегическое и социологическое прочтение карты Х. Маккиндера

Закон геополитической субъектности

Три геополитики

Геополитика-2

Глава 3. Германская школа геополитики (европейский континентализм)

 Карл Хаусхофер и геополитика-2

«Большое пространство»: фундаментальный концепт геополитики

Континентализм, автаркия, подвижные границы

Пан-идеи и континентальный блок

Карл Шмитт: философия геополитики

Три номоса Земли

Земля и Море: Бегемот и Левиафан

Доктрина Монро, теория «империи» (das Reich) и «порядок больших пространств»

Глава 4. Русская школа геополитики

Славянофилы как мыслители «цивилизации Суши»

В.П.Семенов-Тян-Шанский: Россия от моря до моря

И.И.Дусинский: Россия и море

Дело геополитиков: С.Л. Рудницкий и В.Э. Дэн

Д.А.Милютин и А.Е.Снесарев: от военной стратегии к геополитике

А.Е.Вандам: континентальная аналитика «Большой Игры»

Евразийство: рождение школы

Н.С.Трубецкой: Европа и человечество

П.Н. Савицкий: континент Евразия

Россия как «срединная империя»

Туран как концепт

«Месторазвитие»

К.А.Чхеидзе: центр-периферия

Г.В.Вернадский: евразийская парадигма русской истории

Лев Гумилев: этногенез и ландшафт

Глава 5. История и ее парадигмы

Общество как поле интенсивного различения

Общество как язык. Социология дискурса

Парадигма и синтагма. Языковые игры

Социология парадигм

Эпохи как высказывания

Парадигмальный анализ русского общества

Синтагматический анализ русского общества

Постижение пространственного смысла русской истории

Глава 6. Метод построения геополитической модели русской истории

Арсенал геополитических методик

Проблемы исторических реконструкций

Народ как субъект истории

Западничество

Народничество

Либерализм

Марксизм

Евразийство

Парадигмы русской истории и геополитическая шкала

Геополитические константы русской истории и структура геополитических критериев

Геополитические процессы русской истории

Совмещение геополитики и социологии для реконструкции новой (постидеологической) парадигмы русской истории

Глава 7. К геополитике России

Теоретические проблемы созания полноценной русской геополитики

Heartland

Россия как «цивилизация Суши»

Геополитическая преемственность  Российской Федерации

Российская Федерация и геополитическая карта мира

 

Раздел 2. Геополитика русской истории

 

Глава 1. Геополитика Турана

Туранская цивилизация

Индоевропейцы Евразии

Гунны, жужани, тюрки

Туранское влияние на восточных славян

 Туран как геополитическое понятие: «разбойники Степей»

Туранский контекст восточных славян

Лес и его судьба

Геополитическая дилемма славянского Леса

Глава 2. Геополитика Киевской Руси и социополитические парадигмы древнерусского общества.

Возникновение русского государства: варяжский фактор

Государство Леса

Правление  Олега

Князь Игорь – начало диалога со Степью

Святослав и его геополитический завет

Династическая преемственность и ее геополитическое значение

Русские и Русь: эволюция понятия

Крещение Руси Владимиром и его геополитические последствия

Геополитические и социологические аспекты византизма

Ярослав Мудрый: дробление и централизация

Владимир Мономах: закат золотого века

Геополитика Киевской Руси: от Рюрика до Владимира Мономаха

Глава 3. Геополитика удельного периода

Удельная Русь как исторический антитезис

После Мстислава Великого

5 полюсов Древней Руси

Новгородская Республика: вечевая демократия

Геополитика русского Севера

Западнорусская аристократия

Древне-русское западничество 

Владимирско-Суздальское княжество: прообраз московского самодержавия

Восток Древней Руси

Южные земли Руси: военная демократия

Русская Степь

Киевский синтез

Киев как русский центр

Сводная модель геополитчисеких ориентаций и социологических особенностей земель Древней Руси

Типы власти по Аристотелю

Геополитика русских полюсов

Вопрос о феодализме Удельной Руси

Конец древнерусского народа

Юрий и Изяслав: восток и запад Руси в борьбе за Киевский престол

Геополитическая роль Андрея Боголюбского: центр смещен к востоку

Всеволод и его дети

Господин Великий  Новгород

Галицко-Волынское княжество в удельный период

Южная Русь

Упадок Киева как древнерусского центра государственности

Сохранение общего геополитического и социального поля

Глава 4. Геополитика и социология монголосферы (XIII-XV века)

Монгольская империя как образец теллурократии

Чингисхан как туранский архетип

Завоевание Руси монголами

Геополитическое уравнение начала XIII века

Даниил Галицкий: выбор западничества

Александр Невский: евразийский выбор

Золотая Орда и русские княжества в XII-XIV веках

Религиозная политика Орды

Московское княжество

Геополитика Восточной Руси в ордынскую эпоху

Западная Русь под Ордой

Выход Литвы на историческую арену

Русско-татарские походы на Литву

Религиозное соперничество запада и востока Руси

Политический упадок Галичины

Русь Литовская (от Миндовга до Ольгерда)

            Литва и западная Русь

Кревская уния и Литва в XV веке

Геополитические итоги монгольского  периода русской истории

Глава 5. Геополитика Московского царства

К Московскому царству

Дмитрий Донской и прообраз будущей Москвы

Василий Первый: рост московского могущества

Василий Второй Темный: геополитика раздоров

Флорентийская уния

Падение Константинополя

Иван III и значение его великого княжения

Отказ от рывка на юг

Новые элементы в Московской государственности

Василий Третий: на пороге царства

Окончательный триумф самодержавия

Москва Третий Рим

Иван Грозный и геополитика Московского царства

Кульминация русского евразийства: геополитические итоги правления Ивана Грозного

Геополитика Смутного времени: Годунов

Самозванцы: развал Руси

Народ и церковь в момент катастрофы

Земский собор 1613 года

Михаил Федорович и Алексей Михайлович Романовы

Геополитика раскола

Казачество московского периода истории как геополитический феномен

Геополитические итоги московского периода русской истории

Глава 6. Геополитические и социологические особенности России в XVIII веке

Явление Петра I

Войны Петра I

Социология петровских реформ

Авторитаризм и геополитика

Екатерина I и Анна Иоанновна: абсолютизм русских цариц и геополитические действия

Правление Елизаветы

Англия как талассократия

Екатерина Великая: абсолютизм и русская экспансия

Геополитический анализ Екатерининского времени

Павел I: в преддверьи континентального альянса

Геополитический заговор

Русская геополитика XVIII века: итоги

Глава 7. Геополитика России в ХIХ - начале  ХХ веков

Александр Первый: от восхождения на престол до Тильзитского мира

 Субъективная геополитика

Геополитика войны 1812

Священный Союз и его геополитические импликации

Геополитически итоги правления Александра Первого

Начало Большой Игры

Внешняя политика Николая Первого

Крымская война

Александр II  и его курс

Появление Германии и геополитика Срединной Европы

Александр III: успехи континентальной стратегии

Геополитические итоги царствования Александра  III

Николай II: на путях к катастрфое

Геополитика русско-японской войны

Антанта и Первая мировая война

Первые шаги системного осмысления русской внешней политики

Глава 8. Геополитика СССР

Геополитическая подоплека революций 1917 года

Геополитика гражданской войны

Геополитический расклад сил Версальского мира

Геополитика и социология раннесталинского периода

Геополитика Великой Отечественной войны

Геополитические итоги Великой Отечественной войны

Геополитика Ялтинского мира и холодной войны

Ялтинский мир после смерти Сталина

Теории конвергенции и глобализм

Геополитика перестройки

Геополитическое значение краха СССР

Глава 9. Геополитика ельцинской России и ее социологическое значение

Великий проигрыш Рима: видения Г.К.Честертона

Первый этап распада: ослабление советского влияния в мировом левом движении

Второй этап распада: конец Варшавского договора

Третий этап распада:ГКЧП и  конец СССР

Беловежская пуща

Однополярный момент

            Геополитика однополярного мира: Центр-Периферия

Геополитика неоконсерваторов

Доктрина Козырева

Контуры распада России

Становление руской геополитческой школы

Геополитика политического кризиса октября 1993 года

Изменение взглядов Ельцина после конфликта с Парламентом

Первая чеченская компания

Геополитические итоги правления Б.Ельцина

Глава 10. Геополитика 2000-х. Феномен Путина

Структура силовых полюсов в Чечне 1996-1999 годов

 Геополитика ислама

Взрывы домов в Москве, вторжение в Дагестан и приход к власти Путина

Вторая чеченская компания

Геополитическое значение путинских реформ

11 сентября, геополитичеcкие последствия и реакция Путина

Ось Париж-Берлин-Москва

Атлантистская сеть влияния в России Путина

Постсоветское пространство: интеграция

Геополитика цветных революций

Мюнхенская речь

Операция «Медведев»

Нападение Саакашвили на Цхинвал и российско-грузинская война 2008 года

Перезагрузка и возврат к атлантизму

Евразийский Союз

Итоги  геополитики 2000-х

Заключение. Точка бифуркации в геополитической истории России

 

 

 


 

 

 

 

 

Раздел 1.

 

Геополитика и ее метод


Глава 1. Геополитика и ее место среди других дисциплин

 

Проблематичность места геополитики среди других научных дисциплин

 

С самого начала появления геополитики как метода анализа международных отношений и направления в стратегической мысли (Р.Челлен, Х.Маккиндер, А.Мэхэн, К.Хаусхофер, К.Шмитт и т.д.) постоянно вставал вопрос о месте геополитики среди других дисциплин, о ее научности или «ненаучности», о строгости или произвольности ее методов, об обоснованности ее терминологического аппарата и т.д. Институционализация геополитики была затруднена некоторыми историческими обстоятельствами, никакого отношения к сущности этой дисциплины не имеющими. Хотя сам термин был введен шведом Рудольфом Челленом[1], учеником основателя политической географии и антропогеографии немца Фридриха Ратцеля[2], наибольшее развитие геополитика получила в англосаксонских странах, а ее основные принципы, подходы и методы были сформулированы англичанином Хэлфордом Макиндером[3]. Именно Маккиндер ввел основополагающую для геополитики дихотомию Море/Суша или талассократия/теллурократия, а также центральные концепты: « Heartland», «Rimland», «мировой остров», «географическая ось истории»[4] и т.д. Именно в англосаксонском мире – в Англии, а с 1930-х годов и в США – геополитика сложилась в самостоятельную область анализа международных отношений и стратегических исследований.

Но вместе с тем, в Германии, начиная с 20-х годов ХХ века под влиянием англосаксонской школы возникла немецкая геополитическая школа Карла Хаусхофера[5], который был относительно близок к национал-социализму. И хотя идеи Хаусхофера прямо противоречили большинству силовых линий политики Гитлера (Хаусхофер был сторонником создания континентальной оси Берлин-Москва-Токио[6] и жестким противником нападения на СССР, а его сын Альбрехт Хаусхофер принимал участие в организации покушения на Гитлера и был казнен Гестапо), ассоциации геополитики  с нацизмом весьма негативно повлияли на статус этой дисциплины. С тех пор английские и американские геополитики были вынуждены постоянно подчеркивать, что их геополитика не имеет ничего общего с Хаусхофером; для этого предлагалось даже различать две дисциплины: англосаксонскую «geopolitics» («приемлемую» и «адекватную») и немецкую «Geopolitik» («империалистическую» и «агрессивную»). Правда, эти различия не прижились, и начиная с 1970-х годов, когда во всем мире началось возрождение интереса к геополитике (в первую очередь, благодаря французскому политологу и историку Иву Лакосту[7]), стало совершенно очевидно, что геополитика Хаусхофера есть не что иное, как применение идей Макиндера к ситуации Германии ХХ века, что его позиции существенно отличались от стратегии Гитлера и были достаточно маргинальны в контексте национал-социализма (а то и находились в оппозиции к нему), и что нет никаких причин отвергать научные аспекты его школы.

Дело усугублялось еще и тем, что в СССР геополитика была признана «буржуазной наукой», так как геополитические школы развивались либо в странах буржуазной демократии (Англия, США), либо в государствах «фашистского» типа (Германия Гитлера).

Лишь в 1970-е годы на Западе и с начала 1990-х в России сложились впервые благоприятные условия для полноценного развития геополитики и ее методов, при том что эта дисциплина непрерывно развивалась в Англии и особенно в США, где давно стала неотделимой частью политологического образования. Она оказала огромное влияние на школу реализма в области международных отношений, и прямой ученик Маккиндера американец Николас Спикмен, основывавший свои теории на геополитическом анализе цивилизационного дуализма Моря и Суши, наряду с Э.Карром, Г.Моргентау, Р.Нибуром считается одним из основателей американского реализма. После того, как француз Ив Лакост[8] приступил к серьезному и систематическому исследованию геополитики на академическом уровне (изначально в рамках журнала «Геродот»), эта дисциплина была вновь открыта в Европе, где стремительно вошла в большинство образовательных программ по политологии, международным отношениям, истории, военной стратегии и т.д. Конец марксисткой идеологии сделал возможным непредвзятое исследование геополитики и в СССР, и сегодня эта дисциплина преподается во многих российских военных и гуманитарных ВУЗах. Все чаще создаются самостоятельные кафедры геополитики, и совершенно очевидно, что эта дисциплина необратимо стала частью современной политической науки и популярным и эффективным методом стратегического анализа.

Тем самым сложились объективные предпосылки для того, чтобы на новом уровне поднять вопрос о месте геополитики среди других политических наук и дисциплин.

 

Критика в адрес геополитики как науки

 

Обвинения геополитики в «ненаучности» имеет несколько наиболее распространенных версий. Часть из них заведомо не обоснованы, так как исходят из определенных идеологических установок или   незнания реального положения дел. Сюда относится критика:

-       со стороны марксистов и представителей крайне левых учений, по инерции считающих геополитику «буржуазной псевдонаукой»;

-       со стороны сторонников либеральной теории международных отношений (в рамках их общей идейной борьбы с «реалистами»);

-       со стороны тех, кто не знаком с реальной историей становления геополитического метода и оперирует с «мифами», не имеющими ничего общего с наукой;

-       со стороны тех, кто по политическим и конъюнктурным соображениям не заинтересован в развитии геополитических школ (в первую очередь, российской, но также китайской, исламской, евроконтиненталистской, латиноамериканской и т.д.), отличных от англосаксонской.

Это формы «денонсации» геополитики следует отложить в сторону, так как аргументация здесь строится не на научных критериях, но на идеологических аксиомах или правилах ведения политической борьбы.

Но можно найти критику геополитики и с более серьезных позиций. Сюда относится критика:

-       со стороны тех, кто указывает на недостаточно четкое определение объекта и предмета геополитики и на слабую рефлексию ее методологических оснований;

-       со стороны тех, кто указывает на инструментализацию геополитики в практических (чаще всего империалистических или национальных) целях.

В этом случае мы имеем дело с обоснованными замечаниями, которые требуют внимательного рассмотрения.

Слабая рефлексия относительно собственного места среди других наук, действительно, является уязвимой стороной геополитики. Это связано, прежде всего, с тем, что она развивалась в ХХ веке преимущественно в англосаксонском и американском контексте, где соображения научной стройности (в отличие от европейской науки) традиционно имеют второстепенное значение. Американцы привыкли руководствоваться прагматическими ценностями: если «нечто работает» («it works»), значит, это надо принять и использовать. Геополитический анализ многократно доказал, что «работает» превосходно, помогая не только систематизировать и структурировать запутанную область международных отношений, войн, конфликтов, дипломатических процессов, стратегических трендов и т.д., но и строить на его основании реальную и эффективную политику в планетарном масштабе. Для англосаксов (в первую очередь, для американцев) этой эмпирической релевантности вполне достаточно, и поэтому геополитика давно включена в разряд политических наук, наряду со стратегией и другими смежными дисциплинами. Более скрупулезные европейцы не могли этим удовлетвориться и сосредоточились поэтому на исторических аспектах геополитики, на изучении геополитики как исторического явления. Если американская политическая элита включила геополитику в контекст своего видения мира и подчас основывала на ней важнейшие стратегические, политические и экономические решения, то европейцам оставалось только следить за этим «со стороны», разбавляя наблюдение экскурсами в предшествующие исторические эпохи. В то время как американцы делали в ХХ веке геополитику, европейцы (за исключением немецкой школы Хаусхофера) наблюдали за этим процессом. А та держава, которая имела достаточно ресурсов для того, чтобы делать геополитику наряду с американцами (СССР), была блокирована идеологическими запретами. Этим объясняются отчасти обоснованные претензии к научному статусу геополитики в ее сегодняшнем состоянии.

Те, кто обвиняют геополитику в инструментализме на службе «империализма», отчасти обоснованно (в отличие от прямых идеологических противников), рассматривают не столько теоретические, сколько прагматические ее аспекты. Надо признать, что чаще всего это обвинение резонно, так как на практике большинство геополитиков, как правило, разделяли и разделяют великодержавные и даже «империалистические» идеи. Это касается, в первую очередь, самого Маккиндера, а также Мэхэна[1], Спикмена и представителей всей американской школы реализма вплоть до Генри Киссинджера[1], которые, на самом деле, стояли и стоят на позициях англосаксонской мировой гегемонии, на службу которой они и поставили (чрезвычайно успешно) геополитические методики и приемы. Нельзя отрицать империалистический характер и геополитики Хаусхофера, хотя его идеи существенно и качественно отличались от грубого расизма и прямолинейного колониализма национал-социалистов.

В этой связи показательна позиция представителей «критической геополитики» (в частности, Гераоида де О'Туатайла[1]), которые, признавая релевантность геополитической методики, стремятся освободить ее от «империалистической» составляющей, то есть, указывая на слабые стороны классической геополитики, стремятся их обойти.

В целом же можно сказать, что в настоящее время ничто не препятствует тому, чтобы сделать усилие и попытаться на новом историческом этапе обосновать научность геополитического подхода и найти, наконец, этой дисциплине (чья практическая ценность и историческое значение вообще никем всерьез больше не ставятся под сомнение) достойное место среди научных дисциплин. Мы стоим на пороге полноценной институционализации геополитики в академической среде и попробуем внести в этот процесс наш вклад.

 

Геополитическая карта как ключ к пониманию сущности геополитики

 

Если мы рассмотрим типичную геополитическую карту [map4.ai] (например, Маккиндера, Спикмена и т.д.), то столкнемся с интересным явлением: будет довольно трудно выяснить, с чем мы имеем дело – описывает ли эта карта политические регионы мира (то есть национальные государства), географические особенности, военно-стратегические блоки, экономические зоны, маршруты энергетических сетей, конфессиональные структуры, этнический состав населения и т.д. [map5.jpg] Если строго следовать за неточным, и даже отчасти сбивающим с толку, определением Р.Челлена геополитики как дисциплины, «изучающей отношение государства к пространству»[1], мы должны будем сопоставить между собой политическую карту с нанесенными границами государств [map1.ai] и географическую карту, на которой видны географические особенности территорий, занимаемых этими государствами – с их ландшафтами, почвами, структурами границ, водными ресурсами и береговыми линиями. Отчасти геополитика так и поступает, и анализ соотношения политики и географии, действительно, составляет важную часть геополитического анализа. Но если геополитика ограничивается лишь этим, откуда берутся такие обобщающие концепты, как «талассократия» и «теллурократия», «Суша» и «Море», «морская цивилизация» и «сухопутная цивилизация», «глобальный Рим» и «глобальный Карфаген», «Бегемот» и «Левиафан» (К.Шмитт[1]) и т.д., которые явно называют реальности, выходящие за рамки и национальных государств, и географических ландшафтов? [map6.ai] Мы знаем, что такое Англия в политике и что такое остров в географии, но мы не знаем, что такое «цивилизация Моря» (что было геополитическим обозначением Великобритании с XVI века до середины века ХХ). «Цивилизация Моря»  или талассократия не разлагаются на две составляющие – «государство» и «географическое местоположение» – и не являются их суммой. Этот обобщение из совершенно иной области – не политической и не географической. Но вся специфика геополитики и вся ее сила состоят именно в оперировании с такими, чрезвычайно своеобразными концептами, теоретическое содержание которых очень слабо отрефлектировано самими геополитиками.

Но если нам удалось выявить центр проблемы, то мы можем попробовать ее решить. Дело в том, что кроме сфер политики и географии, геополитика постоянно имеет дело с анализом обществ, цивилизаций, ценностей, установок, идентичностей, культур, которые составляют приоритетную сферу социологии[1]. Стоит только рассмотреть типовые геополитические дихотомические метафоры («Суша/Море», «Бегемот/Левиафан», «heartland/rimland» и т.д.) как социологические концепты, все тут же автоматически встает на свои места. [map2.ai] Теперь понятно, почему возникают претензии: будучи неразрывно связанной с социологией и постоянно оперируя  социологическими методиками, сама геополитика рефлектировала это слабо, оставаясь в границах определения Челлена и не замечая, насколько это определение неполно. Стоит только добавить в определение геополитики «общество», как все претензии отпадут сами собой и ее предмет станет очевиден и прозрачен.

Геополитика есть наука, изучающая отношение государства и общества к пространству.

 

Геополитика и общество

 

Но понимаем ли мы, что такое общество? Хотя в социологии как таковой, где общество выступает в качестве главного предмета, ведутся бесконечные споры относительно его дефиниции, все-таки определенный консенсус присутствует, без чего социологии как науки не существовало бы.

Во-первых, общество — это то, что напрямую не совпадает с государством. Понятие «общества» часто употребляется в привычном политическом и журналистском дискурсе как антитеза государству и политике; как правило, противопоставляются государственные институты и гражданские институты, т.н. «гражданское общество». Таким образом, одно из определений общества состоит в том, что оно не есть государство. Но государство является воплощением политики. Значит, общество само по себе не есть политическое явление.

Во-вторых, общество первично по отношению к человеку, так как оно формирует смыслы, которые ложатся в основу человеческой жизни. Человек может мыслить в категориях субъект-объект, понимая под «субъектом» самого себя, а под «объектом» окружающий мир, но может мыслить и иначе, по ту сторону субъекта и объекта, не разводя себя и мир по разные стороны, не приписывая им отдельных, несводимых друг к другу, онтологических свойств. То есть наряду с человеком, пребывающим перед природой, мы вполне можем иметь дело с человеком, находящимся в природе, внутри нее, и не выделяющим самого себя в отдельную инстанцию. Все это зависит не от самого человека, но от того общества, в котором он воспитывается, взращивается, проходит становление. Общество дает статусы всему, с чем имеет дело – людям, полам, социальным, политическим и культурным явлениям, а также природе, ближнему и дальнему физическому миру. В таком широком понимании общество является матрицей человечности, истоком и парадигмой всех человеческих смыслов.

Поэтому наше определение геополитики как научной дисциплины, основанной на изучении отношения общества к качественному пространству, является именно социологическим: отношение к пространству рассматривается не на уровне понимания его государством или отдельным человеком, но на уровне  восприятия его всем обществом в целом – обществом как активным производителем всей корневой семантики и создателем смысловых структур[1]. То пространство, которое осмысляется обществом, и есть качественное пространство – качественное в том смысле, что оно непременно наделено особыми семантическими свойствами, упорядочено, расчерчено в соответствии с особой культурной и мифологической (иногда религиозной) системой координат, характеризующей именно конкретное общество.

Географические объекты и явления – суша, море, леса, горы, пустыни, болота, степи, холмы, берега, тундра и т.п. – могут осмысляться самыми различными способами в зависимости от того, с каким обществом мы имеем дело. С социологической точки зрения, не существует единой географии или единой природы, единого внешнего мира и единой окружающей среды. Каждое общество имеет свою географию, свою природу, свой окружающий мир, свою среду. Л.Гумилев называл это термином «вмещающий ландшафт»[1]. Ландшафт осмысляется, преобразуется, используется и истолковывается в зависимости от того, каким его видит конкретная культура конкретного общества. Поэтому геополитика видится, в социологической перспективе, не как совокупность политических (государственных, властных) решений, оценок, шагов и стратегий в отношении к пространству, как она определяет саму себя, но более глубинно и более тонко – как осознание обществом (культурой, народом) своего места в социально сконструированном им самим мире (природном, культурном, «физическом», «политическом» и «цивилизационном»), как ситуирование обществом самого себя в учрежденной им же самим географической системе координат, наполненной особыми качественными смыслами.

Но в отличие от других областей социологии, геополитика сосредоточивает свое внимание на том, как эта общая социологическая карта мира, составленная обществом, но чаще всего остающаяся в сфере бессознательного, проявляет себя в конкретных политических решениях, в вопросах войны и мира, в политических альянсах, в стратегических концепциях, в процессах экспансии и завоеваний, в вопросах религии, этнической политики, культуры, образования – то есть в области политики, сопряженной, в первую очередь, с пространственным фактором: внешняя политика, международные отношения, стратегическая и оборонная сфера, вооруженные силы, а также административно-территориальное устройство (прежде всего, в его взаимосвязи с внешнеполитическими принципами и религиозной, политической и этнокультурной идентичностью).

Общество является источником карты мира, которая может иметь различные масштабы – от этноцентрума[1] архаических племен до глобального взгляда современной цивилизации. Обрисовав эту карту и найдя на ней место самому себе (чаще всего это место помещается в центр), общество начинает действовать в соответствии с этим представлением, что выливается в дальнейшем в серии политических поступков, осуществляемых властью, то есть политической инстанцией. Геополитика концентрируется на самих этих поступках и ищет их связи со структурой пространства, а также пытается их частично (а то и полностью – «географический детерминизм»[1]) объяснить этой структурой.

Социологическое понимание пространства описал классик социологии Эмиль Дюркгейм:

«Как показал Амелен[1], пространство – это не та смутная и неопределенная среда, которую представлял себе Кант: чисто и абсолютно однородная, которая не могла бы служить ничему и не открывала бы для мысли никаких перспектив. Пространственное представление состоит сущностно в первичной координации, привнесенной в данные чувственного опыта. Но эта координация была бы невозможна, если бы части пространства были качественно одинаковыми, если бы они полностью могли быть взаимозаменяемыми. Чтобы иметь возможность пространственно разместить вещи, необходимо иметь возможность их разместить различно: одни поставить вправо, другие влево, одни сверху, другие снизу, одни на севере, другие на востоке и т.д., точно так же, как и для упорядочивания состояний сознания необходимо локализовать их в привязке к определенным датам. Это значит, что пространство не было бы самим собой, если бы, как и время, оно не было разделено и дифференцировано. Но откуда происходят эти столь существенные различия? Не существует ни права, ни лева, ни верха, ни низа самих по себе. Все эти различия происходят из того, что разные аффективные ценности приписаны соответствующим регионам. А так как люди одной и той же цивилизации представляют собой пространство сходным образом,  эти аффективные ценности и различия, вытекающие из этих ценностей, будут для них общими; а это значит почти с необходимостью, что их исток следует искать в социальности».[1]

 

Спор геополитиков и социологов

 

Можно бы обратить внимание на спор между социологами и геополитиками: например, между Марселем Моссом[1] и Фридрихом Ратцелем[1], точнее, критику М. Моссом идей Ф. Ратцеля, принадлежавшего к предыдущему поколению исследователей. Француз Марсель Мосс, племянник Э. Дюркгейма – крупнейший социолог-классик. Немец Фридрих Ратцель — создатель политической географии и антропогеографической школы, предвосхитивший геополитику как науку.

Ф. Ратцель утверждал, что общество, располагающееся, например, на горах, отлично от общества, которое находится на равнине. Это специфически горное общество со своими особыми моделями. Из факта расположения общества на горах можно заключить, что оно построит специфическую политическую систему, создаст соответствующую модель этики, особые законы и религию. Общество, живущее на равнине, создаст нечто совершенно другое. У Ф. Ратцеля мы видим многое из того, что можно назвать «географическим детерминизмом». С философской точки зрения, он рассматривает, например, гору в качестве первичной «объективной реальности», а общество — в качестве «субъективного отражения», осознания этой реальности, рефлексии на эту реальность. Равнина — такая же реальность, как и гора, а равнинное общество – ее отражение, причем вначале существует пустая равнина, а потом прибредшие туда и расселившиеся там люди. Таким образом, по Ф. Ратцелю, общество отражает, а затем выражает в себе качественное пространство. В подобном подходе критики упрекали и крупнейшего российского этнолога Льва Николаевича Гумилева[1].

Географический детерминизм исходит из предопределенности общества, его культуры, политической, социальной, этической и даже религиозной системы его географическим положением. В частности, Лео Фробениус, немецкий этнолог и этносоциолог, выдвинул гипотезу о существовании двух культур — хтонической и теллурической[1]. Согласно Л. Фробениусу, есть общества, которые в качестве жилища преимущественно роют норы, закапываются. (Вспомните сюжет повести А.Платонова «Котлован»[1], чрезвычайно показательный для понимания русского отношения к пространству). Эти общества этнолог называет «хтоническими». А есть общества, которые насыпают кучи, горы, строят конструкции, обращенные вверх – шалаши, дома, стеллы, дворцы и т.д. – это общества теллурические (пример, «город на холме» американской мечты). Между американским теллурическим идеалом и русским закапыванием в бездну, в нору (строительство метро в Москве не только как средства передвижения, но и «музея» и предмета национальной гордости[1])  существует определенная симметрия, как между теллурическим и хтоническим типами.

Мнению геополитиков и близких к ним представителей «географического детерминизма» социологи (в частности, М. Мосс) противопоставляли следующие соображения: нет никакой горы (степи, леса, равнины и т.д.) самой по себе. Гора — это социальное явление. Гора осознается как гора только высокоорганизованной интенсивной различающей структурой человеческого разума. Она конституируется и осознается как гора только в ходе развертывания социального процесса. Поэтому социологи предлагали говорить не о географии, а о морфологии общества, иначе говоря, о том, как общество на своих фундаментальных структурных уровнях осмысляет ландшафт.

М. Мосс писал об этом:

«Одним словом, теллурический (земной, географический) фактор должен быть поставлен во взаимосвязь с социальной средой в ее тотальности и ее комплексности. Он не может быть взят изолированно.  И так же, когда мы изучаем следствия, мы должны отслеживать резонанс во всех категориях коллективной жизни. Все эти вопросы не географические, но социологические. И именно в социологическом духе их следует рассматривать. Вместо термина антропогеография мы предпочитаем термин социальная морфология, чтобы обозначить ту дисциплину, которая вытекает из нашего исследования; это не из любви к неологизмам, но из-за того, что различные наименования выражают различие в ориентациях».[1]

В качестве доказательства своей правоты социологи приводили в пример довод, что аналогичные ландшафты порождают разные типы общества, потому что понимание горы, воды, берега, моря, реки, равнины, леса, болота, степи и т.д. в одном обществе будет одним, в другом обществе — совершенно другим. С точки зрения социологии, именно общество формирует семантику окружающей среды, конституирует внешний мир, географию как социальное, культурное и историческое явление. Общество не просто пассивно отражает природную среду; оно интерпретирует природный ландшафт, отталкиваясь от своей уникальной социальной парадигмы, а в некоторых случаях и существенно изменяет его.

Социологи в данном случае смотрят глубже, чем геополитики. Но еще глубже и интереснее, чем геополитики и социологи, смотрим мы, когда объединяем творческие и научные интуиции представителей геополитической школы с наработками классиков социологии и говорим одновременно о качественном пространстве как о пространстве географического ландшафта и как о социологическом осмыслении этого ландшафта. Это особое геополитическое пространство, понятое социологически, и изучается приоритетно в нашем подходе к геополитике России.

Мы не утверждаем, что общество есть зеркало, поставленное перед ландшафтом. Мы утверждаем, что и ландшафт, и это зеркало (общество), по сути дела, не являются самостоятельными и оторванными друг от друга, объективно существующими реальностями.

Реально только творческое социо- и природообразующее начало общества. Оно предопределяет и реакцию на гору, и представление о горе, и, в принципе, саму эту гору. Общество творит всё. Общество творит и окружающий мир, и географию, и само себя.

Пространство, представляющее собой географический рельеф внешнего мира, есть не что иное как проекция социальной морфологии. Социологически понятая геополитика не выносит окончательного суждения, что первично – социальная матрица или географический ландшафт. Она изучает их как нечто единое и нераздельное.

Мы говорим о том, что к одной и той же стихии, к одному и тому же климату, к одному и тому же ландшафту можно по-разному отнестись. Например, рассмотрим отношение к стихии моря. Одни впускают море внутрь, подстраиваются под него. Это и есть геополитическое явление «талассократии» (морского могущества). Другие, даже в самом интенсивном взаимодействии с морем, остаются верными земле  Это явление называется «теллурократией», т.е. буквально – «сухопутным могуществом». Подробно это разбирает К.Шмитт в основополагающей для социологически понятой геополитики работе «Земля и Море»[9].

Иначе говоря, разные общества по-разному согласуют свою социальную морфологию с географическим ландшафтом. Таким образом, нас нельзя упрекнуть ни в «географическом детерминизме», ни, в то же время, в абстрагировании от конкретных географических условий, в чем подчас упрекают социологов. В этом – основные предпосылки геополитики, осознанной в социологической перспективе.

 

Социологическая коррекция геополитического метода

 

Социологически понятая геополитика разбирает не только политическое резюме пространственных представлений, выраженное в конкретных действиях и поступках государства и власти, но прослеживает всю цепочку их возникновения, становления, формирования в глубинах самого общества, в сфере коллективного сознания, и даже прежде этого, в области коллективного бессознательного. И лишь затем, с учетом полученных социологических данных, рассматривает политический уровень: принятые решения, осуществленные действия, выигранные или проигранные войны, заключенные союзы, созданные военные блоки, осмысленные экономические и стратегические интересы и.т.д.

Понятие «геополитика» состоит из двух частей: «гео» (от греческого «gea», «земля») и «политика» (от греческого «полис», «πολις» -- «город», откуда, собственно, и произошло понятие «политика» – способ управления полисом, городом-государством). Социологически понятая геополитика вводит в эту диаду смыслов («земное пространство» и «власть») третий элемент – общество, подчеркивая его главенствующее значение. И политика, и само «земное пространство», «ландшафт» рассматриваются как структуры социальных представлений, рождающихся и соотносящихся между собой именно в обществе.

В таком широком понимании общества, контрастирующим с его узким пониманием (как противоположности государству и политике), и политическое измерение, и интерпретация окружающей земной среды рассматриваются не сами по себе, как полностью автономные области (политика и география), но как производные от глубинной структуры социума. Следовательно, в  геополитике мы имеем дело с тремя главными инстанциями:

1) общество как главная и основополагающая инстанция;

2) политика (государство, власть, право) как первая производная от общества сфера;

3) качественное пространство, географические представления, интерпретации пространственных, климатических и природных явлений – вторая производная от общества сфера.

Между этими инстанциями существует замкнутый контур связей. Обе производные (политика и представления о пространстве) вытекают из общества и связаны с ним структурно, концептуально, генетически. Это связи, погружающиеся корнями в глубину социального бытия. Кроме того, политика и представления о пространстве, как две производных от общей для них первичной социальной матрицы, связаны между собой и непосредственными горизонтальными связями.

 



 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



общество

сфера социологического понимания геополитики

 

Схема 1. Геополитика в социологической оптике



 

Социология и институционализация геополитики как науки

 

 Социологический подход, обращение к обществу как к базовой, основополагающей инстанции позволяет по-новому взглянуть на геополитику. Большинство критиков классической геополитики ставят ей в вину как раз то, что она слишком схематично, и даже «мифологично» описывает связи между политикой и географией, не вскрывая их природы. Без обращения к обществу иначе этого и нельзя сделать. Но если ввести в топику инстанцию общества и, помимо «горизонтальных связей» (схема 1) между производными проследить глубинные связи, то мы получим полную картину. Она заставит по-новому и с большей степенью научности осмыслить сами «горизонтальные связи», которые можно будет рассмотреть не как нечто автономное, но как сложную проекцию на уровень производных тех смысловых полей, которые связывают каждую из них с общим истоком. И в этом случае мы вполне можем рассмотреть геополитику как социологическую дисциплину, которая не могла долго найти полноценной академической институционализации именно за счет того, что не учитывала первичности общества.

Таким образом, социологически понятая геополитика является не просто наложением двух методов: социологии и геополитики, но выражает саму суть геополитики как дисциплины, фундаментализирует ее, позволяет впервые подойти к ее методологиям со всей строгостью, предъявляемой наукой. Конечно, социология сама долго и нелегко пробивала себе путь к тому, чтобы быть признанной полноценной академической дисциплиной. Но сегодня никто не осмелится поставить под вопрос научность социологии. Геополитика же еще не прошла этого пути до конца, да и вряд ли сможет это проделать, оставаясь в своих классических границах. Только в сочетании с социологией она может добиться того, чтобы без всяких оговорок быть признанной в научном сообществе. В рамках политологии и политических наук геополитика всегда будет наталкиваться на то, что ее понятийный аппарат и методологии явно не вписываются в четкие критерии государства, режима, власти, права, закона, идеологии, того или иного политического института. При всей безусловной и наглядной эффективности геополитики, при всей достоверности ее выводов, заключений и прогнозов, в ней наличествует нечто, что ставит ее за рамки политологии и порождает все новые и новые волны споров о ее «научности». Это «нечто» способна корректно интерпретировать, разъяснить и обосновать только социология. Поэтому рассмотрение геополитики с социологической точки зрения есть своего рода «спасение» геополитики, важнейший шаг на пути ее полноценной и окончательной институционализации[1].

 

Геополитика в свете социологии

 

Как только в дефиницию геополитики вводится понятие общества, мы легко можем выйти за рамки государств, оперируя такими категориями как «цивилизация», «конфессия», «идентичность», «социальные ценности», «культура» и т.д.

Теперь структура геополитической карты становится для нас понятной. Оказывается, на ней нанесены три слоя (а не два) – политический (границы национальных государств), географический (земной ландшафт) и социальный (особенности культур, цивилизаций, обществ). Большинство геополитических концептов и терминов имеют именно такую тройственную природу, объединяя в себе одновременно политологию, социологию и географию. При этом специфика геополитического подхода состоит в том, что этот синтез рассматривается как первичный по отношению к его составляющим. Геополитика является холистской методологией (по классификации Л.Дюмона[1]): она исходит из того, что геополитическая концептуальная топика синтетична, что в геополитическом концепте уже включены потенциально и политика, и общество в их соотношении с географией. Государство видится как выражение социально осмысленных географических закономерностей, и инстанция социального осмысления является здесь основной. Именно на уровне общества (культуры, цивилизации) формируется отношение к пространству, которое в дальнейшем находит свое выражение в конкретных политических формах (государствах, внешней политике и т.д.). Если мы не обращаем внимания на общество как важнейший семантический элемент в геополитике, предшествующий как политике, так и структурной пространственной рефлексии, то есть географии, то, действительно, границы дисциплины размываются, а ее методология становится произвольной и повисает в воздухе. Государство как-то связано с пространством, и попытки нащупать структуру этой связи и составляет сущность классической геополитики. «Как-то связано», но как именно? Ни политика, ни география на этот вопрос ответить не способны. Ответ лежит в сфере общества, которая является матрицей как пространственных представлений и обобщений, так и политических структурализаций.

Геополитика, таким образом, находится ближе всего именно к социологии и к социологии политики. И в этом случае объектом ее изучения становится общество и общественные процессы, а предметом более узкая сфера: отношение общества к пространству, что лежит в основе как географических представлений, так и политических систем. Это становится особенно очевидным, если мы обратим внимание на «холистскую» социологию (Э.Дюркгейм, М.Мосс, М.Хальбвакс, Л.Дюмон и т.д.), оперирующую с социальными фактами как с  «тотальными фактами» и подчеркивающую приоритет «коллективного сознания» над индивидуальным (в отличие от методологического индивидуализма и атомизма, свойственного либеральным теориям).

Именно в обществе следует искать корень двойной герменевтики, характеризующей геополитику: общество является одновременно носителем социальных концепций пространства и истоком политических форм. Поэтому геополитический концепт (например, «талассократия») является социологическим концептом, синтетически содержащим в себе формы осмысления пространства (географические представления, качественную топологию окружающего мира) и матрицу производства политических форм (государств). Государства связаны с пространством через общество, и именно в обществе следует искать закономерность и обусловленность этого соотношения.

 

Социологическая интерпретация концепта талассократии

 

Рассмотрим уже упоминавшийся концепт талассократии. Он описывает специфику отношения к морской стихии не государства, а именно общества. Талассократия в равной мере присуща разным государствам – Древнему Карфагену, Венецианской Республике, Голландии в эпоху ее колониального расцвета, Великобритании и современным США. Сами эти государства имеют между собой мало общего. А вот на уровне социального отношения к пространству они имеют одну важнейшую (и приоритетную для геополитики) общую черту: они отвечают на «вызов Моря» тем, что становятся на его сторону, принимают его в себя и начинают рассматривать его не со стороны Суши (как теллурократия), а через него самого, и, напротив, Сушу осознавать через берег, видимый с моря. Эту особенность подробно рассмотрел в своей классической работе «Земля и Море»[1] Карл Шмитт, заложивший основы социологической интерпретации геополитики в целом. Не наличие обширных морских границ и даже не развитый военный и торговый флот делают державу талассократией: сдвиг социальных представлений от фиксированной «консервативной» стихии Суши к динамичной и постоянно меняющейся стихии Моря, происходящий на уровне ценностных установок общества, лежит в основе талассократии. Талассократия –явление, в первую очередь, именно культурное и цивилизационное, и лишь во вторую – политическое и стратегическое.

 

Структура геополитического концепта

 С учетом вышеприведенных пояснений мы можем понять природу тех трудностей, с которыми столкнулась геополитика в ходе своей научной институционализации. Для этого следует ввести понятие геополитического концепта, как базового теоретического ядра всего геополитического метода. Для прояснения этого вновь обратимся к геополитической карте.

Эту геополитическую карту, например, уже приводившуюся классическую карту Х.Макиндера, можно рассмотреть как наложение друг на друга трех слоев.

Первым слоем является географический, на котором отмечены границы континентов, океаны, моря, реки, горы, пустыни, леса, степи, тундры, льды, одним словом структура земного ландшафта. [geogr-mapworld.tif]

Второй слой, наносимый на первый – политическая карта мира, на которой отмечены границы государств и районирование остальных территорий – морские границы, шельф, зоны контроля над необитаемыми территориями (Антарктида). [politic-mapworld.tif]

Третий слой – зоны цивилизаций, то есть приблизительные границы, отмечающие переход от одного типа общества к другому (здесь болшое значение имеет конфессиональная принадлежность, география языка, этнический и этнокультурный фактор, а также исторические особенности того или иного региона). [map1.jpg]

Каждый из этих слоев на карте районируется на основании различных критериев, составляющих, соответственно, географический, политический или социологический концепт. Географические концепты отражают структуру природной среды. Политические – принадлежность к территории того или иного государства. Социологические – отношение пространства к той или иной цивилизационной модели. Каждый из этих трех концептов – географический, политический и социологический имеет, в свою очередь, собственную структуру (постоянную часть) и собственную системическую (динамически меняющуюся со временем) надстройку.  Можно принять (с соответствующим приближением) структуру за нечто полностью неизменное, а системическую надстройку разместить на временной шкале. Сразу станет очевидно, что скорость изменения системической надстройки на уровне трех концептов не равна: медленнее всего меняется географическая структура мира (хотя континенты скользят по шельфу, происходят климатические изменения, влияющие на структуру ландшафта, мигрирует изотерма января, трансформируется структура почв и т.д.); изменение политических границ государств, их названия и политическое устройство происходит наиболее динамичным образом и совершается подчас на протяжении жизни одного поколения; изменение социологических и цивилизационных основ общества развертывается намного быстрее географических мутаций, но существенно медленнее политических преобразований. Таким образом, между тремя уровнями концептов можно установить определенную закономерность: география оказывается базовой структурой для остальных процессов (цивилизационного и политического), а цивилизационный фактор, в свою очередь, выступает как структура (нечто неизменное) для протекающих на поверхностному уровне политических трансформаций.

Возвращаясь к геополитической карте, мы имеем в ней одновременную проекцию всех трех концептуальных уровней, взятых одновременно. Геополитическая карта совмещает в себе и географию, и политику, и социологию (в привязке к пространству), причем синтезирует их в единой и нерасчленимой научно-методологической матрице. Нечто подобное американский геополитик и политический географ Стивен Б. Джонс назвал «объединенным полем политической географии»[10]. Данное совмещение и образует геополитический концепт как таковой. С набором таких геополитических концептов оперирует геополитика; это и составляет главную особенность ее метода.

Надо особенно подчеркнуть: мы говорим о выделении отдельных пластов внутри геополитического концепта (географического, политического и социологического) лишь для наглядности изложения. Строго говоря, геополитика по умолчанию предполагает, что геополитический концепт не является продуктом механического совмещения трех слоев, которые мы внутри него выделили, но представляет собой изначальное органическое единство, синтез, не последующий за отдельными частями, но предшествующий их выделению. Иными словами, геополитический концепт претендует на то, что он до определенной степени объясняет и наделяет смыслом саму структуру семантической связи между географией, обществом и политикой, и следовательно, является чем-то первичным. Именно это и составляет чаще всего невысказанную, но подразумеваемую амбицию геополитики как дисциплины: она оперирует на концептуальном уровне с синтетическими понятиями заведомо и сразу, а не последовательно накладывая друг на друга слой за слоем.

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Схема 2. Структура геополитического концепта


Это напрямую вытекает как раз из той социологической особенности геополитики, которую мы подчеркнули ранее. Геополитика подразумевает, что имея дело с пространством, она имеет дело с социальным конструктом во всех случаях – когда она касается и географии (ведь географические представления также зависят от общества), и цивилизационных устоев общества и построенных на этих устоях конкретных политических форм (государств, режимов и т.д.).

Первичность геополитического концепта позволяет не ограничивать строго число вторичные концепты, на которые он раскладывается, но расширить их номенклатуру через введение дополнительных слоев, более частного уровня. Так, в геополитическом анализе большую роль играет экономика, энергетика, полезные ископаемые, военно-стратегический потенциал, промышленность, торговля в их привязке к пространству. Из этого вытекает возможность еще большей детализации геополитического концепта, пример которой мы даем на следующей схеме.

 


 

 

 

       
 
 
   

Схема 3. Введение в геополитический концепт дополнительных концептов третьего уровня


Сфера экономики, промышленности, вооруженных сил, энергетики и т.д. оперируют, в свою очередь, со своими концептами (уже четвертого уровня). Одновременно они  могут быть включены в концепты второго уровня (география, социология, политика) или напрямую в сам геополитический концепт (первого уровня). Таким образом, структура геополитического концепта качественно усложняется и вбирает в себя все те сферы человеческого бытия, которые имеют отношению к пространству, его организации, его осмыслению, его концептуализации, его упорядочивания, его «производству», к «производстве пространства» писал в своих трудах французский философ Анри Лефевр[11]

 

Прагматический аспект геополитического дискурса

 

Казалось бы, тот анализ структуры геополитического концепта, демонстрация его синтетической и органической природы расставляют все вещи по своим местам с такой очевидностью, что научный характер геополитического метода ни кем не должен был бы ставиться под сомнение. Семантический разбор его структуры вполне достаточен, чтобы снять любую критику в адрес геополитики как корректно обоснованной академической науки междисциплинарного толка. Но на практике большинство геополитиков-классиков не предложили подобных обобщений и аналогичного уровня концептуализации ранее. И для этого есть определенные причины исторического характера.

Дело в том, что большинство геополитиков составляли свои тексты и анализы в напряженной исторической ситуации и ставили передо собой вполне конкретные цели. С помощью геополитических выкладок они пытались донести до тех уровней власти, которые принимали основные решения в международной политике, определенные идеи, умозаключения и сценарии действия, которые побуждали бы проводить ту или иную политическую линию в конкретных вопросах. От их успешного влияния на власть зависел, как они справедливо считали, ход мировой истории. Следовательно, задачей геополитиков было формулировать свои взгляды убедительно, наглядно и доказательно, то есть вопросы внушительности и простоты перевешивали требования академической строгости. Для изложения своих взглядов перед лицом властных инстанцией (парламентов, правительств, политических лидеров и т.д.) у геополитиков было весьма ограниченное время (как, например, у Макиндера выступавшего перед Британским правительством 29 января 1920 года[12]), и им надо быть максимально убедительными (даже ценой некоторой вольности изложения). На практике это приводило к тому, что они упускали из виду строгость научной концептуализации и широко использовали синонимический круг понятий, выбираемых всякий раз на основе их риторической релевантности.

Это легко проследить на следующей схеме.

 

 

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Схема 4. Структура синонимичности концептов в геополитическом дискурсе

 

 

 



На практике это означало, что вместо «Heartland», как строго геополитического понятия, могло использоваться политическое понятие СССР (Российская Империя), или географическое понятие – Евразия (континент), или социологическое – социалистический лагерь (православный мир – в другой исторической ситуации). И выбор термина в этом обобщенно синонимическом ряду обусловливался не строгим соответствием уровню разбора, но эффектностью риторического построения общего геополитического дискурса. В геополитическом тексте это было оправдано подразумеванием всего контекста, а кроме того, стремлением сделать изложение максимально понятным властному адресату. С точки зрения прагматической, геополитики часто достигали поставленной цели, но с точки зрения корректности научного метода, такое свободное использование синонимов, напротив, служило аргументом в пользу недостаточной научной проработанности.

Учитывая это обстоятельство, сегодня мы обладаем достаточным инструментарием для того, чтобы прояснить эту концептуальную ситуацию и при необходимости совершенно однозначно и корректно подвергнуть любой геополитический текст научной интерпретации, разложив его на соответствующие концептуальные уровни и указав в каждом конкретном случае на использование приема синономии,  метонимии или иной риторической фигуры, обусловленной в каждом случае конкретной ситуацией. Таким образом, мы получаем возможность вполне научно прочесть и истолковать любой геополитический текст.


Библиография:

 

Геополитика. Антология, СПб.: Академический проект, Культура, 2006.

Гумилев Л. Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Дюркгейм Э. Социология. Её предмет, метод, предназначение. М.: Канон, 1995.

Дугин А. Г. Геополитика. М.:Академический проект, 2011.

Дугин А. Г. Геополитика постмодерна. Времена новых империй. Очерки геополитики XXI века. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А. Г. Логос и мифос. Глубинное регионоведение. М., 2010.

Дугин А. Г. Обществоведение для граждан Новой России. М., 2007.

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А. Г. Социология воображения. Введение в структурную социологию. М., 2010.

Исаев Б. А. Геополитика. СПб.: Питер, 2006.

Кефели И. Ф. Философия геополитики. СПб.: Петрополис, 2007.

Мосс М. Социальные функции священного: Избранные произведения. СПб.: Евразия, 2000.

Ратцель Ф. Народоведение. В двух томах. М.: Типография Товарищества "Просвещение", 1903.

Шмитт К. Номос Земли. М.: Владимир Даль, 2008. 


Глава 2. Появление геополитики и основы геоплитического метода

 

Ф.Ратцель: политическая география и антропогеография

 

Одним из предшественников собственно геополитической науки, тем, кто по сути и сформировал предпосылки для возникновения геополитики, был Фридрих Ратцель (1844 -1904), немецкий географ и этнолог, издавший серию программных работ, открывающих собой новую науку – «антропогеографию» или «политическую географию»[13].

В своих трудах Ф. Ратцель заложил целый ряд тезисов, большинство из которых легли в основу последующих геополитических методик.

1. Человечество едино и его отдельные этнические и социальные сегменты подчиняются общей логике развития – по аналогии с другими видами живых существ (этот тезис оспаривали позже представители культурной антропологии, структурализма и большинство направлений в классической социологии). Единство человеческого рода – это общеземная или планетарная черта, которая воплощает в себе высший уровень творения[14].

 2. Государство есть живое тело, которое простирает себя по поверхности земли и отличает себя от других тел, которые располагаются таким же образом[15]. Государства на всех стадиях своего развития рассматриваются как организмы, которые с необходимостью сохраняют связь со своей почвой и поэтому должны изучаться с географической точки зрения. Как показывают этнография и история, государства развиваются на пространственной базе, все более и более сопрягаясь и сливаясь с ней, извлекая из нее все больше и больше энергии. Таким образом, государства оказываются пространственными явлениями, управляемыми и оживляемыми этим пространством; и описывать, сравнивать, измерять их должна география. Государства вписываются в серию явлений экспансии жизни, являясь высшей точкой этих явлений[16]. «Органический» подход Ф. Ратцеля сказывается и в отношении к самому пространству (Raum). Это «пространство» переходит из количественной материальной категории в новое качество, становясь «жизненной сферой», «жизненным пространством» (Lebensraum)[17] или «геобиосредой». Отсюда вытекают два других важных понятия «политической географии» Ф. Ратцеля: «пространственный смысл» (Raumsinn) и «жизненная энергия» (Lebensenergie). Эти термины близки друг к другу и обозначают некое особое качество, присущее географическим системам и предопределяющее их политическое оформление в истории народов и государств. 

3. Государство мыслится Ф. Ратцелем как многомерная экологическая среда, в которой происходит оформление народа, нации. Какими Ф. Ратцель видел соотношения этноса и пространства, явствует из его «Политической географии»: государство складывается как организм, привязанный к определенной части поверхности земли, а его характеристики развиваются из характеристик народа и почвы. Наиболее важными характеристиками являются размеры, местоположение и границы. Далее следует типы почвы вместе с растительностью, ирригация и, наконец, соотношения с остальными конгломератами земной поверхности, и в первую очередь, с прилегающими морями и незаселенными землями, которые, на первый взгляд, не представляют особого политического интереса. Совокупность всех этих характеристик составляют страну (das Land). Но когда говорят о «нашей стране», к этому добавляется все то, что человек создал, и все связанные с землей воспоминания. Так изначально чисто географическое понятие превращается в духовную и эмоциональную связь жителей страны и их истории.

Государство является организмом не только потому, что оно артикулирует жизнь народа на неподвижной почве, но потому что эта связь взаимоукрепляется, становясь чем-то единым, немыслимым без одного из двух составляющих. Необитаемые пространства, неспособные вскормить Государство, это историческое поле под паром. Обитаемое пространство, напротив, способствует развитию государства, особенно если это пространство окружено естественными границами. Если народ чувствует себя на своей территории естественно, он постоянно будет воспроизводить одни и те же характеристики, которые, происходя из почвы, будут вписаны в него.[18]

 4. Государство может расширяться и сужаться в зависимости от внутренних и внешних факторов. Оно растет пространственно, если у него есть внутренние силы, ресурсы, энергии и если ему удается преодолеть сопротивление государств, расположенных рядом. Оно сжимается, если утрачивает жизненные силы или уступает давлению более могущественных соседних политических образований. Пребывая в одной и той же антропогеографической нише, все государства обречены на то, чтобы развиваться через циклы слияний и поглощений, расширений и сужений. Это неумолимый закон политического пространства. Отношение к государству как к живому организму предполагало отказ от концепции «нерушимости границ». Государство рождается, растет, умирает, подобно живому существу. Следовательно, его пространственное расширение и сжатие являются естественными процессами, связанными с его внутренним жизненным циклом.

5. Развивая идеи «жизненного пространства», расширения и сужения территорий государств, Ф. Ратцель формулирует законы «территориальной экспансии государства». Экспансия мыслится им как биологическая необходимость, а не как результат рационально-волевой деятельности политических элит. В своей статье «О законах пространственного роста государств»[19] Ф. Ратцель так описывает семь законов экспансии: 1) протяженность государств увеличивается по мере развития их культуры;  2) пространственный рост государства сопровождается иными проявлениями его развития: в сферах идеологии, производства, коммерческой деятельности, мощного «притягательного излучения», прозелитизма;  3) государство расширяется, поглощая и абсорбируя политические единицы меньшей значимости; 
4) граница – это орган, расположенный на периферии государства (понятого как организм);  5) осуществляя свою пространственную экспансию, государство стремится охватить важнейшие для его развития регионы: побережья, бассейны рек, долины и вообще все богатые территории; 
6) изначальный импульс экспансии приходит извне, так как государство провоцируется на расширение государством (или территорией) с явно низшей цивилизацией; 
7) общая тенденция к ассимиляции или абсорбции более слабых наций подталкивает к еще большему увеличению территорий в движении, которое подпитывает самое себя[20]

Ф. Ратцеля обвиняли в том, что он написал «Катехизис для империалистов». При этом сам Ф. Ратцель отнюдь не стремился любыми путями оправдать немецкий империализм, хотя и не скрывал, что придерживается националистических убеждений. Для него было важно создать концептуальный инструмент для адекватного осознания истории государств и народов в их отношении с пространством.

6. Государства адаптируются к ландшафту, используя его преимущества и открывающиеся возможности и стараясь преодолеть заложенные в нем ограничения, так же, как поступают растения или животные виды (включая развитие и наследование новых качеств, дифференциацию органов, методик добывания пищи и т.д.) Но в случае людей адаптация носит культурный, социальный и политический характер, членящий единое человечество на разнообразные антропологические виды, выражающиеся в многообразии культур, цивилизаций, политических систем, хозяйственных практик[21].

Эти принципы «политической географии» Ф. Ратцеля стали отправной точкой для всей дальнейшей геополитической мысли.

 

А.Мэхэн: морское могущество (Sea Power)

 

Другим провозвестником геополитики, наряду с Ф. Ратцелем, выступал американский стратег, адмирал Альфред Тайер Мэхэн (1840 -1914)[22].

Сам А. Мэхэн термин «геополитика» не употреблял (как и Ратцель), но  структура его стратегического анализа и основные выводы точно соответствуют сугубо геополитическому подходу. Идеи А. Мэхэна лежат в основе англосаксонской геополитической традиции и приняты всеми геополитическими школами как фундаментальные концептуальные установки.

Практически все книги Мэхэна были посвящены одной теме – «морской силе», «морскому могуществу», «Sea Power».

«Морское могущество», по А. Мэхэну, представляет собой достижение военного, стратегического, политического и экономического превосходства за счет использования морских пространств и путей сообщения, а также за счет охраны собственных береговых границ и установление контроля над береговыми зонами, относящимися к «нейтральным» территориям или к территориям «противника». Для А. Мэхэна судьба США состоит в полном отождествлении с «морским могуществом», а главным её стратегическим, историческим и политическим противником всегда была сухопутная континентальная Россия.


А. Мэхэн считает, что анализировать позицию и стратегический статус государства следует на основании шести критериев:

1)   Географическое положение государства, его открытость морям, возможность морских коммуникаций с другими странами. Протяженность сухопутных границ, способность контролировать стратегически важные регионы. Способность угрожать своим флотом территории противника.

2)   «Физическая конфигурация» государства, т.е. конфигурация морских побережий и количество портов, на них расположенных. От этого зависит процветание торговли и стратегическая защищенность.

3)   Протяженность территории. Она равна протяженности береговой линии.

4)   Статистическое количество населения. Оно важно для оценки способности Государства строить корабли и их обслуживать. 


5)   Национальный характер. Способность народа к занятию торговлей, так как морское могущество основывается на мирной и широкой торговле.

6)   Политический характер правления. От этого зависит переориентация лучших природных и человеческих ресурсов на созидание мощной морской силы.[23]

Уже из этого перечисления видно, что А. Мэхэн строит свою теорию, исходя исключительно из «морского могущества» и мировой «морской торговли». Понятие «морское могущество» неразрывно связано со свободой «морской торговли», а военно-морской флот выступает гарантом обеспечения этой торговли. Для А. Мэхэна образцом «морской силы» был древний Карфаген, а в более близкое время – Британская империя XVII и XIX веков. 

 

Р. Челлен: появление термина «геополитика»

 

Термин «геополитика» первым употребил  в XIX веке швед Рудольф Челлен (1864-1922) [24], ученик Фридриха Ратцеля (1844-1904).

Геополитику Р. Челлен определил как «науку о Государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве»[25]

Классическая геополитика, определенная в терминах Р.Челлена,  задумывалась как дисциплина, изучающая отношения политических единиц, высшим выражением которых является государство, к пространству власти. Здесь следует отметить одну важную особенность. Само государство понимается Р. Челленом не как механизм (вопреки классической политологии), но как организм.

В своем главном труде «Государство как форма жизни»[26], выпущенном в 1916 году, Р. Челлен развил постулаты, присутствующие уже у Ф. Ратцеля, в которых отражается органицистский подход. Этот подход отражается в названии книги  «Государство как форма жизни», где государство рассматривается не как абстрактно-логический аппарат, но именно как  выражение и проявление жизни как таковой.

 

Х. Маккиндер: рождение дисциплины

 

Поворотным моментом в истории геополитической дисциплины была публикация в 1904 году в английском журнале «The Geographical Journal » статьи Хэлфорда Маккиндера (1861 - 1947), которая называлась «Географическая ось истории»[27]. Х. Маккиндер, по сути дела, заложил основы методологии и топики всей геополитической науки, выделил ее методы, обосновал принципы, показал формы и масштабы применения. Текст Х. Маккиндера является основой геополитического мировоззрения, мироосознания и лежит в основе развития всей геополитики ХХ века.

Х. Маккиндер был ученым, основателем «новой географии»,  манифест которой он выпустил в 1887 году – «По поводу методов Новой Географии»[28].  Он стал также основателем британской «Географической Ассоциации» и одним из соучредителей «Лондонской Школы Экономики», директором которой он был с 1903 по 1908 годы.

Х. Маккиндер являлся при этом и практическим политиком. С 1910 по 1922 год он был членом Парламента от шотландской «Партии Юнионистов». А в 1919-1920 годах выполнял функцию Высшего Британского Комиссара по Украине в войсках Антанты. Свою миссию он осмысливал как обеспечение материальной, политической, технической и финансовой помощи «белому движению» Деникина/Врангеля. Х. Маккиндер имел тесные связи с британской политической элитой и был в дружеских отношениях с лордом Керзоном.

Таким образом, геополитика для Х. Маккиндера была не только сферой теоретических интересов, но и делом жизни: свои идеи он стремился воплотить на практике. Но, может быть, сам того не подозревая, в своей поворотной статье «Географическая ось истории» он изложил нечто большее, нежели практические наблюдения за тем, что именовалось в то время (в  конце XIX — начале ХХ веков) «Большой Игрой», «Great Game[29]». Под «Большой Игрой» понималось противостояние Англии и Российской империи за контроль над важнейшими стратегическими пространствами евразийского материка, в первую очередь: Индией, Афганистаном, а также Кавказом и Ближним Востоком. На всем пространстве Евразии от Средиземного моря до Тихого океана простиралась территории, контроль над которыми был ключом к сохранению Британской империей своего мирового господства, а для России – возможностью становления великой мировой державой со свободным выходом к теплым морям. Англия старалась укрепить свои позиции, Россия время от времени предпринимала попытки обрушить англосаксонскую доминацию – в первую очередь, над азиатскими колониями – со стороны суши, чтобы самой стать полноценной планетарной геополитической силой. Это и называлось «Great Game». Об этом много писал Р.Киплинг[30], певец Британской империи.

«Большая Игра» признавалась и осознавалась фактически всеми стратегами в XIX веке, а Х. Маккиндер предпринял попытки ее оформить в терминах «новой географии», то есть геополитики.

В результате мы получили не просто концептуализацию противостояния британского империализма и русского стремления выйти на новый уровень планетарного господства, но совершенно новую науку. Занимаясь практической политикой, Х. Маккиндер, по сути дела, нащупал подходы и ключи к дисциплине, имеющей гораздо большее значение, нежели решение конкретных исторических проблем по укреплению имперских позиций Великобритании за счет ослабления и расчленения Российской Империи. Британская империя через полвека сошла с исторической арены, а геополитика, чьи основы заложил сэр Х. Маккиндер, сохраняет свое значение и поныне.

C момента появления статьи Х. Маккиндера, интуиции Ф.Ратцеля о том, что «государство есть форма жизни» и что пространство, ландшафт, среда оказывают на него решающее влияние, а также идея Р.Челлена о необходимости учитывать пространственный фактор в политологии и придавать ему особое значение в ходе любого политологического анализа превращаются в стройное представление о мире, в теорию, в науку.

Именно Х. Маккиндер является создателем и разработчиком геополитической топики. Что такое «топика»? Топика это карта, схема концептуального знания. Слово топика происходит от греческого слова «τοπος», «место»:  при этом речь идет не о физическом, но о концептуальном месте. Иными словами, это графическое, пространственное изображение идеи и соотношения идей между собой. Геополитическая топика представляет собой набор основных идей, которые можно расположить симметрично относительно друг друга, наметив их взаимосвязи и взаимовлияния – и все это в особом интеллектуальном измерении, на схематической карте научного мышления.

Смысл геополитической топики заключается в очень схематичном, но чрезвычайно продуктивном описании Х.Маккиндером пространственной логики исторического процесса. Если Ф. Ратцель говорит о «пространственном смысле» (Raumsinn) обобщенно, то Х. Маккиндер предлагает свое видение

«пространственного смысла» в конкретной модели. В ней движущими силами истории выступают динамичные кочевые народы (этой теории придерживался и Ф.Ратцель, и немецкая школа «культурных кругов»). Именно кочевники создают все основные политические образования: империи, государства, политические союзы, либо эти образования создаются для защиты от их натиска. В любом случае, органически воплощающие в себе принцип экспансии кочевые культуры являются главным принципом политической организации пространства. Первый постулат геополитической теории Х. Маккиндера может быть сформулирован так: политическое пространство (то есть государства, империи и т.д.) приобретает свои черты, границы и формы под воздействием импульсов кочевых народов. При этом Х. Маккиндер прослеживает эти импульсы не только в древности, в эпоху зарождения государств, но и в современности, считая, что территориальная, политическая и экономическая экспансия современных государств продолжает на новом историческом витке динамическую логику кочевых культур. И если кочевой принцип в каком-то государстве ослабевает, то более живое и динамичное, т. е. более «кочевое», политическое образование мгновенно стремится этим воспользоваться.

Здесь мы без труда узнаем влияние политической географии Фридриха Ратцеля, учившего о динамике границ, связанных с органицистским представлением о природе государства. В англосаксонской культуре также были мыслители сходного направления, правда, в отличие от немцев, они сочетали органицизм и эволюционизм с индивидуализмом и либерализмом (вспомним хотя бы одного из основателей социологии англичанина Г.Спенсера[31]). Признание роли кочевых племен в образовании государств является также одним из основополагающих принципов «этносоциологии» (Р.Турнвальд, В. Мюльман и др.)

 

Дуализм Суши и Моря: основной закон геополитики

 

Вторым постулатом геополитической топики Х. Маккиндера является разделение всех кочевых культур на две фундаментальные категории: кочевники Суши и кочевники Моря. [map3.jpg] Сам Маккиндер назвал их иронично: «бандитами Суши» и «бандитами Моря» (the brigands). Эти две разновидности кочевников придают динамику историческим процессам, постоянно, с разных сторон, и с Суши, и с Моря, оказывая политические, военные и культурные воздействия и заставляя существующие оседлые государства, культуры и народы постоянно отвечать на эти вызовы. Динамика кочевников и порождает содержание политической истории.

Вызовы «кочевников Суши» и «кочевников Моря» несут в себе различные качественные характеристики. У двух типов кочевников разный стиль в стратегии, тактике и ценностной системе: то, что попадает под влияние «кочевников Суши», тяготеет к иерархически-героическому типу цивилизации и культуры, а то, что оказывается в сфере интересов «кочевников Моря», напротив, впитывает в себя динамизм «торгового», технологически изобретательного, «прогрессистского» начала, тяготеющего к «демократии» и «открытому рынку».

Так мы переходим от кочевых народов к двум типам цивилизации, организованным по различным выкройкам, преследующим противоположные стратегические цели и основанным на альтернативных по отношению друг к другу цивилизационных и культурных принципах. Одну из них можно назвать «цивилизацией Моря», другую – «цивилизацией Суши».

Цивилизация Моря, «талассократия» (от греческих «θαλασσα», «море», и «κρατος», «власть», «могущество») или «морское могущество» (Sea Power – А.Мэхэн[32]), воплощает в себе специфический стратегический подход к пространству, сопряженный, кроме всего прочего, с уникальными цивилизационными особенностями. Цивилизация Суши, «теллурократия» (от латинского «tellus» – «земля», «суша», «почва» и греческого «κρατος» – «власть», «могущество»), «сухопутное могущество», несет в себе совершенно другой, противоположный и также неповторимый  цивилизационный пафос.

 Цивилизация Моря или просто «Море» (как геополитический, а не географический концепт):

·      тяготеет к освоению только береговой зоны, воздерживаясь от проникновения вглубь суши,

·      утверждает динамичность и подвижность в качестве высших социальных ценностей,

·      содействует инновациям и технологическим открытиям,

·      развивает торговые формы общества, протокапитализм и капитализм (наемная армия, морская торговля и т.д.),

·      способствует развитию обмена и автономизации финансовой сферы.

Эти черты «морского могущества» полностью совпадают с критериями, выделенными А. Мэхэном.

Цивилизация Суши, в свою очередь:

·      простирается вглубь континента и берет свое начало в удаленных от берегов землях,

·      формирует жесткие, иерархические общества мужского, воинственного типа на основе строгого подчинения, идеалов доблести и чести, агрессивности, преданности и верности,

·      способствует созданию упорядоченных, но ригидных (неподвижных) социально-политических образований, не склонных к экономическому и технологическому развитию,

·      благоприятствует становлению империй, деспотических и феодальных обществ с высоким уровнем сакрализации центральной власти и военизацией широких слоев населения (идея народа как армии),

·      сдерживает культурный обмен и инновации консервативными и традиционалистскими установками в культуре.

На этом уровне расшифровки «пространственного смысла» исторических процессов Маккиндер переходит от географического и стратегического, а также экономического подходов к социологическим обобщениям относительно качественных сторон цивилизаций различного типа. Пространство и география, события древнейшей истории переходят здесь на уровень культуры, политической организации и ценностной системы общества. Так социологический элемент входит в самую сердцевину геополитического метода, а в геополитическую топику включается не просто историческая ретроспекция и фрагменты пространственного анализа, а совершенно новаторская теория общества, оригинальный социологический концепт культурной, цивилизационной и политической типологии.

Вместе с тем сам Х. Маккиндер не акцентирует обобщающий уровень своих идей, предпочитая на одном дыхании говорить о стратегии, экономике, конкретных политических и международных проблемах, вооружении, межнациональных альянсах и т.д. Социологический компонент утверждения структурного дуализма цивилизаций, противопоставление Суши и Моря как двух цивилизационных типов, им самим не осмысляется, не выделяется и остается в его теории имплицитным. Отсутствие пристального внимания к этому философско-теоретическому и социологическому моменту, возможно, и стало существенным препятствием в ходе научной институционализации геополитики. Х. Маккиндер незаметно переходит от истории, стратегии и географии к сфере чистой социологии, никак не обозначая этого перехода, хотя в дальнейшем он –  как и все геополитики – оперирует с этой комплексной научной топикой, по умолчанию принимая формулу отождествления истокового качества политического образования (государства, созданного либо «кочевниками Моря», либо «кочевниками Суши») с особым типом цивилизации – «морским» или «сухопутным».

Быть может, упрощенная редукция Х.Маккиндера и вызвала бы шквал критики, но наглядность геополитических обобщений применительно к конкретному анализу внешнеполитических событий в мире ХХ века заставила всех оставить теоретические обоснования в стороне. С прагматической точки зрения геополитический метод работал в полную силу, и применение критериев «цивилизации Суши» и «цивилизации Моря» для анализа актуальных событий было настолько удобно, плодотворно и конструктивно, что теоретической обоснованностью такого социологического обобщения просто пренебрегли.

И тем не менее из разделения кочевников на «кочевников Моря» и «кочевников Суши» Х. Маккиндер вывел грандиозное по значимости заключение – о двойственности цивилизаций, о неминуемом противостоянии «теллурократии» и «талассократии» не только в стратегическом и конкретном ключе, но и с точки зрения принципиального различия и непримиримого противоречия в глубинных ценностных и культурных ориентирах. Этот цивилизационный дуализм – «Суша против Моря» и «Море против Суши» стал основой всей геополитической топики.

Здесь мы подошли к главному. Геополитика как она есть представляет собой комплексный политический, географический, стратегический, социологический, культурологический, экономический подход к интерпретации международных отношений на основе принципиального и неснимаемого цивилизационного дуализма – Суша vs Море, «теллурократия» vs «таллассократия». Другие определения геополитики, в которых она интерпретируется лишь как учение о связях государства с пространством и т.п., без указания на принципиальный цивилизационный дуализм, не вскрывают ее сущности как научного метода. Есть области политического анализа, и в частности, широко понятая «стратегия», или «стратегический анализ», которые вполне могут учитывать пространственный фактор при анализе международных отношений. Но в этом еще нет ничего собственно от геополитики. Геополитика после Х. Маккиндера – это дисциплина, основанная на методологии цивилизационного, политико-стратегического и ценностно-культурного (социологического) дуализма, который является не частностью и отдельной темой в геополитике, но сутью и смыслом геополитики как таковой. Все геополитические школы – и англосаксонская, и германская, и французская, и российская – строятся и строились исключительно на признании фундаментальности этого дуализма, его теоретической «валидности» и «аксиоматичности». Если мы попытаемся пренебречь им, мы тут же оказываемся вне проблематики, методологии и теории геополитики как таковой[33].

Другое дело, что определенные авторы в современной политической науке США сознательно ставят перед собой цель перейти от «классической геополитики», с необходимостью основанной на признании базового дуализма цивилизаций, к «критической геополитике» или «постгеополитике» (Дж. Эгнью, Г. О'Таутайл и т.д. [34]). Но они не заблуждаются в отношении того, чем является «классическая геополитика». Они стремятся к тому, чтобы построить новую науку в иной топике, отталкиваясь от отдельных сторон геополитики и оспаривая некоторые ее фундаментальные постулаты.

Такая инициатива вполне легитимна: ведь ученые сплошь и рядом стараются выстроить научные формализации, изменив базовые аксиомы (по аналогии, например, с геометрией Лобачевского или теорией цепей Маркова). Однако было бы странно, если бы геометрия Лобачевского преподавалась в школах и ВУЗах под видом простой «геометрии». То, что параллельные пересекаются – аксиома геометрии Лобачевского, но в обычной эвклидовой геометрии – это нонсенс. Точно так же, если намеренно строить математику, в которой дважды два будет пятнадцать или шестнадцать, можно попытаться поработать в этом направлении, но едва ли у нас есть шанс закончить первый класс без двоек, если мы будем на этом чрезмерно настаивать с самого начала.

В нашей сфере этот подход формулируется так: ясно сознавая, что цивилизационный дуализм есть основная аксиома геополитической топики, можно попробовать от нее отказаться и построить на месте «классической геополитики» что-то другое (этим и занимаются представители «критической геополитики» в США). Но если, говоря о «геополитике» как таковой, издавая учебники, призванные ввести читателей и студентов в курс дела, мы игнорируем это фундаментальное положение, то наша профессиональная состоятельность должна ставиться под вопрос.

Итак, начиная с Х. Маккиндера, дуализм Суши и Моря (как двух типов цивилизаций) является сутью геополитики как таковой.

 

Рим и Карфаген

 

Третьим постулатом геополитики Маккиндера является районирование территории планеты Земля в соответствии с принципами цивилизационного дуализма Суши и Моря.

Здесь есть несколько исторических фаз – от древности до наших дней. Совершенно очевидно, что политические организмы на разных этапах истории имели разный масштаб. Планета как географическое целое и как совокупность политических образований стала осознаваться таковой лишь в Новое время, начиная с эпохи великих географических открытий. Она «стала» шарообразной, то есть закрытой, и, соответственно, геополитические процессы приобрели планетарный размах. Планетарный период в противостоянии цивилизации Моря и цивилизации Суши, таким образом, имеет за плечами несколько столетий, начиная с Колумба и ожесточенной борьбы за колонизацию мира европейскими державами.

На древних этапах противостояние Суши и Моря носило локальный характер. Среди наиболее выразительных его примеров в Древнем Мире Х.Маккиндер выделяет следующие: 1) противостояние «морских» Афин и «сухопутной» Спарты, получившее яркое выражение в длительной Пелопонесской войне 431-404 гг. до н.э.; 2) Пунические войны Рима (Суша) и Карфагена (Море); 3) Венецианская торговая Республика как выражение чистой «талассократии»; 4) создание «морской» голландской империи; 5) противостояние Испании, принявшей идентичность «Суши», и «морской» Великобритании с постепенным превращением ее в единоличную владычицу морей и мировую океаническую империю.

Разберем подробнее один из этих примеров – Пунические войны (264 – 146 гг. до н. э.), Рим против Карфагена. Карфаген – по всем параметрам типично морская цивилизация, с наемной армией, с ценностями, носящими ярко выраженный торговый, рыночный, финансовый характер, с активно процветающим «бизнесом» и элементами либеральной демократии. Рим социологически представлял собой полную антитезу Карфагену. Римская культура – героическая, мужественная, ее основные ценности заключались в иерархическом подчинении, воинском послушании, обустройстве пространства в соответствии с жесткой сословной структурой. Рим — это жесткий прямолинейный стиль силовой цивилизации, ориентированной исключительно на вертикаль, Карфаген представлял собой гибкую торговую цивилизацию. Можно  сказать, что Карфаген – это «либералы», а Рим –  «силовики». Карфагенские «либералы» покупали всё, что им надо, в том числе и армию. А римские «герои» всё, что им было необходимо, отбирали. Противостояние цивилизации Суши и цивилизации Моря сказывалось на социальных ценностях, на культурном коде, на правовых уложениях, и даже на методиках захвата полезных и нужных ресурсов. Карфагеняне «воровали», римляне «грабили», «захватывали». В этих установках можно вполне различить два стиля: «кочевников Моря» и «кочевников Суши».

 Воровство и грабеж —  разные вещи. Вор приходит тихо, он крадется, тайно похищает то, что имеет ценность, и оставляет всё, как будто бы так и было. Грабитель же гремит, пугает, выламывает дверь, забирает всё и уходит, пнув на прощанье им же обобранные жертвы. Это два стиля – морской и сухопутный.

 Помимо воровства, конечно, у цивилизации Моря были и позитивные стороны. Карфагеняне развивали бизнес, торговлю, избороздив своими кораблями всё Средиземноморье. Но при этом они успешно отличились в работорговле, не забывая о своих небесных покровителях, приносили детей в жертву кровавым идолам Молоху и Ваалу (правда, кровавые жертвы совершались ночами, днем же всё было вполне благопристойно).

Римляне тоже были жестоки: они устраивали гладиаторские бои, натравливали на пленных рабов зверей и наслаждались кровавым зрелищем. При этом Римская цивилизация отличалась множеством привлекательных сторон – героизмом, освоением огромных территорий, рациональной архитектурой и созданием хитроумной городской и транспортной логистики, а также великолепным военным искусством.

Рим – это насилие открытое и прозрачное, Карфаген – насилие прикрытое, завуалированное. Карфаген просачивается тихо, аккуратно, невидимо, как змеиными кольцами, опутывая всё своими торговыми сетями, купцами, интригами и заговорами.

Рим воевал с Карфагеном в трех Пунических войнах. Эти войны носили ярко выраженный геополитический характер, так как были войнами не просто двух государств, но двух цивилизаций, двух разных обществ, двух разных культур. И поэтому настойчивость римского сенатора Катона-старшего, не устававшего повторять, что «Карфаген должен быть разрушен» («Carthago delenda est»), приобретает особенный глубинный смысл: он интуитивно догадывался, что речь идет о выборе, который предопределит всю дальнейшую историю Европы, и западное человечество пойдет либо по «пути Моря» (Карфаген), либо по «пути Суши» (Рим).

Цивилизационный смысл Пунических войн, их геополитическую и ценностную подоплеку прекрасно осознавал английский писатель и эссеист Г.К.Честертон:

«На другом берегу Средиземного моря стоял город, называющийся Новым. Он был старше, и много сильнее, и много богаче Рима, но был в нем дух, оправдывавший такое название. Он назывался Новым потому, что он был колонией, как Нью-Йорк или Новая Зеландия. Своей жизнью он был обязан энергии и экспансии Тира и Сидона — крупнейших коммерческих городов. И, как во всех колониальных центрах, в нем царил дух коммерческой наглости. Карфагеняне любили хвастаться, и похвальба их была звонкой, как монеты. Например, они утверждали, что никто не может вымыть руки в море без их разрешения. Они зависели почти полностью от могучего флота, как те два великих порта и рынка, из которых они пришли. Карфаген вынес из Тира и Сидона исключительную торговую прыть, опыт мореплавания и многое другое»[35].

И далее:

«Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь — это чувствительность, а чувствительность — это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своей верой. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира – зло. Они верят, что смерть сильней жизни и потому мертвое сильнее живого. Вас удивит, если я скажу, что люди, которых мы встречаем на приемах и за чайным столом, – тайные почитатели Молоха и Ваала. Но именно эти умные, практичные люди видят мир так, как видел его Карфаген. В них есть та осязаемая грубая простота, из-за которой Карфаген пал.(…)

Под самыми воротами Золотого города Ганнибал дал последний бой, проиграл его, и Карфаген пал, как никто еще не падал со времен Сатаны. От Нового города осталось только имя – правда, для этого понадобилась еще одна война. И те, кто раскопал эту землю через много веков, нашли крохотные скелеты, целые сотни – священные остатки худшей из религий. Карфаген пал потому, что был верен своей философии и довел ее до логического конца, утверждая свое восприятие мира. Молох сожрал своих детей»[36].

Пунические войны, с точки зрения Х. Маккиндера, это вечные войны, которые не кончаются. «Карфаген» и «Рим» (равно, как «Афины» и «Спарта») не только исторические, но и цивилизационные, геополитические понятия.  При этом Маккиндер скорее всего не согласился бы с Честертоном относительно моральной оценки Карфагена – ведь Британская империя, которую он всю жизнь защищал и отстаивал, была продолжением именно той финикийской цивилизации, с которой не на жизнь, а на смерть столкнулся героический Рим.

 

Мировой остров и геополитическая карта мира

 

Выявление талассократических и теллурократических элементов в древних обществах чрезвычайно полезно для того, чтобы убедиться в адекватности и применимости геополитических методов к историческому анализу, но для такого практического деятеля, как Х. Маккиндер, эта сторона геополитики имела лишь прикладной и иллюстративный интерес. Более всего его заботило корректное геополитическое районирование мирового пространства в ХХ веке, чему и посвящены его основные труды.

И в этом состоит наиболее известная сторона работ Х. Маккиндера: его учение о роли Евразии, о «сердечной земле» (Heartland). Маккиндер применяет геополитический метод к современной ему политической карте мира и приходит к следующим выводам.

[map5.jpg]

Цивилизация Моря в начале ХХ века политически воплощена в Англии, идеологически – в либеральной демократии, экономически – в мировом индустриальном капитализме, культурно – в модернизме и современном европейском рационализме и индивидуализме. Великобритания является классическим «морским могуществом», центром мировой океанической империи. Но вместе с тем и парламентаризм, и демократия, и свободный рынок, и индустриализация, и современный капитализм имеют ярко выраженный «английский» след. Поэтому Англия является комплексным выражением морской цивилизации как таковой, ее интересы (стратегия, экономика, безопасность, контроль над колониями и т.д.) и ее ценности (либерализм, демократия, индивидуализм и т.д.) неразделимо переплетены в один общий клубок, слиты в единый синтез, который и есть геополитика. Поэтому интересы Англии есть интересы не просто одного из национальных государств, но интересы и ценности всей европейской цивилизации Нового времени, всего «европейского человечества», всего капиталистического строя, всей буржуазно-демократической системы. В Англии, понятой геополитически, как «морское могущество», национальное совпадает с универсальным, узко государственное – с общеевропейским, эгоистическое – со вселенским, область интереса с областью права.

Перед лицом Англии, осознанной геополитически, Маккиндер выделяет то, что может служить преградой на пути сохранения и укрепления ее планетарного могущества. И это Евразия – континентальная масса, в ядре которой находится «сердечная земля» (Heartland). Политически в Новое время она объединена под властью России. Если же ограничиться Европой, то ее наиболее «сухопутная» часть совпадает со Средней Европой и преимущественно с Германией. Еще один сухопутный фрагмент политически совпадает с историческими очертаниями китайского государства.

Всю Евразию Х. Маккиндер называет «мировым островом» (World Island). Вокруг него расположены два полумесяца – «большой полумесяц» (outer crescent), океанический, совпадающий в общих чертах с охватом британского мирового господства, и «малый полумесяц» (inner crescent). В центре «мирового острова», в зоне «heartland», находится «географическая ось истории», то есть ядро цивилизации Суши в период расширения политической географии до общепланетарных масштабов.

Так конституируется геополитическая карта мира, впервые предложенная именно Маккиндером и впоследствии ставшая базовой моделью всей геополитической науки.

В геополитической карте мира Х. Маккиндера происходит наложение концептуальной цивилизационной топики на конкретное политико-географическое пространство Земли. Отсюда центральность значения этой карты: она одновременно имеет и географический, и политический, и стратегический, и исторический, и социологический, и цивилизационный, и культурологический смысл. Эта карта для геополитики столь же фундаментальна, как закон всемирного тяготения для современной физики. Осмысление этой карты может быть проделано сразу не нескольких уровнях, геополитический смысл получается путем наложения всех этих толкований.

Сразу же следует отметить, что «цивилизация Моря» в 1904 году[37] мыслится Х. Маккиндером как синоним Британской империи. Но есть одна важная деталь. «Цивилизация Моря», талассократия – явление гораздо более глубокое, нежели просто метафора для «британского империализма»; это фундаментальный геополитический, цивилизационный и социологический концепт. Дальнейшая эволюция геополитических взглядов Х. Маккиндера приведет его к более широкому толкованию «Моря». В 1904 году он еще не включает США в ядро этой цивилизации, считая штаты периферией мира и «сухопутной державой». Спустя всего несколько десятилетий он пересмотрит это отношение, и детали карты изменятся. Но если абстрагироваться от нюансов, мы увидим, что Х. Маккиндер, очертив зону «внешнего полумесяца», то есть зону «талассократии», по сути, наметил границы, в которых развертывалась все основные политические, стратегические и международные процессы в течение XX и первого десятилетия XXI века. Более того, есть все основания предполагать, что эта карта сохранит свое значение и в будущем, так как отражает глубинные исторические тенденции.

То же самое можно сказать и о прямо противоположной зоне – «сердцевинной» или «сердечной земле» (Heartland), в которой Х. Маккиндер располагает ядро «цивилизации Суши». В 1904 году это была Российская Империя, позднее, с 1917-го по 1991-й годы – Советская Россия. С 1991 по настоящее время, в урезанном виде, это Российская Федерация. Меняются идеологии, режимы, политические системы. Но геополитический смысл политического пространства, расположенного в зоне «географической оси истории», остается неизменным – это оплот теллурократии, Суша, планетарная и цивилизационная инстанция, противоположная во всех отношениях «цивилизации Моря».

К Западу и Юго-востоку от «сердечной земли» (Heartland), которую можно считать «абсолютной Сушей», располагаются два чрезвычайно важных политических пространства, которые можно назвать «Сушей относительной» – это Германия и Китай. Их Х. Маккиндер в 1904 году относит к «внутреннему полумесяцу», который теоретически может сблизиться как с Сушей, так и с Морем, оказаться под влиянием «сердечной земли» или «океанической империи». И все же два пространственных блока – Германия и Китай – обладают особыми геополитическими свойствами, которые делают наиболее вероятной их сухопутную ориентацию.

 

Битва за Rimland

 

«Внутренний полумесяц» Х. Маккиндер называет также «Rimland» (буквально «окаемочная земля», «территория кромки»). Эта зона играет огромную роль в общей структуре геополитического видения мира, так как в ней сходятся основные движущие силы политической истории. Со стороны Суши (из «сердечной земли» – Heartland) проистекают влияния континентального порядка, ориентированные на то, чтобы поставить всю береговую зону (Rimland) под свой контроль и через это выйти к Морю напрямую. Зоны «относительной Суши» в пространстве «окаемочной земли» представляют собой ключевые плацдармы для мощного сухопутного альянса, который создает все необходимые условия для интеграции «Мирового Острова» под эгидой теллурократии.

Но на тот же Rimland нацелено основное внимание и «цивилизации Моря» (что в последние века отражено в конкретной географии Британской империи с ее колониальными владениями). Талассократия стремится повлиять на «окаемочную землю», представляющую собой географически берег евразийского материка от Западной Европы через Средиземноморье, Ближний Восток, Турцию, Кавказ, Иран, Центральную Азию, Индию вплоть до Китая, стран Дальнего Востока, Японии и Тихоокеанского региона. Контроль над Rimland со стороны «цивилизации Моря» обеспечивает сдерживание Суши в ее удаленных от «теплых морей» границах, позволяет создать и поддерживать планетарное господство океанического характера.

Поэтому именно «окаемочная земля» при всем ее разнообразии становится основной ареной мировой политики. А геополитической смысл этой политики можно определить как нескончаемую «битву за Rimland». По сути, к этой битве и детальному анализу ее отдельных театров боевых действий (горячих, теплых и холодных) и сводится структура геополитического анализа – включая планирование, интерпретацию, прогнозирование и т.д.

 

[map6.jpg]

 

«Битва за Rimland» есть еще один закон геополитики, и ее основные процедуры предполагают выделение в каждом конкретном случае логики этой битвы диспозицию ведущих ее сил и статус, природу и оформление тех промежуточных инстанций, которые непосредственно участвуют в локальных политических отношениях – войнах, конфликтах, переговорах, альянсах, идеологических и религиозных столкновениях, блоках и т.д.

Если внимательно вдуматься в этот фундаментальный закон геополитики «битвы за Rimland», мы окажемся перед совершенно новой и неожиданной картиной. В европейской политике XVII-XX веков нам придется тщательно выискивать силовые линии двух фундаментальных цивилизационных начал – «цивилизации Моря» (по сути, в этот период совпадающей с европейской и мировой политикой Великобритании) и «цивилизации Суши», представленной, в первую очередь, Россией и пророссийскими силами (в славянском мире, среди православных народов и т.д.), во вторую очередь, Германией, которая выступит на исторической арене в качестве самостоятельной сухопутной силы Европы лишь в XIX веке (до этого момента отдельные немецкие государства и княжества играют роль лишь посредников более общей европейской игры), и, в третью очередь, Францией – в той мере, в какой она была европейским антиподом Англии, что ярче всего проявилось в эпоху Наполеона.

В этой политике сами европейские национальные государства – со своими конкретными политическими, территориальными, династическими, религиозными и экономическими интересами – выступают как промежуточные акторы, способные, теоретически, служить как «цивилизации Моря», так и «цивилизации Суши». В этом проявляется цивилизационная особенность Rimland. Вся эта зона обладает «двойной идентичностью»; она может делать выбор в пользу «Моря» и в пользу «Суши», так как изначально представляет собой территорию столкновения двух фундаментальных геополитических сил. Отсюда политическая подвижность и динамизм европейской истории: альянсы, блоки и оппозиции могут складываться здесь стремительно и по самым разным сценариям. Лишь граничные полюса Европы – Англия и Россия – остаются неизменными и не могут участвовать в «политической кадрили»: их позиции на геополитической карте жестко фиксированы: именно они, в конце концов, бьются друг с другом сквозь всю кипучую мишуру европейской политической возни. И цена этой битвы – мировое господство.

Введение понятия «Rimland» заставляет совершенно иначе интерпретировать европейскую историю. Эта история, расшифрованная геополитически, отныне обнаруживается не как свободная игра суверенных и абсолютно самостоятельных национальных государств (атомов, элементарных частиц «политической физики»), но как единое поле, состоящие из волн, генерируемых двумя противоположными геополитическими центрами, как поле, пронизанное золотыми нитями геополитической судьбы. Так геополитика Rimland трансформирует наш взгляд на события европейской истории: в ней происходит геополитическая иерархизация участников, по-новому распределяющая их партии и роли. Англия («цивилизация Моря») и Россия («цивилизация Суши»), подчас совершенно не осознавая этого, бьются между собой за мировое господство, а все остальные, сознательно или чаще всего бессознательно, подыгрывают то тем, то другим.

Богатство и разнообразие Rimland в цивилизационном смысле проистекает из переменной геополитической идентичности этой структуры из необходимости постоянно давать ответ на вызовы «кочевников Моря» и «кочевников Суши» и их современных наследников. Иногда Rimland ополчается против одного из участников, как это было в Крымской войн (против России) или в действиях Наполеона в эпоху Тильзитского мира и Риббентропа во время Второй мировой войны (против Англии). Но чаще всего Европа разделяется по шахматному принципу и создает намного более сложные и запутанные геополитические ситуации. Надо заметить, что полноценного и исчерпывающего геополитического анализа европейской политической истории мы не имеем и по сей день, хотя отдельные геополитики наработали в этой сфере огромный материал, ожидающий систематизации.

Если двинуться по дуге Rimland («внутреннего полумесяца») через Ближний Восток к Дальнему Востоку, мы увидим сходные тенденции, но только переведенные в область колониальной политики. Борьба за колонии, а позднее процесс деколонизации и конфликты в Азии проходили строго по аналогичной геополитической модели. Англия стремилась различными путями основать свои стратегические плацдармы в арабском мире, Греции и на Балканах (отсюда активное участие англичан в антитурецкой политике); в Иране и на Кавказе; в своих огромных колониях Индии и Китая (отсюда болезненное внимание к Афганистану и территориальной экспансии России в Среднюю Азию – что собственно и было названо «Большой Игрой») и прилегающих к ним территориях, на которые могла бы теоретически посягать и посягала в действительности Россия (например, Тибет, Манчжурия и т.д.). Эта тема, равно как и геополитическая интерпретация европейской политики, также далеко не освоена с должной степенью научной проработки и представляет собой гигантский материал для сотен (если не тысяч) научных монографий.

Битва за Rimland, таким образом, не эпизод, не деталь, но, если угодно, сущность геополитики и поэтому обладает центральным значением для всей дисциплины. В разные периоды различные сегменты «окаемочной земли» оказывались в центре мирового внимания. Европейская политика и мировые войны – самые яркие, кровавые и драматические примеры «битвы за Rimland». Но и события в области «внутреннего полумесяца» обладали огромной исторической напряженностью, глубоким смыслом и фундаментальным влиянием на логику политической истории.

 

Стратегическое и социологическое прочтение карты Х. Маккиндера

 

На политическом и стратегическом уровнях толкование карты Х. Маккиндера дает достаточно внятную картину, которую можно назвать «картой стратегических интересов». Согласно Х. Маккиндеру, Англии как оплоту мировой талассократии для сохранения своего мирового господства следует усиливать контроль над «внешним полумесяцем», максимально упрочивать позиции во «внутреннем полумесяце» и блокировать Россию как воплощение «цивилизации Суши» от выхода к морским пространствам, особенно к «теплым морям». Сухопутная экспансия России, и в особенности возможный союз с Германией и Китаем, сделает «сердечную землю» главной мировой силой и обрушит влияние Британской империи. Этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах, поэтому задача «морского могущества» – запереть Россию как можно глубже к северо-востоку Евразии, обложить со всех сторон «санитарным кордоном», предотвратить распространение ее влияния на Дальний Восток, Афганистан, Иран, Ближний Восток и Средиземноморье, а также блокировать любое сближение с Германией. От того, каким могуществом будет управляться Евразия – «сухопутным» изнутри или «морским» извне – зависит факт мирового господства. Таково конкретное политическое прочтение карты, и если окинуть взором основные международные события XX века, линии конфликтов и зоны столкновений, мы увидим, насколько верно и основательно Х. Маккиндер схватил логику мировой политической истории. События Первой и Второй мировых войн, период «холодной войны», промежутки между ними, и наконец, крах СССР, Ялтинский мир и установление однополярной модели американской доминации – все эти этапы заранее логически вписаны в карту Х. Маккиндера как эпизоды остросюжетного сериала «битвы за Rimland»

И, наконец, мы вполне можем предложить социологическое прочтение этой же карты. «Внешний полумесяц» – это торговая цивилизация «нового Карфагена», область бурного развития капитализма, модернизации и индустриализации, а также зоны Третьего мира, уверенно контролируемые западноевропейскими державами. Характер этого контроля в течение ХХ века качественно поменялся, но сама его география полностью воспроизводит карту Х. Маккиндера. «Внешний полумесяц» – это зона особого общества «карфагенского» типа. «Сердечная земля» (Heartland), или «географическая ось истории», воплощает в себе альтернативную общественную модель – «героическую», «силовую», «иерархическую», «спартанскую» «цивилизацию Рима». Не случайно Московская Русь знала теорию «Москвы – Третьего Рима», а советский период проходил под знаменем противостояния «капитализму». Идеологическое противостояние двух политико-экономических систем, таким образом, является лишь частным случаем более глубокого и парадигмального противостояния двух цивилизаций – морской и сухопутной. И такой взгляд позволяет истолковать карту сэра Хэлфорда Маккиндера как карту цивилизационных ценностей.

 

[map7.jpg]

 

Зона Rimland с точки зрения социологии является сущностно двойственной: в ней может преобладать как капиталистическое, торговое, либерально-демократическое, так и «тоталитарное», «героическое», «аскетическое» или «социалистическое» начало. Отсюда социологический смысл многих европейских процессов: англосаксонский морской либерал-капитализм соперничает здесь с континентальной моделью европейского социализма, варьирующегося от «демократического» до «христианского» или даже «национального».

Геополитика объединяет все слои в одну обобщенную модель, в которой политика, стратегия, география и социология оказываются неразделимыми между собой.

Карта Маккиндера, рассмотренная таким образом, сама по себе может быть взята за фундаментальную геополитическую аксиому, на основании которой Х. Маккиндер в 1919 году, сформулирует еще один базовый закон геополитики: «Кто контролирует Восточную Европу,  кто управляет «сердечной землей» (Heartland), тот управляет «мировым островом»; кто управляет «мировым островом», тот правит миром»[38].

Восточная Европа в 1919 году по результатам окончания Первой мировой войны представляла собой ключевую зону Rimland, от организации контроля над которой зависел будущий геополитический баланс сил во всей европейской и мировой истории.

 

Закон геополитической субъектности

 

Внимательное рассмотрение геополитической карты Х. Маккиндера, к которой следует постоянно обращаться при геополитическом анализе как общетеоретических, так и самых конкретных и локальных вопросов, позволяет осознать огромное значение  фигуры «наблюдателя» или «интерпретатора» в геополитике.

В теории относительности, квантовой механике, структурной лингвистике и современной логике значение расположения субъекта относительно рассматриваемых процессов является решающим: в зависимости от того, где и как расположен «наблюдатель» («интерпретатор»), меняется качество, суть и содержание рассматриваемых процессов. Прямая зависимость результата от позиции субъекта в современных науках – естественных и гуманитарных – осмысляется как все более и более значимая величина. В геополитике же местоположение субъекта является вообще главным критерием – вплоть до того, что сами геополитические методологии, принципы и закономерности меняются при перемещениях субъекта из одного в другой сегмент геополитической карты мира. При этом сама карта остается общей для всех геополитиков, но место «наблюдателя» определяет, с какой именно геополитикой мы имеем дело. Иногда, чтобы подчеркнуть это различие, говорят о геополитических школах. Но в отличие от других научных школ, здесь различие проходит гораздо глубже.

Каждый «наблюдатель» (то есть «школа») в геополитике видит общую геополитическую карту с позиций той цивилизации, в пределах которой он размещается. Поэтому он отражает в своем анализе не просто то или иное направление в геополитической науке, но основные свойства своей цивилизации, ее ценности, ее стратегические предпочтения и интересы в значительной степени не зависящие от индивидуальной позиции ученого. В такой ситуации следует разграничить индивидуальность геополитика и его субъектность. Для удобства можно назвать эту субъектность – геополитической субъектностью.

Геополитическая субъектность есть фактор обязательной принадлежности геополитика (как личной, так и с точки зрения его школы) к тому сегменту на геополитической карте, к которому он по естественным обстоятельствам рождения и воспитания или вследствие сознательного волевого выбора относится. Эта принадлежность затрагивает всю структуру геополитического знания, с которой он будет иметь дело. Геополитическая субъектность формирует цивилизационную идентичность самого ученого, без которой геополитический анализ будет стерильным, лишенным системы координат.

Геополитическая субъектность коллективна и внеиндивидуальна. Ученый геополитик выражает свою индивидуальность, по-своему интерпретируя те или иные стороны научной методологии, осуществляя анализ, расставляя акценты, выделяя приоритеты или осуществляя прогнозы. Но зона индивидуальной свободы научного творчества жестко вписана в рамки геополитической субъектности, пересекать которые геополитик не может, так как за пределами начинается совершенно иная конфигурация концептуального пространства. Конечно, в качестве исключения геополитик как индивидуум может поменять идентичность и перейти к другой геополитической субъектности, но эта операция является столь же исключительным случаем радикальной социальной трансгрессии, как смена пола, родного языка или религиозной принадлежности. Но даже если подобная трансгрессия происходит, геополитик попадает не в индивидуальное пространство свободы, но в новые рамки, определенные той геополитической субъектностью, в которую он вступил.

Прежде чем приступать к занятию собственно геополитикой, необходимо проделать операцию «геополитической апперцепции», то строго определить место самого исследователя, а также рассматриваемого автора, школы, текста на геополитичсекой карте мира. Геополитический анализ напрямую зависит от позиции «наблюдателя», в том числе и того «наблюдателя», который, в свою очередь, наблюдает за «наблюдателями». В выяснении этого стартового условия, и состоит «геополитическеая апперцепция», то есть осознанная рефлексия собственной позиции в контексте общего поля геополитических концептов.

 

Три геополитики

 

Анализ карты Маккиндера показывает, что геополитическая субъектность может быть трех видов: субъектность Моря, субъектность Суши и переменная субъектность – субъектность Rimland («окаемочной земли»). Сразу же бросается в глаза, что они не равнозначны: субъектность Моря и субъектность Суши (Х. Маккиндер называет их в книге «Демократические идеалы и реальность»[39] «взглядом человека Моря» (Seaman's point of view) и «взглядом человека Суши» (Landman's point of view) фундаментальны и автономны, то есть содержательно первичны, тогда как «субъектноcть Rimland» является вторичной, комбинаторной и зависимой, представляя собой сочетание геополитических элементов, заимствованных от субъектности либо Моря, либо Суши. Поэтому Х. Маккиндер не выделяет «Rimlandman's point of view» в отдельную категорию, подчеркивая тем самым, что у «береговой зоны» не может быть самостоятельной геополитической позиции. Это обстоятельство будет оспаривать позже американский геополитик Николас Спикмен (1893-1943), считавший, что именно Rimland является источником политического творчества, стимулом к которому служит  отражение постоянных культурно упрощенных импульсов «разбойников Моря» и «разбойников Суши». [map16.jpg]

В любом случае, с учетом приведенных соображений, следует выделить именно три геополитические субъектности, которые предопределяют не просто три направления в геополитике, но три геополитики, поскольку местоположение «наблюдателя» в дисциплине, которое придает качественному пространству решающее значение, само по себе является решающим. «Человек Моря» (Seaman), то есть субъект «цивилизации Моря» в геополитике не есть человек, помещенный в зону Моря. Он является выразителем качественного содержания Моря как цивилизационного языка, это «голос Моря», но только отрефлектированный, возведенный на уровень научного и политического логоса. Точно так же дело обстоит и с «человеком Суши» (Landman). Это не просто обитатель Суши, это выразитель семантики Суши, логос Суши. Поэтому «наблюдатель», помещенный в зону Моря или Суши, во «внешний полумесяц» или в «осевую зону» (Heartland), не просто наблюдает разное, он наблюдает по-разному, его цивилизационная принадлежность аффектирует не только окружающую (объектную) стихию, но и его субъектное, социологическое и смысловое содержание. Поэтому мы можем говорить о трех геополитиках как трех научных дисциплинах:

·      о геополитике Моря (Sea-geopolitics),

·      о геополитике Суши (Land-geopolitics) и

·      о геополитике Берега (Rimland-geopolitics).

Геополитика Моря отождествляет стратегические интересы своей цивилизации с ее культурными, социальными, политическими и моральными ценностями и на этом отождествлении строит свою интерпретацию мировой истории – в том числе в привязке к пространству и политике. В геополитике Моря Море выступает как среда, как стихия и как субъект. Особенно важно, что Море является здесь именно субъектом, языком, парадигмой.

Точно так же дело обстоит и с геополитикой Суши. И здесь мы имеем дело с объединением интересов и ценностей в один нерасчленимый комплекс, который предопределяет не просто ангажированность исследователя, но саму логику и методологию рассмотрения того, что выступает как иное по отношению к Суше. Парадигмой здесь выступает иное общество, с иными смысловыми цепочками и целевыми установками, с иной этикой и иной ценностной системой.

В результате именно две геополитики – геополитика Моря и геополитика Суши – лежат в основе всего геополитического знания. При этом в зависимости от того, где по факту происходит научная работа – в зоне цивилизации Моря или в зоне цивилизации Суши –сама геополитическая парадигма по умолчанию меняется. Те нормы, методы, принципы и приоритеты, которые сами собой разумеются в геополитике Моря, существенно отличаются от норм, методов, принципов и приоритетов, преобладающих в геополитике Суши. И такое различие может привести к фундаментальным просчётам, если не акцентировать на нем внимание. Учебники, монографии, пособия, энциклопедии по геополитике, издаваемые в Англии и США, будут существенно отличаться от аналогичных изданий, выходящих в России, не только конечными выводами или практическими политическими рекомендациями, но самой глубинной структурой: это будут не разные выводы из единого метода, но разные методы и, в каком-то смысле, даже разные науки. Если упустить из виду эту закономерность, то может сложиться ложное впечатление о случайном рассогласовании между собой разных геополитических школ. Прежде чем рассматривать индивидуальные различия авторов или споры разных школ, мы должны определить геополитическую субъектность, в пределах которой развертывается геополитический анализ.

Дело осложняется еще и наличием геополитики Берега (Rimland). Эта геополитика заведомо будет представлять собой:

 1) либо продолжение геополитики Моря,

 2)  либо продолжение геополитики Суши,

 3)  либо их комбинацию,

 4) либо – и это как раз важно! – постарается уйти от планетарных обобщений и сосредоточиться на выяснении отношений между политикой и пространством в заведомо локальном контексте. 

В первых трех случаях геополитика Берега может называться «геополитикой» с полным основанием. Более того, пластичность береговой среды и открытая возможность выбора геополитической идентичности делает именно береговую зону чрезвычайно удобной для развития геополитической науки, так как здесь представлены обе тенденции, напрямую схлестывающиеся между собой. Выбор между Морем и Сушей на территориях Rimland является результатом воли и осознанного решения. Поэтому геополитический логос здесь более внятен, а его структуры более наглядны: ведь когда есть варианты выбора, мы стараемся глубже в них разобраться, взвесить pro et contra различных возможностей. Когда же мы имеем дело с врожденной и неизменной идентичностью, мы слепо следуем за ней, почти не подвергая ее критическому анализу. Так, мы естественным образом стремимся демонизировать и наделить отрицательными свойствами идентичность, противоположную нашей собственной. Комбинаторика же разных противоположных геополитических элементов представляет собой еще более усложненную операцию, требующую серьезного знакомства с обоими цивилизационными контекстами.

 

Геополитика-2

 

Было бы логичным, если бы «геополитикой-2» мы назвали  геополитику Суши, интеллектуальные труды мыслителей «сердечной земли» и планетарных стратегов строительства русской сухопутной империи. Именно к этому клонил и сам Х. Маккиндер, убежденный, что англосаксы бьются за мировое господство именно с русскими, занимающими земли «географической оси истории». «Географическая ось истории» у Х. Маккиндера – это Россия, территория северо-восточной Евразии, политически объединенная в последние века под властью русских царей. Мы увидим, что смутные намеки на геополитику-2 мы встречаем у отдельных русских авторов и в движении евразийцев[40], но создание полноценной школы русской континентальной геополитики опоздало почти на столетие. Первые концептуально законченные работы появились лишь в начале 1990-х годов, после краха СССР[41]. В советское время геополитика была отнесена к разряду «буржуазных наук», занятие которой рассматривалось как преступление. Даже слабые попытки учесть влияние географического фактора на особенности экономического развития рассматривались как «идеологическая диверсия против марксизма», что каралось незамедлительными репрессиями, как в случае печально известного «дела геополитиков», связанного с именем выдающегося русского географа и экономиста В.Э.Дэна (1867-1933)[42].

[map9.jpg]

Значительно более развернутое теоретическое направление, построенное на принципе «Суши», сложилось в Европе, в Германии 1920-х – 40-х годов. Здесь мы видим появление таких фигур, как Карл Хаусхофер (1869-1946) и Карл Шмитт (1888-1985), в окружении широкой группы единомышленников и последователей. Отталкиваясь от идей Х. Маккиндера и опираясь на разработки Р. Челлена и Ф. Ратцеля, Карл Хаусхофер (а также его сотрудники – Обст, Маулль и т.д.) институционализировал геополитику Суши или континентальную геополитику в Германии как самостоятельную дисциплину. Он начал издавать регулярный журнал, вести на национальном радио геополитические передачи и постарался повлиять на внутри- и внешнеполитические процессы в Германии в «сухопутном» ключе.

Карл Шмитт, крупнейший политолог, социолог и правовед, предложил осмысление геополитики как фундаментальной философской, социологической и правовой программы.

Таким образом, геополитика-2 как реакция на Х.Маккиндера со стороны цивилизации Суши сложилась не столько в России, где, казалось бы, ей было самое место, но в Германии, которая осмысляла себя как «сухопутное могущество» перед лицом талассократической Англии. Политически германская геополитика была существенно дискредитирована тем контекстом, в котором она развивалась в годы Третьего Рейха, а определенное, хотя и сильно преувеличенное критиками в дальнейшем, сотрудничество  К. Хаусхофера и К. Шмитта с Гитлером никак не способствовали ее популярности.

Все это повлияло на то, что в сфере геополитических исследований сложилась ассиметричная ситуация: при развитой полноценной геополике-1» (геополитике с позиции Моря, морского субъекта) на одном полюсе, на противоположном конце теплилась зачаточная и поставленная в СССР вне закона, а в Германии дискредитированная близостью к нацизму «геополитика-2» (геополитика с позиции Суши, сухопутного субъекта).  Дело усугубляется также тем, что Германия – часть Европы, а антисоветские настроения нацизма и вторжение в СССР создавали тот антирусский контекст, который не позволял Германии солидаризоваться с полноценной сухопутной ориентацией, с геополитическим «евразийством», которое, как будет показано далее, только и может выступать в качестве полноценной основы «геополитики-2». Поэтому появление первых решительных шагов по конституированию евразийской геополитической школы пришлось ждать почти 100 лет после выхода в свет первых работ по геополитике[43].

 


Библиография:

 

Бжезинский З. Великая Шахматная доска. М.: Международные отношения, 1999.

Вандам Е. А. Геополитика и геостратегия. М.: Кучково поле, 2002.

Дугин А. Г. Геополитика. М.: Академический проект, 2011.

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1999.

Классика геополитики. XX век. М.: АСТ,2003.

Колосов В. А., Мироненко Н. С. Геополитика и политическая география, М.: Аспект Пресс, 2005.

Ратцель Ф. Народоведение. В двух томах. М.: Типография Товарищества "Просвещение", 1903 .

Мэхан А. Т. Роль морских сил в мировой истории. М.: Центрполиграф, 2008.

Россия и Британия. Связи и взаимные представления XIX-XX века, Издательство: Наука, 2006.

Савицкий П .Н. Континет Евразия, М.: Аграф, 1997.

Хаусхофер К. О геополитике, Издательство: Мысль, 2001.

Челлен Р. Государство как форма жизни. М.: Российская политическая энциклопедия, 2008 .

Johnson R. Spying for Empire: The Great Game in Central and South Asia, 1757-1947. London: Greenhill, 2006.

Mackinder H. J. The geographical pivot of history // The. Geographical Journal.№ 23, 1904. P. 421–37

Spykman N. The Geography of the Peace, New York, Harcourt, Brace and Company,1944.

 

 


Глава 3. Германская школа геополитики (европейский континентализм)

 

 Карл Хаусхофер и геополитика-2

 

Полноценный и развернутый, системный теоретический ответ англосаксонской геополитике Х. Маккиндера (геополитике-1) со стороны «цивилизации Суши» был дан не русской школой, но германской. И связана эта инициатива, в первую очередь, с Карлом Хаусхофером (1869-1946), с которым часто и ассоциируется «геополитика» у тех, кто поверхностно знаком с предметом. К. Хаусхофер не был ни изобретателем геополитики, ни ее наиболее видным теоретиком. Основные фундаментальные формулировки и методологии были предложены Х. Маккиндером и развиты именно англосаксонской атлантистской школой. Поэтому лавры первенства в сфере начального развития геополитики, безусловно, принадлежат англичанам и американцам. Но значение К. Хаусхофера для геополитики достаточно велико потому, что он внимательнее всего отнесся к тезисам Х. Маккиндера, воспринял их всерьез, признал безоговорочно геополитическую топику и взялся за огромное дело создания «геополитики-2», то есть за формулировку теоретического и обоснованного ответа  Маккиндеру со стороны континента, «цивилизации Суши». Конечно, и в русской среде, как мы видели, существовали авторы, которые осознавали необходимость построения альтернативной, континентальной, сухопутной геополитики, и евразийцы являют здесь наиболее яркий, глубокий и внушительный пример (тем более что им удалось выстроить целую политическую философию, основанную на геополитическом понимании России в ее исторических и географических границах). Но задачи создания стройной геополитической системы они перед собой не ставили. Никто из них не задумывался о создании полноценной сухопутной геополитической школы. Эту миссию взял на себя К. Хаусхофер и оказался в этом качестве на передовой в «великой войне континентов», взявшись за масштабное предприятие построения теоретически и научно обоснованной  «геополитики-2».

Мы уже отмечали, что геополитика как дисциплина критически зависит от позиции наблюдателя, от качества и внутренней структуры «геополитического субъекта». Поэтому для построения «геополитики-2», или полноценного описания ситуации с позиции «цивилизации Суши», недостаточно просто перевернуть пропорции маккиндеровской схемы. Необходимо признать культурные, духовные и философские последствия, которые предполагаются таким выбором, встать на сторону Суши как континента смыслов. В этом деле у русских евразийцев и немецких геополитиков были разные задачи. Русские евразийцы должны были ясно осмыслить те цивилизационные ценности, которые являлись историческими константами русской истории (и в этом качестве были органически присущи русским) и внятно их изложить. Для немцев, выбравших континентальную позицию в противовес англосаксонской геополитике, требовалось вначале совершить трудный выбор между Морем и Сушей, между одной системой ценностей и другой, между двумя цивилизациями – ведь «береговое» расположение Германии относительно структуры всего евразийского материка оставляло решение открытым: по отношению к России Германия была «Европой» и «Западом», то есть «берегом», а по отношению к Англии и США – «континентом», «Сушей» и, в каком-то смысле, «Востоком».

Хаусхофер должен был сделать выбор. В целом он его и совершил, и выбор был сделан в пользу «цивилизации Суши». Но определенные колебания не покидали его до самого конца, и, будучи ответственным геополитиком, он никогда не исключал возможности  атлантистской переориентации Германии (с чем, вероятно связана эпопея с перелетом Рудольфа Гесса, ученика, конфидента и приемного сына К. Хаусхофера, через Ламанш в Англию в самый разгар Первой мировой войны). Но в любом случае, вклад К. Хаусхофера в геополитику является весьма значительным, и тот уровень геополитической теоретизации, которого он достиг, является беспрецедентным для этой дисциплины.

Карл Хаусхофер родился в Мюнхене в 1869 году в профессорской семье. Он решил стать профессиональным военным и прослужил в армии офицером более двадцати лет. В юности он поступает в баварский офицерский корпус в чине младшего лейтенанта. За свою военную карьеру он пройдет ее почти до самых вершин – от лейтенанта до генерала.

Интеллектуальное становление К. Хаусхофера проходит под знаком классических текстов по военной стратегии, военной географии и «политической географии». Он усердно исследует труды Ф.Ратцеля, которого считает своим идейным учителем и вдохновителем.

В 1908-1910 годах К. Хаусхофер отправляется в Японию в качестве германского военного атташе. Здесь он знакомится с семьей японского императора и с высшей аристократией. Имперская Япония произвела на Карла Хаусхофера огромное впечатление, которое не стерлось до конца жизни. В японской культуре Хаусхофер нашел чрезвычайно близкие ему черты: воинские ценности, идеалы верности и чести и самое главное – традиционное для Японии понимание пространства как «живой среды», сочетающей в себе свойства природы и культуры, полной живых сил, духов. В этой пространственной среде не существовало четких границ между минералом и растением, между политикой и стихией, между природой и культурой. Такое понимание пространства и среды послужило тому, что Япония – единственная страна, где для термина «геополитика» существует собственное название[44] – «chiseigaku», что дословно означает «учение о живой земле»[45].

Это понятие прекрасно соответствовало термину «Lebensraum» Ф.Ратцеля и обозначало не просто «пространство для проживания», но «пространство жизни» и даже «живое пространство, «пространство как форму жизни», что близко евразийскому термину «месторазвитие». На основе представления о «живом пространстве» императорская Япония планировала перераспределение сфер влияния в Тихоокеанском регионе, где она столкнулась с «морским могуществом» Великобритании и США. Структура японского общества, несмотря на островное положение, была совершенно сухопутной и континентальной, и именно осмысление собственно японского пространства, полностью интегрированного и политически, и социально, подвигло японцев к тому, чтобы мыслить в категориях регионального центра силы. Так, в тихоокеанском ареале повторялся мотив противостояния континентальной сухопутной Японии и «цивилизации Моря» в лице англосаксонских держав, их колоний и сателлитов.

Первые свои книги К. Хаусхофер посвящает Японии[46]. Позже он приступает к систематизации геополитических знаний, выступает с лекциями и радиовыступлениями, начинает выпускать журнал «Zeitschift für Geopolitik», работает над атласами и картами, разграничивая территории по базовому геополитическому принципу зон.

Обобщения своих многочисленных работ он публикует в книгах «Фундамент геополитики»[47], «Границы в их географическом и политическом значении»[48], «Геополитика пан-идей»[49] и др. С Хаусхофером тесно сотрудничает плеяда молодых ученых, разрабатывающих отдельные направления бурно развивающейся геополитической науки – Эрих Обст (1886-1981)[50], Отто Маулль (1887-1957)[51], Фритц Хессе [52](1881-1973), старший сын Карла Хаусхофера Альбрехт Хаусхофер[53](1903-1945), позднее участвовавший в покушении на Гитлера и казненный Гестапо, и др.

В 1920-е годы К. Хаусхофер пересекается с Гитлером и его окружением, а Рудольф Гесс становится его последователем и учеником. Исследователи расходятся в том, насколько большое влияние К. Хаусхофер оказал на Гитлера, но сам факт их сотрудничества весьма негативно повлиял позже на всю геополитику как науку. В любом случае, идеи Хаусхофера относительно «цивилизации Суши» и фактически созданная им континентальная геополитика («геополитика-2»)  жестко расходились  с политической практикой Гитлера – особенно в том, что касалось нападения на СССР. Если Хаусхофер и поддержал войну с Англией, так как это вписывалось в идею противостояния континентальных и морских держав и соответствовало геополитическим взглядам К. Хаусхофера, то нападение на СССР он воспринял негативно. Поразительна та смелость (и наивность), с которой Хаусхофер уже в 1941 году, накануне нападения нацистской Германии на СССР, писал о необходимости континентального блока «Берлин – Москва – Токио» как пути к достижению мирового господства «цивилизации Суши» за счет окончательного поражения англосаксонской «цивилизации Моря»[54]. В ней он однозначно выступает с позиции евразийства и утверждает: «Евразию невозможно задушить, пока два самых крупных ее народа – немцы и русские – всячески стремятся избежать междоусобного конфликта, подобного Крымской войне или 1914-му году: эта аксиома европейской политики»[55]. К. Хаусхофер прекрасно осознавал значение Heartland'а и, соответственно, неизбежность альянса с Россией, кем бы она ни возглавлялась политически (даже если не очень симпатичными Хаусхоферу большевиками). Для Хаусхофера «Drang nach Osten», вторжение в СССР означали крах Германии, в чем он оказался совершенно прав. Гитлер нарушил «аксиому европейской политики» и вполне закономерно оказался виновником гибели Германии, триумфа «цивилизации Моря» и, в конечном счете, фатально ослабил позиции «цивилизации Суши».

После разгрома Рейха К. Хаусхофер выступает на Нюрнбергском процессе по делу Рудольфа Гесса, но Гесс, симулируя амнезию, его не узнает. В 1946-ом году по официальной версии К. Хаусхофер покончил жизнь самоубийством, пережив крах своих надежд на возрождение Германии как оплота «цивилизации Суши» и на триумф той науки, которой он отдал всю свою жизнь. Для него все было потеряно политически, идеологически и даже в научном смысле, а контакты К. Хаусхофера с нацистами, хотя и довольно отдаленные (Нюрнбергский трибунал не признал за ним никакой вины), совершенно не заслуженно бросили на геополитику тень, от которой этой дисциплине приходится отмываться до сего времени.

 

«Большое пространство»: фундаментальный концепт геополитики

 

Основным пунктом геополитики Карла Хаусхофера можно считать развитие теории Ф.Ратцеля о «жизненном пространстве», с расширением этого концепта до формулы «большое пространство» – «Grossraum». Для динамично развивающегося народа, считал Хаусхофер вслед за Ратцелем, необходима территориальная экспансия, пределы которой обуславливаются вопросами стратегической безопасности, наличием природных ресурсов, географическим ландшафтом местности, этносоциологической и этнокультурной структурой населения, факторами экономической географии.

Концепция «большого пространства» (Grossraum) лежит в основе всей геополитики как таковой и признается всеми ее школами и направлениями. Различия начинаются там, где мы сталкиваемся с определением структур этого «большого пространства», инстанций контроля над ним, его конкретной конфигурации. Но значение Хаусхофера для геополитической науки состоит в том, что он концептуализировал термин «большое пространство», сделав его ключевым.

История всех народов и государств знает периоды территориального расширения. Это исторический и геополитический закон. В разных исторических контекстах это проходит по-разному и под разными идеологическими, политическими и экономическими предлогами (религиозными, колониальными, торговыми, ресурсными, стратегическими и т.д.). Но все они имеют общую геополитическую структуру, которую и следует изучать. Во имя чего и для чего происходит территориальная экспансия – второстепенно, надо обратить внимание на сам процесс и его постоянное повторение в истории, настаивает К. Хаусхофер. Поэтому следует вынести это в самостоятельный закон и придать ему автономное значение. Вначале следует изучить сам процесс расширения, динамику зон влияния, методы, которыми это достигается, а затем рассматривать те идеологические и политические формы, которыми это расширение оправдывается.

Этому принципу геополитики К. Хаусхофера соответствует общий стиль геополитического мышления, который мы легко узнаем как в англосаксонской геополитике (с ее стратегическими проектами увеличения зоны влияния и контроля «цивилизации Моря»), так и у русских «политических географов» (Семенова-Тян-Шанского с его моделью «от моря до моря») и евразийцев (государство-мир).

В других терминах этот закон геополитики можно сформулировать так: всякий живой народ и активное общество тяготеют к безграничной экспансии, установление пределов которой в связи с внешними и внутренними причинами составляет сущность мировой истории. Расширение, экспансия, конституирование «большого пространства» (Grossraum ) не имеет внешней цели. Экспансия осуществляется не для чего-то, но сама по себе, как выражение жизненного импульса, и лишь постфактум для ее оправдания подыскиваются рациональные предлоги. В этом состоит «пространственный смысл» как таковой: пространство стремится быть объединенным, интегрированным, независимо от того, во имя чего и под каким предлогом оно объединяется. Этнос, общество, политическое образование, уловившие это «пространственное послание», в дальнейшем становятся великими державами, империями, мировыми могуществами.

Все остальные принципы геополитики К. Хаусхофера вытекают из этой фундаментальной, трудной для выражения, но принципиальной для геополитики как науки идеи.

 

Континентализм, автаркия, подвижные границы

 

Из главного закона «большого пространства» вытекают остальные моменты геополитической теории К. Хаусхофера. Он полностью принимает дуализм Х. Маккиндера «Суша-Моря» (то есть основную топику геополитики) и однозначно встает на сторону Суши. Тем самым он конкретизирует, какое «большое пространство» он считает «своим» и от имени чего он выступает. Его взгляд на мир есть взгляд континентальный, взгляд со стороны Суши, то, что  Маккиндер назвал «Landsman´s point of view». Исходя из этого принципа, строится вся геополитическая система Карла Хаусхофера, которую можно с некоторой долей приближения отнести (в нашей классификации) к «геополитике-2».

К. Хаусхофер считает, что главная задача Европы как континентального образования  заключается в том, чтобы обрушить мировое влияние англосаксов, в том числе и через освобождение колоний, и выстроить совершенно новую конфигурацию, основанную на принципиально ином, нежели сложившийся в XVIII-XX вв. в Европе и мире, балансе сил. В этом смысле К. Хаусхофер выступает в поддержку деколонизации стран Третьего мира и участвует во многих международных мероприятиях, проходящих в этом русле.

К. Хаусхофер считает своим «большим пространством» континентальную Европу, к геополитической интеграции которой он призывает. В центре этой интеграции он видит Германию, а вокруг нее – по модели «Срединной Европы» Ф.Науманна – должны выстроиться вначале соседние с Германией, а затем и все остальные страны. Интеграция должна носить континентально-сухопутный характер и сопровождаться борьбой.

 Хаусхофер развивает, обосновывает и возводит в статус теории «европейский континентализм» как симметричный ответ англосаксонскому взгляду на Европу со стороны моря и «цивилизации Моря». Важнейший элемент континентализма Хаусхофера заключается в идее «автаркии», которая в общих чертах повторяет идеи Фридриха Листа. П.Савицкий называл тот же самый принцип (в рамках евразийской экономической географии) «самодовлением». «Автаркия» предполагает экономическую самодостаточность региона в отношении природных ресурсов, хозяйственного потенциала, системы транспортного сообщения, наличия индустриальных центров и социальной инфраструктуры. Малое государство заведомо не может обеспечить себе «автаркию» и, следовательно, становится зависимым от внешних сил. Экономическая зависимость быстро переходит в культурную, политическую и т.д., и суверенитет государства сокращается. Поэтому единственный путь достичь реального суверенитета – построить «большое экономическое пространство». Так экономическая теория Ф. Листа (которую некоторые называли «экономическим национализмом» и на основании которой Германия смогла не только объединиться, но и заключить «таможенный союз» с Пруссией и Австрией) была расширена Хаусхофером до границ континента. Поэтому Хаусхофера можно считать одним из родоначальников Единой Европы и Европейского Союза. Именно он обрисовал основные стратегические принципы интеграции континентальной Европы.

Основные теоретические предпосылки К. Хаусхофера приводят его к идее принципиальной изменяемости границ[56]. Это не просто констатация исторического факта, что границы между государствами и народами постоянно меняют свою форму, но и проявление идеи того, что пространство является живым (Lebensraum) и как живое существо постоянно меняет свое местоположение  –  растет, сужается, перемещается, ворочается и т.д. Границы не могут быть установленными раз и навсегда, строго «нерушимыми», какими стремится их представить буржуазно-либеральное международное право. Если государственный организм слабеет, ничто не может удержать внутренние и внешние силы от того, чтобы не воспользоваться этой слабостью и не попытаться установить над частью территорий альтернативный контроль. Это может происходить через войны или постепенным мирным, договорным путем, через процесс сецессии. В определенных случаях спорные территории оказываются самостоятельными образованиями, контроль над которыми принадлежит сразу нескольким силам.

С этим надо не бороться, но признавать как закон жизни, как выражение всей структуры геполитических и геостратегических закономерностей. На этом основании все существующие границы должны рассматриваться как нечто «временное» и «переходное», а настоящими границами являются те геополитические линии, точнее, полосы, которые соответствуют естественным, цивилизационным, культурным и стратегическим параметрам. А эти параметры и их определение, в свою очередь, зависят от того, с какой стороны мы на эти границы смотрим. То, что «справедливо» для «цивилизации Суши», будет ущемлять «цивилизацию Моря», и наоборот. Нет таких решений в вопросах границ, которые могли бы удовлетворить всех. Поэтому надо жестко настаивать на «своем»: континентальные силы («сухопутное могущество», теллурократия) должны требовать установления таких границ, которые соответствовали бы их собственным интересам, независимо от того, что будут возражать представители «морских сил» (талассократии). По факту все могущественные державы ведут себя именно так, но новизна подхода К. Хаусхофера состоит, во-первых, в том, что он открыто и внятно заявляет о том, что остальные скрывают, а во-вторых, предлагает  обсуждать существующие и желательные границы с позиций интересов континента и последовательно идти к их установлению на основе консенсуса между собой сухопутных держав.

 

Пан-идеи и континентальный блок

 

Важнейшей составляющей геополитики Карла Хаусхофера была концепция «пан-идей». Она представляла собой конкретизацию общих геополитических принципов – принципа «большого пространства», консолидации сухопутных держав и обеспечения автаркии. По сути, панидеи выражали собой карту мира, которая была бы желательна для «людей Суши» как фундаментальный нормативный проект, альтернативный англосаксонскому видению «морского могущества» и его стратегии удушения Евразии через контроль над береговыми зонами.

Хаусхофер исходит в построении своей карты из замечания, что интеграционные процессы более бесконфликтно идут по оси меридианов, нежели по оси параллелей. Поэтому северным пространствам естественно устанавливать контроль над южными, как правило, менее развитыми пространствами. Этот процесс может пройти относительно бесконфликтно. Однако когда держава пытается расшириться за счет восточных или западных соседей, это обычно вызывает кровопролитные войны, обессиливающие обе стороны. Поэтому, заключает Хаусхофер, мир должен быть интегрирован в «большие пространства» по оси Север-Юг, а не по оси Восток-Запад. Эту идею он емко выразил в небольшом, но чрезвычайно важном тексте «Геополитическая динамика меридианов и параллелей»[57]. Отсюда Хаусхофер выводит четырехполюсную модель мирового устройства, которая является базовой концептуальной и нормативной картой для всей «геополитики-2», геополитики, видимой со стороны «цивилизации Суши».

[Карта 24 map24.jpg]


Модель четрехполюсного мира, состоящего из реализации в пространстве четырех пан-идей, описана Хаусхофером в отдельной работе «Пан-идеи»[58]. В ней он предлагает следующую картину. Планета, приемлемая для континенталистов, должна быть организована как четыре меридиональные зоны – Пан-Америка, Евро-Африка, Пан-Евразия и Пан-Пацифик (Тихий Океан). Эти четыре зоны представляют собой четыре мощных центра силы на Севере и зависящие от них южные территории.

Во главе Пан-Америки стоят США, которые возвращаются в геополитические рамки доктрины Монро, выражающейся в формуле «Америка для американцев», но отказываются от «вильсонианства» и американского морского империализма под видом «распространения в мире демократии и свободы».

Евро-Африка представляет собой зависимую от Пан-Европы южную зону, включающую в себя арабский мир и транссахарскую Африку. В свою очередь, Пан-Европа означает Европу, объединенную в единое политическое целое (предполагается, что под эгидой Германии). Таким образом, Средиземное море становится «внутренним озером для европейцев». Но как американцам в такой модели мира будет отказан доступ к Востоку и Западу, так и Евро-Африка не станет вмешиваться в то, что происходит на американских континентах.

Пан-Евразия интегрируется под эгидой России, которая более динамична и активна, чем ее южные соседи. И снова – только еще в большем масштабе – Хаусхофер точно воспроизводит евразийские идеи и чаяния континентальной интеграции. По Хаусхоферу, русские получают свободу на Юге, но, в свою очередь, отказываются от вмешательства в дела Европы, Ближнего Востока и Африки.

И, наконец, Пан-Пацифик представляет собой зону японской доминации, которая демаркирует геополитические границы с США на Востоке и с Россией на Западе (если смотреть из Японии) и устанавливает там «Новый Тихоокеанский Порядок».

[ map25.jpg]

Все четыре «пан-идеи» реализуются в интересах континентального начала, так как во главе четырех зон стоят континентальные державы: в отношении континентальной Европы, России и Японии это очевидно. США же придется открыть свое «сухопутное» измерение и стать континентальными, если они хотят вписаться в предполагаемую картину мира, а если они этого не захотят, то все остальные страны должны их заставить. Для этой цели и служит «континентальный блок» Берлин-Москва-Токио[59].

Судьба Англии в этой картине мира незавидна: ей либо предлагается осознать себя частью континентальной Европы, либо это произойдет помимо ее воли и желания.

Подводя итог обзору теорий К. Хаусхофера, можно сказать, что ему удалось разработать непротиворечивую, последовательную и стройную модель геополитики Суши. Однако его личная трагедия и трагедия Европы состояла в том, что, даже находясь в определенной близости от нацистского руководства, ему не удалось убедить вождей Рейха в необходимости строить внешнюю политику не на случайных и обрывочных размышлениях, страстях, фобиях и эмоциях, но на научной геополитической основе.

 

 

 

Преступления нацизма и даже его крах были прямым следствием отклонения политики Гитлера от рекомендаций немецких геополитиков. Они настаивали на континентальном блоке с СССР (прецедентом чему был пакт «Риббентропа-Молотова»), но Гитлер пошел на СССР войной. Геополитики настаивали на привлечении всех европейских народов к созданию Единой Европы, но Гитлер практиковал расизм и объявлял только немцев «арийцами», а всех остальных признавал людьми «второго сорта». Геополитики призывали учитывать живое качество пространства,  выражающееся через культуру населющих его этносов. Гитлер же практиковал жесткую колониальную политику в духе англосаксонского империализма. Немецкая геополитическая школа была евразийской, Гитлер же своей «восточной политикой» вписался в атлантистский сценарий.

Мы имеем все основания утверждать, что именно невнимание Гитлера и главарей Третьего Рейха к геополитике стало одной из важнейших причин преступлений, кровавых агрессий и в конце концов плачевного краха выстроенного ими и, как оказалось, эфемерного, а отнюдь не «тысячелетнего» Рейха.

Сегодня большинство текстов официальных идеологов Третьего Рейха кажутся напыщенными, фальшивыми и малоосмысленными. Но идеи немецкой геополитической школы К.Хаусхофера, напротив, сохраняют абсолютную теоретическую, научную и практическую ценность[60].

 

[Map 26.jpg.]

 

Карл Шмитт: философия геополитики

 

Абсолютно фундаментальной фигурой в геополитике как науке является немецкий философ, социолог, политолог и юрист Карл Шмитт (1888-1985). Область интересов Карла Шмитта огромна и сегодня его наследие постепенно становится известным и в России, и, по мнению некоторых политологов, начинает оказывать на политическую элиту определенное влияние[61].

 Идейное формирование К.Шмитта проходило в той же атмосфере идей «органицистской социологии», что и у Ф.Ратцеля, Р.Челлена, Ф.Тенниса и К.Хаусхофера.

На Нюрнбергском процессе была сделана попытка причислить Карла Шмитта к «военным преступникам» на основании его сотрудничества с режимом Гитлера. В частности, ему инкриминировалось «теоретическое обоснование легитимности военной агрессии». После детального знакомства судьи с сутью дела обвинение было снято. Его случай был схож с историей других представителей движения «Консервативной Революции»[62] – таких, как Э.и Г. Юнгеры, Э.фон Заламон, М.Хайдеггер. Нацисты использовали их идеи в прагматических целях, но грубо извратили их смысл и воплотили в преступной практике, так что «консервативные революционеры» оказались в сложной ситуации: частично их желания сбылись, но в настолько искаженной форме, что они были вынуждены либо уйти во внутреннюю эмиграцию, либо встать на путь прямой борьбы с нацизмом (Э.Никиш, Т.Манн, Ф.Хильшер, Х.Шульцен-Бойсен и т.д.[63]). Тем не менее, как и другие «консервативные революционеры», К. Шмитт надолго после Второй мировой войны стал персоной «нон-грата» в мировом научном сообществе, и к его трудам некоторое время относились с подозрением. Только в 1970-е годы благодаря колоссальному влиянию на юридическую мысль некоторых «левых» политкорректных авторов Франции, Италии и США, использовавших идеи К.Шмитта, его труды стали постепенно открываться заново и сегодня заслуженно считаются вершиной европейской и мировой политической, социологической и юридический мысли. 

 

Три номоса Земли

 

Мы сосредоточим внимание на том, что имеет в трудах К.Шмитта прямое отношение к геополитике.

Тема «политического пространства» в его творчестве всегда занимала центральное место. Его важнейшие произведения «Номос Земли»[64], «Земля и море»[65] и др. посвящены именно этой теме. Но пространство и его политическая организация играет значительную роль и в других его трудах таких как «Политическая теология»[66], «Понятие политического»[67] и т.д.


Совершенно в духе геополитического подхода Карл Шмитт утверждал изначальную связь политической структуры с пространством. Не только государство, но вся социальная реальность и система права имеют своим истоком качественное пространство. Для описания той инстанции, которая предшествует политической системе и еще в полной мере хранит на себе отпечаток пространственных представлений, К. Шмитт предложил концепцию «номоса»[68].

Греческое слово «νομος», «nemein» как и немецкое «nehmen», с которым оно родственно по общей индоевропейской основе, означало первоначально «нечто взятое, оформленное, упорядоченное, организованное» и прилагалось именно к пространству. Это понятие близко к понятиям «рельефа», «пространственного смысла» (Raumsinn) у Ф. Ратцеля, «месторазвития» у русских евразийцев (П. Савицкий) или «хороса» (в «хорографии» А.Геттнера). Отношение к неподвижно расположенным на земле предметам  –  как природным (лес, холм, река, море, гора, степь и т.д.), так и культурным (жилище, пашня, скотный двор, лодка, орудия труда, капища и т.д.) – лежит в основе базовых представлений о социальной, политической и правовой организации. Но вместе с тем, сама эта социальная, политическая и правовая организация, даже оторвавшись от конкретики первичного пространственного восприятия и достигнув уровня абстракции, снова возвращается к своему истоку, к земле, и проявляет себя через искусственную организацию этого пространства, прошедшего сквозь инстанцию сознания (культуры, духа, политики). «Номос» сводится к осуществлению трех фундаментальных процедур: «брать», «делить» и «использовать».

К.Шмитт намечает три «номоса Земли», которые отражают разные стадии организации – «взятия», «раздела» и «использования» –  пространства. Первый номос существовал в Древности и в Средневековье. Он отличался тем, что состоял из нескольких отдельных цивилизаций, которые находились на удалении друг от друга, были окружены промежуточной ничейной зоной, за которую соперничали, сталкиваясь друг с другом и  рассматривая эту землю  в качестве защиты. Мир был открытым, и каждая из крупных цивилизаций считала себя его центром.

«Второй номос» возник 500 лет назад, когда мир был полностью освоен, и каждая точка земного пространства кому-то принадлежала, кем-то осваивалась, обносилась границей и использовалась. Это время государств-наций и колониальных завоеваний.

К. Шмитт тщательно рассматривает изменение структуры общества, права, политики при переходе от первого «номоса» ко «второму», видя в этом фундаментальный сдвиг в самой основе человеческого бытия.

После Второй мировой войны сложилось два блока, которые поделили Землю между собой на новой основе. Их конфронтация породила новый «третий номос Земли». Его Шмитт разбирает в более поздних работах[69]. Конфронтационная природа «нового номоса» должна разрешиться в какой-то окончательной форме: либо «западный блок» победит советский, либо наоборот. Для К.Шмитта этот вопрос оставался открытым.

Но важно, что «третий номос Земли» мыслится К. Шмиттом в строго геополитических категориях. Для него «западный блок» под эгидой англосаксов (США, Англии ) – это «цивилизация Моря» в чистом виде, а «восточный блок»  представлет собой Heartland и «сухопутное могущество». Поэтому «третий номос Земли» – это кульминация борьбы «Земли» и «Моря» как двух форм организации пространства.

 

Земля и Море: Бегемот и Левиафан

 


В 1942 году Карл Шмитт выпустил важнейший труд «Земля и Море»[70]. Вместе с более поздним текстом «Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Суши и Моря»[71] он может считаться поворотным моментом в истории геополитики как науки.

Противостояние Суши и Моря у К.Шмитта осмысляется как глубинное различие в самых корнях человеческого духа, в его первичных движениях, которые предопределяют культуру, политику, общество, историю и мышление. Суша и Моря Х. Маккиндера и К. Хаусхофера берутся К.Шмиттом как два «абсолютных концепта», антагонистических друг другу, несовместимых друг с другом, принципиально по-разному понимающих природу «номоса», а значит,  по-разному понимающих природу права, интереса, ценности, этики, политики, антропологии и т.д.

Для того чтобы подчеркнуть фундаментальность этих понятий, К. Шмитт подбирает к ним библейские синонимы, используя применительно к «силам Суши» (теллурократии) имя сухопутного библейского чудовища «Бегемота», а к «силам Моря» (талассократии) – имя морского зверя «Левиафана»[72], о которых идет речь в книге Иова[73].

«Суша», «Земля» предопределяет собой такой «порядок», такую «парадигму», в которой отражаются принципы неподвижности и фиксированности. Эта связь с неподвижным рельефом, пространство которого легко поддается структурализации (фиксированность границ, постоянство коммуникационных путей, неизменность географических и климатических особенностей), архетипический консерватизм в социальной, культурной, религиозной, экономической и технической сферах. Суша и ее порядок, ее цивилизационные устои преобладают в истории человечества, покрывая собой «первый номос Земли» или то, что принято называть «традиционным обществом».

В период однозначной доминации Суши Море представлено периферийными явлениями, угрозой, риском и опасностью. Некоторые этносы занимаются мореплаванием, но остаются привязанными к берегу и Суше, не посягают на ее законы и структуры. Древние культуры относятся к Морю настороженно: так, древние египтяне считали соленое Море обителью «темного бога Сета», убийцы Осириса, тогда как пресные воды, дающие жизнь, мыслились как нечто «благое» и «светлое». Реки текут по Суше, подчиняются ее законам и поэтому приносят влагу, орошение, урожай и питье. Там, где стихия Суши заканчивается, наступает область смерти – соленую воду невозможно пить, а почва от нее только иссыхает. Поэтому-то в античной географии считалось, что на крайней точке Средиземного моря, у выхода в Океан, на Гибралтарском проливе стоят Геркулесовы столпы, на которых, по преданию, написано «Nec plus ultra» («Дальше нельзя»), что подразумевает, что здесь кончается территория, подконтрольная Суше, и начинается опасная нечеловеческая стихия «темных сил».

 Лишь с открытием Мирового Океана в конце XVI века ситуация меняется радикальным образом. Человечество (и в первую очередь, остров Англия) начинает привыкать к «морскому существованию» и осознавать себя Островом посреди вод, мыслить себя не Домом, но Кораблем[74]. «Дом – это покой. Корабль – движение. Поэтому Корабль обладает иной средой и иным горизонтом[75]».

Но водное пространство резко отлично от сухопутного. Оно непостоянно, враждебно, отчуждено, подвержено постоянному изменению. В нем не фиксированы пути, не очевидны различия ориентаций. «Номос» Моря влечет за собой глобальную трансформацию сознания. Социальные, юридические и этические нормативы становятся «текучими». Рождается совершенно новая цивилизация. Шмитт считает, что Новое время и технический рывок, открывший эру индустриализации, обязаны своим существованием именно геополитическому феномену перехода человечества к «номосу» Моря[76]. К. Шмитт противопоставляет «технику» и «общество», вслед за О.Шпенглером (также участником движения «Консервативная Революция) разделяя «цивилизацию» и «культуру»: «(…) культура относится к Морю, а цивилизация к Суше. Морское мировоззрение ориентировано техноморфно, тогда как сухопутное – социоморфно»[77].

Открывшийся период «второго номоса Земли» стал эпохой противостояния «традиции» и «современности», «вечного» и «нового», то есть Суши и Моря, Бегемота и Левиафана. Но выразилось на первых этапах это в соперничестве между собой национальных государств. Лишь постепенно, по мере приближения истории к «номосу» «холодной войны», глубинная природа пространственной диалектики истории становилась все более прозрачной и очевидной. Противостояние Востока и Запада после 1947 года, выраженное через идеологическую оппозицию марксизма и либерализма, приоткрыло завесу тайны над истинной логикой титанической борьбы, которую вели между собой в менее явной форме библейские чудовища: сухопутный Бегемот и морской Левиафан.

Именно такое понимание Суши и Моря, которыми оперирует геополитика, позволяют отнести эту науку в разряд чисто социологических дисциплин. К. Шмитт придает базовой дуальности геополитической топики глубинное философское, онтологическое, историческое, социологическое измерение, которое интуитивно проглядывает у большинства геополитиков, представителей «антропогеографии» и «политической географии», но чаще всего так и не раскрывается или остается в зачаточной форме.

Учет теории Карла Шмитта о Суше и Море делает геополитику по-настоящему фундаментальной дисциплиной, без знания которой трудно обойтись современным политологам, историкам, философам, культурологам, и особенно социологам.


 

Доктрина Монро, теория «империи» (das Reich) и «порядок больших пространств»

 

В работе 1939 года «Порядок большого пространства в правах народов и запрет на интервенцию пространственно чуждых сил. Введение в понятие «das Reich» в правах народов»[78] Карл Шмитт излагает правовое, философское и социологическое толкование понятия «большое пространство», концептуализированное К.Хаусхофером. Изложение теории «большого пространства»  Шмитт начинает с «доктрины Монро», сформулированной в 1823 году президентом США Джеймсом Монро и ставшей лозунгом американской внешней политики на два столетия. Смысл «доктрины Монро» сводится к утверждению, что политика американского континента должна определяться интересами самих американских государств.

Изменение смысла «доктрины Монро» К. Шмитт отмечает уже в XIX веке, когда США начинают использовать ее как прикрытие для колониальной политики в пределах континента. Гораздо более важный сдвиг в доктрине происходит в начале XX веке, когда президенты США Т. Рузвельт и особенно В. Вильсон предлагают толковать «доктрину Монро» в отрыве от исторических и географических реалий и обосновывать с ее помощью необходимость участия США в мировых проблемах для «укрепления демократии, прав и свобод». Здесь «доктрина Монро» явно выходит за границы Америки и превращается в универсалистскую, планетарную теорию, обосновывающую новый тип колониализма: не европейский (открытый, прямолинейный и циничный), а американский (прикрытый цивилизаторской и идеологической функцией распространения либеральной демократии).

В такой универсалистско-гегемонистской и идеологизированной форме «доктрину Монро» попытались применить к своей мировой империи и англичане, утвердив в качестве международного принципа необходимость английского контроля над проливами в мировом масштабе, поскольку от этого напрямую зависит безопасность (экономическая и, значит, политическая и военная) Англии.

После победы над Германией в Первой мировой войне и революции в России под диктовку Англии и США была предпринята попытка выстроить систему международного права (Лига Наций). Эта система получила название «Версальской». В ней в качестве субъекта суверенитета выступили страны Антанты (прежде всего, Англия, Франция, США), и пространство, контролируемое ими по обе стороны Атлантического океана, было взято в качестве коллективного центра. Весь остальной мир рассматривался как периферия, откуда могли проистекать угрозы и которой нельзя было позволять обрести могущество, сопоставимое с центром. Лига Наций под эгидой Англии, Франции и США призвана была быть для всего мира тем, чем были США для американского материка – гарантом безопасности.

Так «доктрина Монро» оторвалась от конкретного «большого пространства» и стала основой планетарной универсалистской модели миропорядка. Вместе с тем она утратила свою защитную функцию и из инструмента борьбы с колониализмом превратилась в колониализм нового идеологического «либерал-демократического» типа.

 

[map27.jpg

 map28.jpg]

 

К. Шмитт считал, что «большое пространство», аналогичное «Доктрине Монро» в изначальной трактовке, является не просто аналитическим конструктом, но источником конкретных политических и стратегических шагов, которые постепенно вылились в область международного права. То есть правовые стороны установленного миропорядка, по Шмитту, вырастают из пространства, а, значит, именно геополитика является в конечном счете тем, что создает право, учреждает его, вписывая каждую конкретную политическую ситуацию в пространственный контекст. Отсюда можно заключить, что правовые и политические формы напрямую связаны с географическими и геостратегическими факторами, и поэтому  понятие «большое пространство» можно рассматривать как протоправовую категорию, имеющую все основания в какой-то момент оформиться в полноценную правовую норму. Чем было провозглашение Монро его доктрины с юридической точки зрения? Законом? Декретом? Воззванием? Нет. Оно не имело вообще никакого юридического смысла. Но ее реализация и эволюция ее толкования создали радикально новые правовые модели, касающиеся всего человечества, всего номоса Земли, изменили этот номос.

 

 [Map29.jpg]

 

Поэтому, заключает К. Шмитт, аналогично следует поступить народам Европы и Евразии, провозгласив императив «больших пространств», обосновав и утвердив «порядок больших пространств» как выражение исторического сознания и политической воли. Именно так К. Шмитт трактует понятие «империи» или его германский эквивалент «das Reich». Это не образ из прошлого, но социологический и геополитический концепт, отражающий «права народов» на организацию «большого пространства» в оборонительных стратегических целях. Такая империя мыслится как «народная империя» или «народный Reich», противостоящий универсализму и империализму, с какой бы стороны он ни исходил.

Эти идеи К. Шмитта вместе с похожими идеями К. Хаусхофера в настоящее время легли в основу Евросоюза, который представляет собой не что иное, как «большое пространство» с тем же неопределенным статусом и с той же геополитической перспективой, что и доктрина Монро на первых стадиях ее исторического – оборонительного – воплощения.

Подводя итог обзору немецкой геополитической школы К.Хаусхофера и идеям Карла Шмитта, можно сказать, что здесь мы имеем дело с фундаментальной составляющей геополитического знания, без которой оно утратило бы свой смысл. И кроме того, становятся очевидными причины, по которым школа Карла Хаусхофера подвергалась и продолжает подвергаться критике со стороны геополитиков англосаксонской атлантистской школы: они критикуют немецкую геополитику как стратегию противника, разрабатывавшего план борьбы и сопротивления их собственной цивилизации. Часто встречающаяся критика «империализма» К.Хаусхофера и  К. Шмитта не должна нас вводить в заблуждение: представители одного типа империализма (удавшегося, временно победившего), империализма Моря, очерняют представителей другого империализма (оборонного, проигравшего), империализма Суши. Левиафан кусает Бегемота, чтобы Бегемот не смог куснуть Левиафана. В сфере теоретической науки продолжается «великая война континентов».

Исход  Второй мировой войны положил конец геополитической миссии Германии. В наше время об этом никто не осмеливается не то чтобы говорить, но и думать. В самой Германии геополитика запрещена не меньше, чем в СССР. Современная Германия – часть атлантического Запада, находящаяся под жестким контролем «цивилизации Моря». Поэтому значение «геополитики-2», созданной в значительной степени немцами, для самих немцев сегодня относительно невелико; у них одна задача – оправдаться и забыть об ужасах нацизма. Им не до геополитики. Но «геополитика-2» отнюдь не утратила принципиального структурного значения для других субъектов мировой политики – в первую очередь, для России, для Объединенной Европы, для Китая, для тех стран и народов, которые хотят построить мировой порядок, альтернативный существующему, где полностью и во всех областях доминирует «цивилизация Моря». Очень многих сегодня не устраивает тот «номос Земли», который сложился в настоящее время. И для них идеи немецкой геополитической школы открывают свое значение и свою релевантность с каждым днем все более и более.


Библиография

 

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. (Серия «Памятники исторической мысли»). М.: Издательство «Наука», 1977.   

Дранг нах Остен и народы Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы 1871-1918 гг. М.: Наука, 1977.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2009.

Зомбарт В. Буржуа. М., 1994.

Кильдюшов О. Карл Шмитт как теоретик (пост)путинской России//Политический класс. 2010. №1.Январь.

Кремлёв С. Россия и Германия: стравить!: От Версаля Вильгельма к Версалю Вильсона. Новый взгляд на старую войну. М.: ACT: Астрель, 2003.

Крестовый поход на Россию. М.: Яуза, 2005.

Меллер ван ден Брук А., Васильченко А.В. Миф о вечной империи и Третий Рейх. М.: Вече, 2009.

Молодяков В.Э. Россия и Германия: дух Рапалло (1919-1932). М., 2009.

Ратцель Ф. Народоведение. В двух томах. М.: Типография Товарищества "Просвещение", 1903.

Хаусхофер К. О геополитике. М.: Мысль, 2001.

Шмитт К. Нoмoс Земли. СПб.: Владимир Даль, 2008.

Шмитт К. Новый номос Земли//Элементы.1993.№3.

Haushofer A. Allgenaeine politische Geigraphie und Geopolitik (1944 unveroffentlicht). Heidelberg, 1951.

Haushofer K. Bausteine zur Geopolitik. Heidelberg: K. Vowickel, 1924.

Haushofer K. Das Reich: Grossdeutches Werden im Abendland. Berlin: Karl Habel Verlagsbuchhandlung, 1943.

Haushofer K. Der Kontinentalblock. München : Eher, 1941.

Haushofer K. Geopolitik der Pan-Ideen. Berlin: Zentral-Verlag, 1931.

Haushofer K. Grenzen in ihrer geographischen und politischen bedeutung. Heidelberg: K. Vowinckel, 1939.

Haushofer K. Weltmeere und Weltmachte. Berlin: Zeitgeschichte Verlag, 1941.

Lacoste Y. Dictionnaire geopoliqiue. Paris: Flammarion, 1986.

 Lohausen H.J. von. Denken in Kontinenten. Berg am See: Kurt Vowinckel Verlag, 1978.

 Maull O. Das Wesen der Geopolitik. Leipzig: B.G. Taubner, 1941.

Ratzel F. Völkerkunde. Berlin, 1885.


Глава 4. Русская школа геополитики

 

Славянофилы как мыслители «цивилизации Суши»

 

В русской политической мысли фактору пространственного устройства России особенное внимание уделяли философы-славянофилы (И.В. Киреевский, А.С. Хомяков, братья К.С. и А.С. Аксаковы, Ю.Ф. Самарин и другие). Они первыми четко сформулировали тезисы о России как о самостоятельной цивилизации, отличающейся от Европы по основным культурным, религиозным, духовным и социальным параметрам. Славянофилы описали евразийское пространство (Heartland) в культурных и социологических терминах, составив свод отличительных черт русского общества. Но описали они эти черты не столько в терминах «политической географии», сколько в формулах культуры, религии и социального устройства русского общества, суть которого, по мнению славянофилов, состояла в сохранении общинных начал в русском народе, отсутствии индивидуализма и политизации.

Славянофилам противостояли западники (П. Я. Чаадаев, Т. Н. Грановский, В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. П. Огарёв, К. Д. Кавелин и другие), отказывавшие России в самобытности и считавшие западный путь развития единственно возможным и универсальным. Если применить к этим двум направлениям русской общественно-политической мысли геополитические критерии, можно сказать, что славянофилы выступали с позиции цивилизации Суши, а западники – с позиции Моря.

Еще ближе к геополитике подошли поздние славянофилы – К.Леонтьев (1831-1891) и Н.Я.Данилевский (1822 -1885).

Константин Леонтьев считал, что главной особенностью русской истории является ее византизм[79], то есть следование в русле византийской православно-имперской традиции, что резко отличает русскую историю от истории других славянских народов. Леонтьев развивал учение о типах исторического развития, выделив среди них: 1) «первичную простоту», 2) «цветущую сложность», 3) «всесмешение» («разлитие»). Он считал, что Россия находится на заключительной фазе второго этапа и ее надо «подморозить», чтобы не допустить всесмешения. Государство должно быть твердым «до суровости», а люди «лично добры друг к другу».

Николай Данилевский[80] впервые предложил рассматривать всемирную историю через анализ нескольких «культурно-исторических типов», под которыми он понимал нечто аналогичное понятию «цивилизации». В отличие от западноевропейских мыслителей, которые отождествляли собственную цивилизацию с единственно возможной, а все остальные относили к разряду «варварства», Н. Данилевский предложил воспринимать западноевропейскую цивилизацию как одну из цивилизаций, как «романо-германский» культурно-исторический тип. При этом Н. Данилевский выделил ряд других самобытных и вполне законченных культурно-исторических типов, которые основывались на совершенно иных началах, но обладали всеми признаками длительных и устойчивых цивилизаций. Они существовали в течение долгих веков и сохраняли свою идентичность, переживая государства и различные идеологические оформления, эпохи религиозных революций и смену ценностных систем.

Н. Данилевский выделял 10 полноценных культурно-исторических типов (цивилизаций): 1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилонско-финикийский, халдейский, или древнесемитический, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) ново-семитический, или аравийский, 10) германо-романский, или европейский.

Он считал, что в XIX-XX веках формируется новый, одиннадцатый, культурно-исторический тип – русско-славянский, имеющий все основные признаки цивилизации.

Н.Данилевский полагал, что цивилизации проходят этапы становления – взросления и старения, подобно живым существам. Романо-германская цивилизация, по его мнению, находится в стадии дряхления и упадка, а русско-славянский мир, напротив, только входит в силу.

Цивилизационный анализ К. Леонтьева и Н. Данилевского вплотную подходил к практике геополитического районирования Земли, при которой можно было выделить отдельные регионы, находящиеся в разных стадиях развития. Западные геополитики осуществляют это чаще всего со стратегическими целями и четкими практическими задачами, тогда как русские поздние славянофилы делали акцент на культурных особенностях. Тем не менее, поскольку геополитика включает в свой анализ культурный потенциал и вопросы социальной идентичности, труды славянофилов могут рассматриваться как предварительный этап в становлении континентальной, сухопутной геополитической традиции Heartland'а.

К поздним славянофилам примыкал известный русский этнолог и географ Владимир Иванович Ламанский (1833-1914), который занимался тщательным изучением ареала греко-славянской культуры, подчеркивая ее отличие от романо-германского (западноевропейского) типа[81]. Метод В.И. Ламанского в основных параметрах воспроизводит «антропогеографический» подход Фридриха Ратцеля и поэтому может быть отнесен к области «политической географии»[82].

Ламанский в своей книге «Три мира Азийско-Европейского материка»[83] делил пространство Евразии на три части: романо-германский мир, азиатский мир и греко-славянский мир. Романо-германский соответствовал Западной Европе. Азиатский – странам Востока за пределами России. А греко-славянский он называл «средним миром», предвосхищая тем самым концепцию евразийства.

 

В.П.Семенов-Тян-Шанский: Россия от моря до моря

 

Напрямую и последовательно обращается к «политической географии» и «антропогеографии» Ф. Ратцеля другой этнолог и географ, сын русского географа, путешественника и демографа П.П. Семенова-Тян-Шанского, Вениамин Петрович Семенов-Тян-Шанский  (1870-1942), работу которого «О могущественном территориальном владении применительно к России»[84] можно рассматривать как одно из первых полноценных геополитических произведений в России.

В этой работе В.П.Семенов-Тян-Шанский предлагает собственную гипотезу геополитической структуры мира. Согласно его теории, цивилизации образуются вокруг трех мировых морей – Средиземного вместе с Черным, Китайского (Южного и Восточного) вместе с Японским и Желтым, и, наконец, Карибского бассейна, включая Мексиканский залив[85]. От этих зон культура (в духе теории «культурных кругов») распространяется в разные стороны.

Далее Семенов-Тян-Шанский переходит к теме «могущества». С его точки зрения, господство над всеми прилегающими территориями получает тот народ, которому удается установить политический контроль над всей береговой зоной, прилегающей к одному из трех «мировых морей».

Исторически в ходе завоевания контроля над морями сложились три специфические формы «могущественного владения», соответствующие структуре морских берегов. «На Европейском Средиземном море выработалась кольцеобразная система.[86]» Вторая модель связана с колониальным периодом истории Западной Европы, когда «могущественное владение» было установлено «над разбросанными по морям и океанам отдельными островами и кусками материков, связанными периодическими рейсами кораблей, военных и коммерческих»[87]. Такую модель Семенов-Тян-Шанский называет «клочкообразной».

Третьей моделью Семенов-Тянь-Шанский считает систему «от моря и до моря», что соответствует в классической геополитике как раз «континентальному типу» или «сухопутному могуществу». Россия представляет собой именно такое политически организованное пространство, и именно в таком качестве ей предстоит вступить в конфликт с остальными мировыми силами (в первую очередь, с Европой), которые бьются за контроль над морями по двум другими моделям – «кольцеобразной» и «клочкообразной».

Концепт «от моря до моря» представляет собой решающий шаг к становлению русской геополитической теории. И если бы не события 1917 года и внедрение большевиками тоталитарной марксисткой идеологии, из этого труда Семенова-Тян-Шанского наверняка развилась бы полноценная школа русской «политической географии» и «геополитики».

Семенов-Тян-Шанский конкретизирует исторически, как Россия, растянутая по параллели, осуществляла свою «морскую политику», обеспечивая себе тем самым роль в мировой истории и статус «великой державы». Этой цели служили «культурно-экономические колонизационные базы».

«В России, есть, так сказать, культурно-экономические колонизационные базы в числе нескольких. Эти очаги, посылая свои лучи во все стороны, поддерживают настоящим образом прочность государственной территории и способствуют более равномерному ее заселению и культурно-экономическому развитию. Если мы взглянем на Европейскую Россию, то заметим на ее пространстве четыре таких русских базы, возникших в разные времена. Первая база – Галицкая и Киево-Черниговская земля, вторая – Новгородско-Петроградская земля, третья – Московская и четвертая – Средневолжская. Галицкая и Киево-Черниговская и Новгородско-Петроградская базы как обращенные к западным врагам приходили на продолжительное время в полный упадок, но затем снова возрождались, как феникс, из пепла. Московские же и Средневолжские земли как занимавшие внутреннее географическое положение, росли почти непрерывно, без длительных периодов упадка. Только благодаря этим четырем базам, давшим возможность русским твердо укрепиться до самых берегов четырех морей, Европейская Россия и представляет ту культурно-экономическую массу, которая позволила ей стать в ряды великих держав мира»[88].

Семенов-Тян-Шанский настаивает на том, чтобы и современная ему Россия продолжала свою «колонизационную» политику, расширяя свое господство на Тихом океане, в зоне Причерноморья, продолжая контролировать перспективное арктическое побережье.

И, наконец, важнейшим достижением «политической географии» Семенова-Тян-Шанского стала формулировка евразийской сущности России, которую позже подхватили «русские евразийцы». Это был ключевой момент в становлении русской геополитики. Осознав свою континентальную сущность, приняв свою евразийскую природу, Россия совершенно по-новому взглянула бы на мир и не те процессы, которые развиваются в мировой политике. Осознание геополитической карты мира было бы замкнутым с двух сторон – на взгляд со стороны «цивилизации Моря» (англо-саксонской геополитики-1) последовал бы ответный взгляд со стороны «цивилизации Суши» в форме создания геополитики-2, евразийской геополитики.

Предвосхищая появление евразийства, Семенов-Тян-Шанский пишет: «Все это приводит к тому, чтобы окончательно изменить наше обычное географическое представление о Российской Империи, искусственно делящейся Уральским хребтом на совершенно не равные по площади Европейскую и Азиатскую части. Нам, более чем кому-либо на свете, не следует различать Европы от Азии, а, напротив, стараться соединять ее в одно географическое целое (выделено мной – А.Д.)»[89].

 

И.И.Дусинский: Россия и море

 

Нечто отдаленно напоминающее геополитику можно встретить в работах русского публициста из Одессы Ивана Ивановича Дусинского (1879-1919). О его жизни сохранились скудные сведения. Но он оставил после себя внушительный труд «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики»[90], который отрывками публиковался в одесской газете «Русская речь» в 1908-1910 годах.

В этом труде И.Дусинский одним из первых среди русских писателей и публицистов указывает на принципиально континентальный характер России, призывает ее отказаться от слишком активного участия в западной политике и сосредоточиться на иных проблемах. Так, И. Дусинский пишет: «Россия – держава прежде всего континентальная, сухопутная, не имеющая заморских колоний и обладающая крайне незначительными морскою торговлею и коммерческим флотом. При таких условиях стремиться стать во главе любой из борющихся за морскую гегемонию великодержавных групп было бы просто смешно. Это не значит, разумеется, что могущественная русская держава должна отвернуться от моря и флота и перестать интересоваться им… совсем напротив, это значит, что участие России в той или иной комбинации должно преследовать, прежде всего, цели русские… и что, содействуя одной из сторон в достижении поставленной ею цели, Россия должна работать в то же время для себя»[91].

Предугадывая закон экспансии, И. Дусинский подчеркивает важность геополитической экспансии и имперского масштаба для органичного и уравновешенного развития России. Он указывает, что «прекращение роста раньше времени было бы явлением болезненным и вместо ожидаемого в итоге развития красавца-богатыря дало бы миру просто очень большого урода»[92].

 У И. Дусинского можно встретить и другие центральные темы континентальной геополитики – принцип «автаркии» (экономической самодостаточности, самодовления) и принцип «изменения границ».

Об автаркии И. Дусинский писал так: «При нашей промышленной отсталости и огромном внутреннем рынке (вспомним также, сколько разных предметов мы без всякой надобности ввозим из-за границы, имея их в изобилии у себя, подчас даже более высокого качества!) потребность во внешних рынках сбыта у нас не Бог весть как высока, да и эту потребность мы отлично можем удовлетворить вполне мирным путем, без всяких территориальных захватов»[93].

А об изменении границ в интересах Российской державы он заявлял следующее: «Наша внешняя политика, в общем, мирная и предпочитающая путь дипломатический, не может, тем не менее, увлекаться до самозабвения доктриною «status quo» и должна, в пределах необходимого, сознательно стремиться к желательному в интересах русской державы изменению политической карты как в Европе, так и в Азии»[94].

Со стратегической точки зрения, И. Дусинский настаивал на том, что Россия должна обеспечить себе выход к океанам, чтобы отстоять право играть активную роль в мировой политике. Одним словом, правы те[95], кто сегодня причисляет И.Дусинского к забытым именам русских мыслителей, которые накануне революции 1917 года готовили возрождение континентального, имперского самосознания России и появление на свет русской геополитики и судьба которых окончилась трагически после узурпации идеологического дискурса большевиками.

 

Дело геополитиков: С.Л. Рудницкий и В.Э. Дэн

 

Когда советская власть начала репрессии против «буржуазных тенденций в советской науке», то вместе с репрессиями против В.П.Семенова-Тян-Шанского, энтузиаста развития Русского географического общества, занимавшего в то время должность директора Географического музея в Санкт-Петербурге, было заведено дело против группы других ученых, в чьих работах сотрудники НКВД обнаружили следы «геополитики» или, как тогда ее называли, «геттнерианства»[96]. В первую очередь под удар попал украинский географ, основатель украинской географической школы и, в частности, создатель Харьковского Украинского научно-исследовательского института географии и картографии академик Степан Львович Рудницкий[97] (1887- 1937), который был признан «геополитиком» официально и работы которого действительно содержали прямые ссылки на «политическую географию» и «геополитику». При этом в случае С.Л. Рудницкого причиной преследований, скорее всего, послужило применение им геополитических и антропогеографических принципов в украинском националистическом ключе – он использовал определенные тезисы геополитиков для обоснования существования «незалежной Украiны»[98].

Далее НКВД расширило состав подозреваемых и сфабриковало дело агентурной разработки, получившее внутреннее название «дело геополитиков»[99]. Главным фигурантом в этом деле был Владимир Эдуардович Дэн  (1867-1933), выдающийся русский экономист и географ немецкого происхождения, создатель «отраслево-статистической» научной школы в Санкт-Петербурге (Ленинграде). В.Э.Дэн на самом деле был прекрасно знаком с «политической географией» и «антропогеографией» Ф. Ратцеля и «геополитикой» Р.Челлена. Р.Челлену он посвятил специальную статью (судя по всему, написанную в 1916 году) с обширным анализом его взглядов[100]. Наиболее же известны его труды по «экономической географии»[101], основоположником которой в русско-советской науке он и является.

Едва ли В.Э.Дэн на самом деле опирался на геополитический арсенал в своих работах, но основной его идеей, которую он раскрывал довольно последовательно, было то, что хозяйственные особенности региона связаны не только с историей, но и с их месторасположением: именно это привносило в марксистскую доктрину чуждый ей пространственный акцент. Можно предположить, чего боялись большевики в случае В.Э.Дэна и его последователей. Если продлить линию его «экономической географии» до логического конца, можно прийти к выводу о том, что темпы экономического развития разных регионов, стран и государств существенно и качественно зависят от структуры их территорий, включая ландшафт, протяженность речных путей сообщения, климат и т.д. Но это могло бы привести к выводу, что ландшафт и география России настолько отличны от ландшафта и географии Западной Европы, что говорить об общей и единой формуле смены исторических формаций не приходится. А это, в свою очередь, подорвало бы основной тезис ленинизма о том, что в России капитализм к началу ХIХ века был построен и ее можно было считать вполне европейской буржуазной страной, и, следовательно, она была готова для социалистической революции, как и все остальные европейские страны. Экономическая география В.Э.Дэна в таком случае могла бы оказаться важным идеологическим оружием и для критики сталинской идеи построения социализма в одной стране.

Конечно, социализм можно было построить в одной стране, и он был построен, но это был особый русский социализм, основанный на географических, антропогеографических и геополитических особенностях России как уникального пространства, отличного по своим основным параметрам от Европы. В этом случае пришлось бы либо пересматривать марксизм в национальном ключе (что и предлагали национал-большевики[102]), либо отбрасывать ленинизм и сталинизм как насилие над марксистской ортодоксией (что предлагали троцкисты).

И хотя ничто не позволяет предположить, что В.Э.Дэн хотя бы отдаленно мог иметь в виду нечто подобное, ревнители советской идеологии довольно проницательно распознали эту идеологическую возможность и жестко заклеймили «геополитику» как «буржуазную» и «фашистскую» науку.

Школа В.Э.Дэна была разгромлена, многие его ученики расстреляны (Н.Д.Кондратьев, Л.Н.Юровский), пропали в лагерях (В.М.Штейн), были доведены до самоубийства (Г.А. Мёбус)[103]. С тех пор вплоть до 1991-го года сам термин «геополитика» в СССР не упоминался и обращение к этой научной дисциплине было невозможным. Так развитие геополитической мысли в СССР было искусственно пресечено на 60 лет по идеологическим соображениям.

 

Д.А.Милютин и А.Е.Снесарев: от военной стратегии к геополитике

 

Прежде чем перейти к ядру русской геополитики – евразийству – представим краткий очерк стратегических идей некоторых русских военных деятелей, которые пришли к определенным геополитическим заключениям через исследования в области «военной географии».

О стратегическом положении России в мире в XIX веке стали всерьез систематически задумываться некоторые российские военные, осмыслявшие стратегическое положение России как положение «континентальной» державы. К ним принадлежал граф Д.А.Милютин[104](1816 -1912), крупнейший русской военачальник, отличившийся в Кавказской войне и руководивший, в частности, взятием аула Гуниб, в котором был захвачен Шамиль. Д.А. Милютин настаивал на расширении сферы исследования военной географии и на адаптации стратегических работ европейских исследователей к русской стратегической культуре и российским географическим условиям.

 Еще ближе к геополитике и «политической географии» подошел другой русский военный, генерал-лейтенант А.Е.Снесарев(28) (1865-1937). После Октябрьского переворота 1917 года он перешёл на сторону Советской власти, во время Гражданской войны в мае-июле 1918 года был руководителем Северо-Кавказского военного округа, в 1919-1921 годах – начальником Академии Генштаба. В 1930 году он был арестован и приговорен к расстрелу, но расстрел заменили отбыванием срока в лагерях.

А.Е. Снесарев систематизировал знания по «военной географии»[105] и, будучи великолепным знатоком Востока (в частности, Афганистана[106]), на практике понимал значение «Большой Игры», ведущейся Британской и Российской Империями за влияние в Азии и на Кавказе. По свидетельствам некоторых исследователей, А.Е.Снесарев был буквально одержим планом русского вторжения в Индию через Афганистан для нанесения сокрушительного удара по позициям Британских колоний. Это был план, которого больше всего боялись английские стратеги и геополитики. Решение русского царя поддержать Антанту и свернуть «Большую Игру» стало для А.Е. Снесарева личной трагедией. Все, что он думал о русско-английском договоре, он внятно и резко изложил в книге «Англо-русское соглашение 1907 года»[107]. Эта антианглийская позиция стала причиной его опалы в царской армии.

Значение идей А.Е. Снесарева чрезвычайно велико, так как даже его выбор политического лагеря в гражданской войне определялся «геополитическими» принципами. Он выбрал «красных», так как «белые» сохраняли верность Антанте, а Англию А.У.Снесарев справедливо считал «абсолютным врагом России». Показательно, что на фронтах гражданской войны по ту сторону баррикад в Украине, где Снесарев устанавливал «Советскую власть», в то же самое время находился Хэлфорд Маккиндер, пытавшийся осуществить прямо противоположное тому, к чему стремился Александр Снесарев.

В своих работах А.Снесарев подробно рассматривает структуру границ России и основные направления возможной территориальной экспансии. В своем классическом труде «Военная география» он делает обзор российских территориальных приобретений, которые в цифрах дают очень любопытную картину постоянного пространственного роста. Снесарев пишет:

 «Выразим теперь в цифрах ряд приобретений, о которых приведена краткая историческая справка. При Иоанне III территория России заключала в себе 37 тыс. кв. миль (95 829 кв.км.), то есть была немногим больше Австрии, но меньше Германии, Турции и т.д.

Затем:

Царем приобретено

т. кв. миль

кв. км.

Василием III    

10

25 899

Иоанном IV                             

77

199 429

Феодором I            

32

82 879

Михаилом                               

93

249 869

Алексеем                

7

18 129

Феодором II           

8

20 719

 Петром I                 

10

25 899

Анной                    

16

41 439

Елизаветой            

4

10 359

Екатериной II         

11

28 489

Павлом I                 

25

64 749

Александром I       

9

23 309

Николаем I             

40

103 599

Александром II      

13

3 669

Александром III     

4

10 359

 ИТОГО:

359

929 805

 

Мы видим, что за 400 лет Россия увеличилась в 10 раз. Приведенный исторический очерк показывает, что на западе наши завоевания велись за счет наших культурных соседей − Швеции и Польши, имевших длинную историю, в свое время равных нам по могуществу и даже превосходивших нас просвещением. Естественно, что наш успех должен был сказаться как у шведов, так особенно у поляков чувством обиды, зависти и злобы. В случае будущей войны на северо-западном и западном фронтах старая вражда может проявиться в тех или иных формах, для нас не выгодных, и это обстоятельство должно быть учтено известным образом в случае войны на указанных фронтах.

На юге мы выросли за счет Турции и Персии, двух мусульманских стран, уступающим нам и в культуре, и в военном могуществе; здесь, поэтому, мы вправе ожидать вражду, значительно смягченную сознанием слабости той и другой страны перед нами.

Наконец, в Азии мы наткнулись или на полудикие племена, или на народы с очень неустойчивой государственностью. Наше завоевание азиатов явилось для них простой заменой прежней жестокой власти, а в иных случаях и безначалия, новой гуманной и более просвещенной. В результате, азиатские народы охотно вступили в состав России и искренно к нам расположены»[108].

По сути, эти практические наблюдения А.Е. Снесарева демонстрируют действия геополитического закона территориальной экспансии применительно к России.

 

А.Е.Вандам: континентальная аналитика «Большой Игры»

 

Еще одной яркой фигурой русской до-геополитики, предугадавшей основы континентальной стратегии для России, был представитель русской разведки Алексей Ефимович Вандам (Едрихин) (1867-1933), тексты которого собраны и обработаны относительно недавно в книге с не слишком удачным названием «Геополитика и геостратегия»[109], так как сам автор ни понятия «геополитика», ни понятия «геостратегия» не использовал. Но, скорее всего, Вандам был знаком со многими английскими источниками, а, возможно, и с базовой статьей Х. Маккиндера.

Основная идея всех произведений Вандама заключалась в том, что главным и абсолютным противником России является Британская империя, что именно она стоит за всеми политическими, дипломатическими и военными процессами, которые ведут к ослаблению России. Вандам столкнулся с англичанами в Китае, где занимался разведывательной деятельностью. В 1899 году он принял участие в англо-бурской войне на стороне буров, после чего сменил фамилию на «Вандам» по имени одного из бурских генералов, отличившихся в битвах против англичан.

Решение Николая II о союзе с Англией против Германии стало для Вандама ударом, жестким и неожиданным, таким же, как и для А.Снесарева. Вандам открыто критиковал этот выбор и считал его самоубийственным для России (что позднее так и оказалось).

Вандам в духе «политической географии» Ф.Ратцеля писал о естественном для народа движении к расширению и считал, что в русской стратегии главными векторами экспансии должны быть юг и восток. На юге надо закрепить позиции России на Кавказе и в Афганистане, а Тихоокеанский регион Вандам считал судьбой России и возможностью через его освоение вступить в глобальную конкуренцию с англосаксонским миром. Как Англия построила свое мировое могущество на Атлантике, так и Россия должна сделать то же самое на основе тихоокеанского бассейна. Вандаму принадлежит один из лучших очерков освоения русскими Аляски и западных территорий Северо-Американского континента[110].

В своей важной работе 1913 года «Величайшее из искусств (Обзор современного положения в свете высшей стратегии)»[111] Вандам прямо формулирует то, что можно назвать «континентальной позицией».

«Об этой «титанической борьбе между Русскими и англосаксами, долженствующей начаться после падения Германии и наполнить собою двадцатое столетие», уже много лет назад (…) начали вещать англосаксонскому миру даровитейшие ученые и глубочайшие мыслители, указывающие как на «знамение свыше» на постепенное перемещение центра борьбы между Океанской Империей и Континентом. Находившийся сначала на берегу Атлантического океана, в Мадриде, центр этот с падением Испании, передвинулся в Париж. С поражением Франции он из Парижа перешел в Берлин, а из Берлина, по мнению наших сегодняшних друзей, направится к Москве...

Само собою понятно, что совершающееся таким образом, точно по какому-то космическому закону, отступательное движение сухопутных народов с запада на восток никогда не было и не могло быть написано заранее ни в какой «Книге Судеб».

Своими неизменными успехами над материком даровитые островитяне обязаны не каким-либо борющимся за них таинственным силам, а исключительно самим себе, то есть своим большим и точным знаниям, определенной постановке целей и планомерному стремлению к последним. Превосходя во всем этом континентальные народы, они и обращаются с ними так, как знающие и сильные опытом мастера обращаются со своими знакомыми лишь с одной рутиной подчиненными[112]».

Эти заключительные слова следовало бы сделать эпиграфом для русского учебника «Геополитики». Вандам совершенно точно описал основные процессы в области геополитических знаний. Англосаксонский мир действует в глобальных вопросах последовательно, уверенно, четко, рассчитывая каждый шаг и отлаживая свою стратегию, ни сколько не сомневаясь в ее оправданности. Россия (да и другие континентальные народы), в свою очередь, на всем протяжении ее истории постоянно мечется от правильного решения к неправильному, действует интуитивно, сумбурно и бессистемно, постоянно попадаясь в ловушки западной (англосаксонской) дипломатии. Как вершина западной стратегической мысли была разработана англосаксонская геополитика. И к ней прислушивались высшие представители политической элиты, сообразуя с геополитическими рекомендациями свои решения. В России голос трезво мыслящих стратегов не достигал ушей ни власти, ни общества, и поэтому ее политический курс – при огромном потенциале великой страны – постоянно и хаотично менялся.

Это заключение Вандама полностью применимо к тому, что произойдет через 4 года после опубликования этого текста – в 1917 году Российская империя рухнет. Но не менее точно эти слова применимы и к следующему катастрофическому эпизоду русской истории – к распаду СССР в 1991 году.

От своих континентальных убеждений Вандам не отказался и в период «гражданской войны». Он оказался редчайшим представителем антибольшевистских сил, которые предпочли быть вместе не с Антантой, но с немцами. В октябре-ноябре 1918 года Вандам выполнял функции командира Отдельного Псковского добровольческого корпуса. В тот период в Пскове печатали особые деньги, которые назывались «вандамками». После поражения Германии в Первой мировой войне Вандам сложил с себя обязанности командира корпуса.

В июне 1919 года он был назначен начальником штаба «белой» Северо-Западной армии. Участвовал в неудачном наступлении на Петроград в октябре 1919 года. 25 ноября 1919 года приказом нового командующего Северо-Западной армией генерала П. В. Глазенапа Вандам был уволен с должности начальника штаба армии. До конца жизни – в 1933 году – Вандам прожил в эмиграции в Эстонии, был членом РОВС.

По одной из непроверенных версий он сотрудничал с советской военной разведкой (чего заведомо нельзя исключить, учитывая германофилию самого Вандама и большевиков).

 

Евразийство: рождение школы

 

Наиболее успешную попытку построения стройной системы геополитических воззрений проделали, находясь в белой эмиграции в Европе, представители группы, вошедшей в историю под названием «евразийцев».

Основателями евразийства были: филолог и лингвист мирового масштаба, основатель (совместно с P.O. Якобсоном) Пражского лингвистического кружка князь Н.С.Трубецкой (1890-1938); географ и экономист П.Н. Савицкий (1895-1965); музыковед, литературный и музыкальный критик П.П. Сувчинский (1892-1985); историк культуры, богослов и патролог, позднее отошедший от евразийства, Г.В. Флоровский (1893-1979); крупнейший русский историк Г. В. Вернадский (1877-1973); правовед, политолог и историк общественной мысли Н.Н. Алексеев (1879-1964); историк культуры, литературовед и богослов В.Н. Ильин (1891-1974). Первоначально к евразийству примыкали также историк культуры, филолог и литературовед П.М. Бицилли (1879-1953), публицист кн. Д.П. Святополк-Мирский (1890-1939), историк Эренжен Хара-Даван (1883-1942), а также многие другие деятели русской эмиграции, которые в тот или иной период находились под влиянием евразийских идей и сотрудничали с евразийским движением. По своим взглядам был близок к евразийству великий князь Владимир Кириллович Романов.

Евразийское движение началось с выпуска книги «Европа и человечество»[113] Николаем Трубецким, на основные тезисы которой откликнулся Петр Савицкий. Из дружбы и сотрудничества двух авторов постепенно сложилось довольно мощное движение в белой иммиграции – на выступлениях евразийцев в европейских столицах собиралось до 5000 человек, преимущественно из числа эмигрантской молодежи. Евразийцы выпустили ряд манифестов, в которых отразили свои взгляды. Первым был манифест «Предчувствия и свершения»[114](1921). В 1926 году был опубликован текст «Евразийство (опыт систематического изложения)»[115], а в 1927 году евразийцы предложили обновленную формулировку своих идей, выпустив брошюру с названием «Евразийство (формулировка 1927 г.)»[116]. Принципы евразийства как мировоззрения изложил в своей программной статье «Мы и другие»[117] Н.С.Трубецкой в 1925 году,  а затем П.Н.Савицкий в статьях «Евразийство»[118] (1925) и «Евразийство как исторический замысел» [119](1933).

Евразийцы опубликовали ряд сборников: «На путях. Утверждение евразийцев» (Берлин, 1922) «Евразийские временники» (Берлин, 1923, 1925; Париж, 1927) и т.д., в которых подробно изложили свои философско-исторические, политические, социально-экономические и религиозно-культурные взгляды.

Евразийство представляет собой направление, которое суммировало и систематизировало в своем мировоззрении основные философские, социологические и исторические взгляды «ранних» и «поздних» славянофилов, а также пошло дальше них в отторжении Запада и утверждении самобытного характера русской цивилизации (в этом они были ближе к Леонтьеву и Данилевскому, нежели к Киреевскому и Хомякову). Евразийцы утверждали, что Россия не является частью европейской культуры, пусть даже самобытной, но представляет собой самостоятельную цивилизацию, «государство-мир». Эту цивилизацию они назвали «евразийской» и, чтобы подчеркнуть эту особенность, ввели термин «Россия-Евразия» как социологическую и геополитическую категорию. Эта цивилизация, согласно евразийцам, состоит из элементов западной и восточной культур, объединенных в единый уникальный синтез, представляющий собой нечто совершенно новое – ни Европу, ни Азию, но и не простую комбинацию того и другого. Россия-Евразия – цивилизация полностью самостоятельная и уникальная, которую надо рассматривать саму по себе – как нечто отличное и от Запада, и от Востока. При этом евразийцы подчеркивали, что Запад агрессивен, а Восток терпелив и созерцателен, поэтому влияние Запада активно искажает самобытную русскую культуру, а влияние Востока осуществляется мягче и деликатнее. Поэтому евразийцы с симпатией относились к Азии и жестко отвергали все типы западничества и идеологические субпродукты западной культуры – либерализм, индивидуализм, расизм, экономизм, материализм, атеизм, техноцентризм и т.п.

При этом евразийцы подчеркивали, что Россия-Евразия не должна пониматься просто как страна. Множество этносов и культур, населяющих ее территорию, образуют сложный узор, каждый элемент которого – славянский, тюркский, кавказский, монгольский, палеоазиатский и т.д. – должен найти достойное место в процессе, который Трубецкой называл «общеевразийским национализмом»[120]. Россия-Евразия есть государство-мир, и она должна строиться по особым выкройкам, не похожим ни на европейские, ни на азиатские образцы.

 

Н.С.Трубецкой: Европа и человечество

 

Евразийское мировоззрение, сформулированное Н.С.Трубецким, является:

·      плюральным (признающим множественность культур);

·      антирасистским и антиколониальным (отвергающим претензии какой-то одной цивилизации на превосходство);

·      антизападным (так как претензии на универсальность на практике в наше время исходят именно от романо-германского мира);

·      консервативным (признающим вечные смыслы, заложенные в глубинах народной культуры, в языке, этносе, традиции и т.д.);

·      имперским (считавшим, что этносы Евразии могут развивать свою идентичность только в составе мощного стратегически интегрированного образования «государства-мира» или « Евразийской Империи»);

·      русофильским (настаивающим на сохранении, укреплении и возрождении самобытности и традиций русского народа);

·      революционным (требующим отказа от предшествующих идеологий, преобладавших в России: как западнических и импортированных – либерализма, социализма, марксизма, так и собственно российских – царизма, реакции, сословной монархии и т.д.).

 

П.Н. Савицкий: континент Евразия

 


Если Н.С.Трубецкой сформулировал основные философские принципы евразийства, опираясь на интуиции структурной лингвистики и филологии, то его единомышленник, сподвижник и друг П.Н.Савицкий был профессиональным географом и рассматривал евразийство, в первую очередь, с точки зрения пространства.

Очень важно подчеркнуть профессиональные интересы двух основателей евразийства. Структурная лингвистика Н.С.Трубецкого строится вокруг идеи неизменности языка как той глубинной инстанции, которая предопределяет смысл высказываний, оставаясь, в целом, не зависящей от этих высказываний, постоянной, «вечной». Структурная лингвистика отрицает исключительность последовательного, синтагматического анализа речи, развернутого во временной или логической последовательности. В сфере структурной лингвистики акцент падает именно на неподвижное и неизменное, что берется как своего рода методологическая антитеза «времени». Логично предположить, что образом антитезы времени является «пространство»: во времени события развертываются последовательно, пространство же одновременно, синхронично во всех его частях. Поэтому парадигма структурной лингвистики тяготеет к пространственному, синхроническому выражению.

Профессиональный географ П.Н.Савицкий имел дело именно с пространством. Но он воспринимал пространство в духе «антропогеографии» и геополитики: пространство, которым он занимался, является качественным, наполненным смыслами. Здесь происходит глубинная смычка филолога с географом. Н.С.Трубецкой, будучи структуралистом, сосредоточен на неизменной парадигме, дающей смысл и тяготеющей к пространственной формализации (как антитезе синтагме и времени); П.Н.Савицкий, будучи географом, ищет в пространстве смыслы. Оба горячие русские патриоты, преданные своему народу, своей стране и своей культуре, но волею судеб, оказавшиеся в эмиграции, вдали от Родины, в обществе и цивилизации, которая была им глубоко чужда и в которой они видели истоки многих бед России.

Именно из подобного личного, научного, политического, идейного и исторического опыта рождается евразийство – уникальная политическая философия, занимающая особое место в истории политических идей русского общества.

 

Россия как «срединная империя»

 

П.Н. Савицкого можно считать первым полноценным русским геополитиком, так как структура его работ и мышления органично соответствует именно геополитическому пониманию мировых процессов. Весьма показательно, что П.Н.Савицкий признал себя именно «евразийцем», то есть осознанно принял геополитическую идентичность «цивилизации Суши», которую Х. Маккиндер противопоставил «цивилизации Моря». Евразийство в своем принципе основано на геополитическом видении мира и в полной мере признает его дуализм. Англосаксонский мир (евразийцы называли его несколько старомодно «романо-германским», вслед за Данилевским) осмыслялся ими как угроза, враг и конкурент, а его претензии на универсальность – как вызов. Русскую же цивилизацию они мыслили не только в рамках российской государственности, но собственно геополитически, как мировое пространство, диктующее на уровне стратегии, культуры, социальности разворачивающиеся в нем исторические события. Евразийство – мировоззрение геополитическое. Более того, любая последовательная геополитическая теория, разработанная в России и от имени России, с признанием геополитической идентичности России, может быть только и исключительно евразийской. Любые попытки предложить для России какую-то другую геополитику, кроме евразийской, рано или поздно провалятся, обнаружат свою несостоятельность. Геополитически Россия есть Евразия, Heartland, Суша и «цивилизация Суши». И против нее выстроена вся структура атлантистской геополитики, геополитики-1. Но именно это и утверждали открыто и обоснованно русские евразийцы, создавшие идейную, теоретическую и научную базу для русской геополитики и геостратегии. И основная роль в этом принадлежала именно Петру Николаевичу Савицкому, отцу-основателю русской геополитики.

 Тексты П.Н.Савицкого, прямо посвященные геополитике, немногочисленны, но достаточны для того, чтобы служить основой для дальнейшего развития этой науки.

Основная идея Савицкого заключается в том, что Россия представляет собой особое цивилизационное образование, определяемое через качество «срединности». Одна из его статей «Географические и геополитические основы евразийства» (1933) начинается такими словами: «Россия имеет гораздо больше оснований, чем Китай, называться «Срединным Государством»[121].

Если «срединность» Германии ограничивается европейским контекстом, а сама Европа есть лишь «западный мыс» Евразии, то Россия занимает центральную позицию в рамках всего континента. «Срединность» России для Савицкого является основой ее исторической идентичности. Она не часть Европы и не продолжение Азии. Она – самобытный мир, самостоятельная и особая духовно-историческая геополитическая реальность, Россия-Евразия.

«Евразия» в таком контексте означает не материк и не континент, но идею, отраженную в русском пространстве и русской культуре, историческую парадигму, особую цивилизацию. С русского полюса П.Н.Савицкий выдвигает концепцию, строго тождественную геополитической картине Х. Маккиндера. При этом абстрактные «разбойники суши» или «центростремительные импульсы, исходящие из географической оси истории», приобретают у него четко выделенный абрис русской культуры, русской истории, русской государственности, русской территории.

Если Х. Маккиндер считает, что из пустынь Heartland'а исходит механический толчок, заставляющий береговые зоны («внутренний полумесяц») творить культуру и историю, то Савицкий утверждает, что Россия-Евразия (= Heartland Маккиндера) и есть синтез мировой культуры и мировой истории, развернутый в пространстве и времени. При этом природа России, ее ландшафт соучаствуют в ее культуре. 

Россию П.Н.Савицкий понимает геополитически, не как национальное государство, но как особый тип цивилизации, сложившейся на основе нескольких составляющих славянской культуры, тюркского кочевничества, православной традиции. Все вместе складывается в некое уникальное «срединное» образование.

Знакомство с системой взглядов Х.Маккиндера Савицкий обнаруживает в статье «Континент-океан»[122] 1921 года, посвященной экономическим аспектам России, в которой он оперирует с понятиями «морской» и «континентальный», применительно к развитию экономики России. В ней он противопоставляет «морскую» и «континентальную» ориентацию, жестко настаивает на том, что «не в обезьяньем копировании «океанической» политики других, во многом к России неприложимой, но в осознании «континентальности» и в приспособлении к ней – экономическое будущее России»[123].

 

Туран как концепт

 

Отвержение западноевропейского полюса, «цивилизации Моря» заставляет евразийцев пересмотреть привычные принципы русской исторической науки XVIII-XIX веков, находившейся под полным влиянием Европы: негативное отношение к Азии, азиатской культуре и в том числе к периоду монгольских завоеваний. Уже Н.С.Трубецкой под псевдонимом «И.Р.» пишет программную работу «Наследие Чингисхана»[124], где переосмысливает роль монголов в русской истории и период существования Руси под властью «Золотой орды».

Эту тему подхватывает П.Н. Савицкий, который утверждает, что благодаря «Золотой орде» Россия обрела геополитическую самостоятельность и сохранила свою духовную независимость от агрессивного романо-германского мира. Так, постепенно евразийцы приходят к реабилитации «Турана» как особого цивилизационного и геополитического концепта.

«Без татарщины не было бы России». Этот тезис из статьи П.Н.Савицкого «Степь и оседлость»[125] стал важным элементом евразийской доктрины. Отсюда прямой переход к чисто геополитическому утверждению: «Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских «землепроходцах», в размахе русских завоеваний и освоений тот же дух, то же ощущение континента».[126]


И далее: «Россия наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиза и Тимура, объединительница Азии. (...) В ней сочетаются одновременно историческая «оседлая» и «степная» стихия»[127]


Фундаментальную двойственность русского ландшафта, ее деление на Лес и Степь заметили еще славянофилы. У П.Н.Савицкого геополитический смысл России-Евразии выступает как синтез этих двух реальностей – европейского Леса и азиатской Степи (подробнее эта тема развита в трудах другого евразийца и геополитика – Г.В.Вернадского). При этом такой синтез не есть простое наложение двух геополитических систем друг на друга, но нечто цельное, оригинальное, обладающее своей собственной мерой, смысловой и ценностной системой. 

«Туран» мыслился как «другое», «враждебное» всей Средиземноморской цивилизации. Греки считали эти территории, Великую Скифию, зоной, населенной варварами и дикарями. Иранцы построили на дуализме «Иран/Туран» модель сакральной географии, где «демонизация» Турана и его населения была важным полюсом[128]. В сакральной географии Библии зона Евразии считается областью правления эсхатологических персонажей «орд Гога и Магога» (Рош, Мешех и Фувал)[129]. Зоны, расположенные к северу от Великой Китайской стены, считались «населенными демонами» и в китайской культуре. Так, взгляд на Туран традиционно из области «береговой зоны» (Rimland) был строго негативным. Евразийцы предлагали пересмотреть это отношение и принять «туранскую» идентичность как вектор геополитической судьбы.

Это точно совпадает с базовой моделью Х. Маккиндера, который считал основой «цивилизации Суши» именно зону кочевых пространств внутри континента как источник основных «сухопутных» энергий.

 

«Месторазвитие»

 

В теории П.Н.Савицкого важнейшую роль играет концепция «месторазвития».

В этом понятии сказывается «органицизм» евразийцев, точно соответствующий немецкой «органицистской» школе и резко контрастирующий с прагматизмом англосаксонских геополитиков. В тексте «Географический обзор России-Евразии» П.Н.Савицкий настаивает: «Социально-политическая среда и ее территория должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт[130]».


Это и есть сущность «месторазвития», в котором объективное и субъективное сливаются в неразрывное единство, в нечто целое. Это концептуальный синтез. В том же тексте Савицкий продолжает: «Необходим синтез. Необходимо умение сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ею территорию»[131].

Это и есть самое точное и глубокое определение «качественного пространства», где предметы объективного мира неразрывно объединяются с культурными смыслами, составляя некое единое целое. Отталкиваясь от концепта «месторазвития», можно двигаться как в сторону семантики, философии, лингвистики (язык, парадигма), культурологии, социологии и политологии, так и в сторону физической географии, климатологии, изучения ландшафта. А. Геттнер в своих «хорологических» исследованиях[132] нащупывал именно это направление, которое со всей силой и ясностью дало о себе знать у П.Н. Савицкого в его евразийских работах.

«Месторазвитие» – фундаментальная евразийская идея, не получившая, к сожалению, должного осмысления. Она представляет собой важнейший эвристический инструмент для разрешения ряда философских проблем – отношения субъекта к объекту, пространства ко времени, культуры к природе. Основная философская топика западноевропейской культуры устроена таким образом, что всегда постулирует крайние параметры – «это» и «другое», «человек» и «мир», «Бог» и «творение», «внутреннее» и «внешнее» и т.д., то есть начинает с выявления и конституирования крайностей. При таком подходе человек (как субъект) всегда оказывается противостоящим среде (как объекту); время течет отдельно и независимо от пространства и т.д. В концепте «месторазвития» Савицкий нащупал уникальный философский путь обойти эту неснимаемую двойственность и поставить акцент на промежуточной инстанции – на том, что находится между. Между культурой и природой, человеком и окружающей средой, пространством и временем и не как продукт комбинации элементов того и другого, но как нечто первичное, самостоятельное и автономное. «Географический индивидуум» Савицкого – это ландшафт, выражающий себя через личность, пространство, несущее в себе события (то есть историю, время), природа, проявляющая себя через культуру. Поиском этой промежуточной инстанции занимались величайшие умы ХХ века, осознавшие тупик западноевропейской дуалистической рациональности – М.Хайдеггер[133] («Dasein»), К.Г.Юнг[134] («коллективное бессознательное»), Ж.Дюран[135] («имажинэр»), К.Леви-Стросс[136] («структура») и т.д.

«Месторазвитие» следует поместить в разряд именно таких революционных понятий, как Dasein, «коллективное бессознательное», «структура», «имажинэр» и т.п., заставляющих радикально иначе взглянуть на мир, человека, природу, личность, пространство и время. Тогда весь заложенный в нем смысловой потенциал – экзистенциальный, психологический, культурологический – развернется с полной силой. Увы, такой работы никем не проделано, и чрезвычайно плодотворная идея Савицкого осталась на уровне интуиции, зафиксированной в самом общем приближении.

Тем не менее, на принципе «месторазвития» П.Н.Савицкий строит евразийскую теорию, которая фундаментализирует идею Н.С.Трубецкого о множественности культур и цивилизаций. Каждая культура есть продукт особого «месторазвития», и поэтому ее надо интерпретировать, отталкиваясь от ее собственной структуры, от общего постижения «географического индивидуума», без чего мы упустим в ней главное. «Месторазвитие», таким образом, выступает как семантическая матрица, как парадигма, как географически понятый и пространственно и исторически локализованный язык.

На основании этой концепции П.Н.Савицкий утверждает, что «Россия-Евразия есть «месторазвитие», «единое целое», «географический индивидуум», одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т.п. «ландшафт»[137]. При этом Россия-Евразия является интегрирующей  формой существования для многих других, более локальных, «месторазвитий».

Через понятие «месторазвитие» евразийцы уходили от позитивистской необходимости аналитически расщеплять исторические феномены, раскладывая их на механические системы применительно не только к природным, но и к культурным явлениям. Апелляция к «месторазвитию», к «географическому индивидууму» позволяла избежать слишком конкретных рецептов относительно национальных, расовых, религиозных, культурных, языковых, идеологических проблем. Интуитивно ощущаемое всеми жителями «географической оси истории» геополитическое единство обретало тем самым новый синтетический язык, не сводимый к неадекватным, фрагментарным, аналитическим концепциям западного рационализма. 

В этом также проявилась преемственность П.Н.Савицкого славянофильской интеллектуальной традиции холизма, всегда тяготевшей к осмыслению «цельности», «всего» (А.С. Хомяков), «соборности» (И.В.Кириевский), «всеединства» (В. Соловьев)[138] и т.д.  
 

 

К.А.Чхеидзе: центр-периферия

 

Параллельно П.Н.Савицкому о геополитике и ее методах заговорил другой активный участник евразийского движения, офицер Дикой дивизии Константин Александрович Чхеидзе (1897-1974). К.А.Чхеидзе пишет отдельный программный текст, посвященный геополитике: «Из области русской геополитики»[139], где пытается сформулировать основные принципы этой дисциплины, применительно к историческим условиям России. К.А.Чхеидзе дает определение геополитике как дисциплине, которая имеет дело с исключительно конкретным материалом и занимается вопросами развития  государственных образований в связи с естественными, природными условиями их местонахождения. Согласно К.А.Чхеидзе, геополитика есть учение о жизни государственных образований в связи с их месторазвитием. Здесь мы видим стремление сочетать идеи Ф.Ратцеля, Р.Челлена и К. Хаусхофера с интуициями П.Н.Савицкого.

Как все классические геополитики, К.А.Чхеидзе пытается осмыслить связь истории с территорией, времени с пространством и приоритет отдает пространству и территории, которые несут в самих себе «события» как свое внутреннее содержание, открывающееся только в определенный момент истории.

В этой же работе К.А.Чхеидзе говорит о преобладании в геополитике России двух тенденций по одной и той же оси – «центр»-«периферия». В одну сторону идет центростремительная тенденция (русификация), в другую сторону то, что он называет «окраинизацией», то есть ослаблением централистского начала регионализмом вплоть до сецессии, автономизации и сепаратизма. Задача евразийской власти, по Чхеидзе, уравновесить эти тенденции, найти пропорцию, при которой стратегическое единство не будет конфликтовать концептуально со стремлением к утверждению окраинных идентичностей. Надо заметить, что геополитическая проблема, поставленная Чхеидзе, до сих пор остается наиболее актуальной, применительно к внутренней геополитике современной России: это поиск формулы, гармонично сочетающей русификацию и окраинизацию, то есть централизм и евразийское разнообразие этнических идентичностей. Показательно, что сам Чхеидзе, будучи этническим грузином и сторонником русской Империи, в своей личности воплощает оба начала, верность геополитическому единству и этническое своеобразие. Все это делает его политическое и интеллектуальное наследие тем более актуальным именно сегодня.

В тексте «Лига Наций и государства-материки»[140] К.А.Чхеидзе рассматривает другую фундаментальную проблему геополитики, которую он формулирует как «государство-материк». Государство-материк рождается, по Чхеидзе, через сложный цивилизационный процесс, в котором складывается духовное и материальное единство, которое он определяет как «общность судьбы». Об общности судьбы славянских и тюркских народов в свое время, задолго до появления евразийства, говорил видный деятель татарского просвещения Исмаил Гаспринский[141](1851-1914).

«Государство-материк» есть цивилизация, осознанная не только культурно, но и политически, социально, стратегически. Чхеидзе, в духе Хаусхофера, выделяет пять формирующихся на наших глазах государств-материков, соответствующих пан-проектам:

пан-европейский,

пан-американский,

пан-азиатский,

пан-исламистский,

пан-евразийский миры.

Геополитические идеи К.А.Чхеидзе полностью гармонируют с евразийским и континенталистским геополитическим подходом и в этом смысле актуальны вплоть до сегодняшнего дня, занимая важное место в неоевразийском синтезе.

 

Г.В.Вернадский: евразийская парадигма русской истории

 

Среди участников евразийского движения особо выделяется крупнейший русский историк ХХ века, сын академика В.И. Вернадского (1863-1945) Г.В.Вернадский. Он эмигрировал из России в 1920 году. Оказался в Праге, потом в США. Стал профессором Йельского университета, читал курсы лекций в Гарвардском, Колумбийском, Чикагском университетах.

Г.В. Вернадский полностью принял евразийское мировоззрение и посвятил жизнь переосмыслению русской истории в евразийском ключе, результатом чего стал монументальный труд «История России» в 5-ти томах[142]. История России анализируется Вернадским через представление о России как о самостоятельной евразийской цивилизации, как о «цивилизации Суши», движущейся к своему пространственному и историческому апофеозу, состоящему в интеграции территорий Heartland'а. В своих работах Г.В. Вернадский основывается на геополитике и антропогеографии, но уже переосмысленных в сугубо русском, евразийском духе, что делает его труды уникальными.

Основные идеи своего туда Г.Вернадский высказал в ранней работе, которая может считаться кратким курсом всех его исторических представлений. Она носит название «Начертание русской истории»[143] и является обобщенной схемой геополитической интерпретации русской истории.

Книга начинается с вполне евразийского определения России-Евразии. «Под названием Евразии здесь имеется в виду не совокупность Европы и Азии, а именно Срединный Материк как особый географический и исторический мир. Этот мир должен быть отделяем как от Европы, так и от Азии. Географически этот мир может быть определен как система великих низменностей-равнин (беломорско-кавказской, западносибирской и туркестанской)[144]».

«Срединный Материк» – это месторазвитие, особый концепт, с которым оперирует евразийская мысль. Он и является субъектом истории, действуя через культуру (народ, государство, общество) и через природу (географический ландшафт, климат, почвы) в уникальном и неразрывном единстве.

Русскую историю Г.В. Вернадский видит как сложный диалектический диалог двух частей «Срединного Материка» – Леса и Степи. В древности восточные славяне, селившиеся вдоль рек северной Лесной зоны Среднерусской возвышенности, были периферией кочевых империй Степи. Можно сказать, что тогда преобладала Степь.

Создание Киевской государственности означало обретение Лесом самостоятельности и политическую организацию пространства Леса в автономную систему. При этом некоторые эпизоды древней истории Руси показывают, что и первые князья, объединив Лес, стали предпринимать походы на Степь с целью распространения на нее своего влияния. Таковы походы князя Олега Киевского и особенно Святослава, разгромившего Хазарский каганат и установившего власть над обширными прикаспийскими территориями и частью Северного Кавказа. Новые волны степных кочевников (половцев) отбросили русских назад в зоны Леса.

Монгольские завоевания означали триумф Степи, которая интегрировала в себя Лес. В улусе Джучиевом («Золотой орде») постепенно наметился синтез между Степью (монголы, тюрки) и Лесом (славяне, финно-угры).

В Московском царстве в XV веке Лес снова освобождается, интегрируется и постепенно начинает устанавливать свой контроль над Степью в пространстве бывшей «Золотой орды». С этого периода происходит синтез Леса и Степи, и Московское Царство, а позже Российская Империя наследуют и укрепляют синтез Леса и Степи, основывая особую цивилизацию, завершая то, что было предначертано в самой географии Евразии – ее континентальный масштаб «от моря до моря» (В.П.Семенов-Тян-Шанский).

Согласно Вернадскому, СССР с геополитической точки зрения является прямым наследником Российской Империи и очередной ступенью евразийской цивилизации (месторазвития) или «цивилизации Суши» к исполнению континентальной миссии.

Так между всеми этапами русской истории устанавливается смысловая и геополитическая преемственность, являющаяся выражением пространственной миссии той инстанции, которую П.Н. Савицкий назвал «географическим индивидуумом». Все поколения русских людей и других народов, входящих в обширную зону евразийской цивилизации, оказываются носителями «общей судьбы», состоящей в интеграции России-Евразии как государства-мира.

 

Лев Гумилев: этногенез и ландшафт

 

В полном согласии с евразийством были выстроены теории выдающегося русского историка Льва Гумилева (1912-1992), жившего в СССР в очень сложных условиях: он неоднократно подвергался репрессиям, а его самобытные евразийские идеи, слабо соответствовавшие официальной советской идеологии, был вынужден развивать и распространять почти «подпольно».

На Л. Гумилева евразийство оказало решающее мировоззренческие воздействие, и в течение всей жизни он сохранял ему верность: в своих последних интервью и текстах он открыто называл себя «последним евразийцем»[145].

Идеи Л.Н.Гумилева чрезвычайно разнообразны и широко известны, поэтому подробно останавливаться на них мы не будем. Важно лишь отметить, что в основе его представлений об «этногенезе» лежит сугубо евразийская концепция «месторазвития», предполагающая существование «географической личности» (П.Н.Савицкий). Сам Гумилев этот термин не использовал, но говорил о «вмещающем ландшафте», о неразрывном единстве человеческого общества (этноса) и пространства, в котором оно пребывает. Представление о живом и качественном пространстве предопределяет всю структуру работ Гумилева. Наиболее подробно совокупность его воззрений представлена в книге «Этногенез и биосфера Земли»[146]. В ней Гумилев описывает исторические циклы появления, расцвета и исчезновения различных этносов и связывает этапы этих циклов с окружающей средой – климатом, изменениями в орошении, качестве почв и даже с фазами солнечной активности. Для Гумилева важно показать, что человек не является отстраненным субъектом, существующим по своей, независимой от природы, программе. Человек и общество суть части единого процесса жизни, где все строго взаимосвязано – культурное и природное, социальное и биологическое, интеллектуальное и телесное. Здесь Л. Гумилев строго следует за евразийским представлением о «парадигмальном пространстве», являющемся матрицей смыслов.

От евразийцев Л. Гумилев заимствует и глубокую симпатию к Турану и кочевым культурам Евразии, предопределяющую его «тюркофилию». Л.Гумилев посвятил истории кочевых и, в частности, тюркских этносов несколько объемных трудов, сделав открытыми и привлекательными такие страницы истории, о которых конвенциональная историография, пристально сконцентрированная на событиях европейских народов, и не подозревала. Именно с этим связано и переосмысление Л.Гумилевым эпохи «монгольских завоеваний», которые он отказывался называть «игом», полагая, что благодаря «Золотой орде» и социальным принципам «Ясы» Чингисхана великороссы усвоили традиции имперостроительства, сохранили православную идентичность и впоследствии построили мировую империю. Так же, как и первые евразийцы, Л. Гумилев жестко критиковал санкт-петербургский период русской истории, считая, что с этого момента русское общество раскололось на две составляющие – прозападную элиту и замкнувшиеся сами на себя массы – каждая из которых постепенно выработала автономную культуру, диссонирующую друг с другом. Образованное сословие русского дворянства смотрело на Россию европейскими глазами и из-за этого не смогло понять логики собственной истории. Только отойдя на определенную дистанцию от Запада и глубже исследовав восточные влияния в русской истории, можно понять ее самобытную логику.

Л.Гумилев исходил из аксиомы ценности и величия самобытной русской культуры, был горячим русским патриотом и сторонником укрепления российской державы. При этом, как и евразийцы, он стоял по ту сторону «белых» и «красных», полагая, что рано или поздно любая власть осознает «пространственную судьбу» России и будет вынуждена укреплять континентальную евразийскую державу, какой бы идеологией она ни прикрывалась.

Так же, как и евразийцы, Гумилев придерживался циклического видения истории и отвергал идеи однонаправленного прогресса, считая, что все общества развиваются по-разному и находятся в разных моментах своего становления. Западную Европу Гумилев видел как заканчивающую свой цикл и клонящуюся к неумолимому закату, а России предрекал «золотую осень» эпохи расцвета культуры и искусств.

Л.Гумилев никогда напрямую не упоминал о «геополитике», и это неудивительно, так как он прожил всю жизнь в СССР, где сам этот термин рассматривался как «крамола». Поэтому в его работах прямых ссылок на геополитику и геостратегию нет. В то же время, будучи прекрасным знатоком евразийства, он внимательно изучал  «политическую географию» и «антропогеографию» Ф. Ратцеля  и «хорологию» А.Геттнера, влияние которых на его собственные теории бесспорно. Корректное и осторожное соотнесение идей и воззрений Л. Гумилева с областью геополитики, возможно, помогло бы понять часть его мировоззрения, которая в силу исторических условий осталась за кадром и не была внятно артикулирована им самим. Однако здесь надо поступать очень деликатно и не приписывать Гумилеву того, что он не думал, не писал и не говорил. Полезнее взвешенно соотнести его идеи с тем, что нам известно о евразийстве и  геополитике, и это, безусловно, обогатит наше представление и об идеях самого Гумилева, и о евразийстве и его внутренней логике, и о структуре геополитической науки и методологии.


Библиография

 

 

Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М.: Аграф, 1998.

Бромберг Я. А. Евреи и Евразия. М.:Аграф, 2002.

В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией, М., 2001.

Вандам Е. А. Геополитика и геостратегия. М.: Кучково поле, 2002 г.

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб.: Издательство ""Лань"", 2000.

Вернадский Г.В. Русская история. М., 1997.

Гаспринский И. Русско-восточное соглашение. Мысли, заметки и пожелания. Бахчисарай, 1896.

Гумилев Л.Н. Заметки последнего евразийца//Наше наследие. 1991. № 3

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

120.

Дусинский И. И. Геополитика России. М.: 2003 .

Дугин А .Г. Евразийская миссия Нурсултана Назарбаева. М.: РОФ «Евразия», 2004.

Дугин А. Г. Проект «Евразия». М.:Яуза/Эксмо, 2004.

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А. Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Дугин А. Г. Философия войны. М., 2005.   

Дэн В.Э. Курс экономической географии, Л. 1928.

Евразийская миссия. Манифест Международного «Евразийского Движения». М.: Международное Евразийское Движение, 2005.

Ламанский В.И. Геополитика панславизма. М.: Институт Русской Цивилизации, 2010.

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство. М., 1876.

Милютин Д.А. Критическое исследование значения военной географии и военной статистики. СПб.: Военная типография, 1846.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Панарин С.А. Евразия. Люди и мифы. М.: Наталис, 2003.

Парвулеско Ж. Путин и Евразийская империя, СПб.: Амфора, 2006.

Савицкий П.Н. Континент Евразия. М: Аграф, 1997

Семенов-Тян-Шанский В. П. О могущественном территориальном владении применительно к России. Очерк политической географии. Петроград, 1915.

Снесарев А. Е. Афганистан. М.:Госиздат, 1921.

Снесарев А. Е. Англо-русское соглашение 1907 г. СПб., 1908.

Снесарев А.Е. Военная география России. СПБ, 1910.

Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана, М.: Аграф, 1999.

Устрялов Н.В. Национал-большевизм. М., 2004.

Чхеидзе К.А. Из области русской геополитики // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Книга VII, Издание евразийцев, 1931.

Чхеидзе К.А. Лига Наций и государства-материки //Евразийская хроника. 1927. Выпуск VIII. Париж.


Глава 5. Русская история, ее парадигмы и периоды

 

Эпохи как высказывания

 

По аналогии с лингвистикой в социологии мы выделяем два уровня: парадигмальный и синтагматический. Можно сказать и иначе: языковый и дискурсивный.

Вся история России, история русского общества может быть представлена как язык и как парадигма[147]. Причем важно: это один и тот же язык, одна и та же парадигма на протяжении всех периодов. Это постоянная часть, которая формирует идентичность общества и позволяет нам считать, что мы имеем дело с одной и той же историей, с одним и тем же обществом, хотя изменения как раз и составляют основное содержание исторических событий. Но смысл изменений, а это и есть история (время, наполненное смысловыми событиями), обнаруживается только тогда, когда мы соотносим их с неизменным основанием[148].

Парадигма русской истории состоит в преемственности и сохранении идентичности. Она никогда не выступает на поверхность как таковая, не проговаривается напрямую. Но все исторические эпохи складываются по законам этого глубинного языка, дающего русскому обществу его лексику, морфологию, синтаксис, пунктуацию и, самое главное, поле смыслов.

 

Периоды русской истории

 

Вот конкретные периоды русской истории: Киевская Русь, удельная Русь, Русь под монголами, Московская Русь, Литовская Русь, Петровская Россия, Санкт-Петербургская Империя XIX века, Советский Союз, Российская Федерация –это речи, тексты, цепочки высказываний, отличающиеся друг от друга и выстроенные в ряд по модели последовательной и однозначной синтагмы. Каждое высказывание несет в себе строго одно послание, за которым следует другое, затем третье и т.д. В какой-то момент текст завершается, наступает «перевод строки», период или конец главы. И начинается новая эпоха, развертывается новая цепочка высказываний. Все эти высказывания строятся по законам одного и того же языка (общества-парадигмы), который их упорядочивает и делает осмысленными. Но у разных высказываний разный смысл. Все «тексты» (социологические дискурсы) читаются по-русски, но могут означать самые разнообразные вещи.

На одном и том же языке, на языке русской истории, русского общества можно услышать переливающиеся палитры тонов: из русского молчания рождаются разные речи, возгласы, крики, всхлипы, жалобы, угрозы и благословения. Каждая из этих речей определяет конкретный исторический, социальный период.

Смысл каждого конкретного общества – Киевской Руси или, например, удельной Руси, Петровской России, Советского Союза или РФ – различен, но выражен на одном и том же языке с соблюдением одних и тех же правил.

Основные циклы охватывают, как правило, приблизительно два столетия. Это полноценная синтагма, имеющая довольно ясно определяемые границы. Но внутри нее можно выделить и более мелкие эпохи, где изменения происходят в более узких пределах конкретной идеологии, политического режима, династии и т.д.

Московское царство принципиально повествует об одном и том же: об идее богоизбранности русских и об идее «Москвы Третьего Рима». Но это общее высказывание выражается по-одному в эпоху Ивана III и Василия III, по-другому при Грозном, где достигает апогея, почти теряется в Смутное время при Годунове, Шуйском, Лжедмитриях и польской оккупации, но снова возрождается при первых Романовых (хотя и в новом виде), пока, наконец, не рушится окончательно в эпоху раскола, уступая место Петровским реформам, которые составляют принципиально другое высказывание. Оно, в свою очередь, имеет различные социологические подтипы.

Можно также выделить отдельные периоды перехода (транзитивные состояния) и случайные интерполяции (вставки), несколько выпадающие из логики развертывания крупного исторического дискурса.

 

Невысказанное послание русской истории: «русское молчание»

 

Чем же обеспечивается глобальная динамика всех процессов российского общества? Тем, что в российском обществе всегда существует невысказанное. В обществе-языке всегда находятся новые «фразы», которые еще никто никогда не проговаривал. По сравнению с дискурсом язык бесконечен.

В нашей истории были отдельные периоды, когда мы на поверхностном уровне отвлекались от своей собственной судьбы и проживали чью-то чужую. Эти моменты, при всей их разрушительности и социологической анормальности, рано или поздно заканчивались, и общество возвращалось к своей глубинной парадигме.

Самое сложное в социологии – нащупать социологическую парадигму данного общества в целом, корректно описать общество как непроявленный язык, как структуру, как парадигму[149], еще не заполненную ничем. Мы знаем, где подлежащее, где сказуемое, где определение. Но каково конкретное подлежащее, каково сказуемое, каково определение – мы пока не знаем. Вначале, когда мы имеем дело с молчанием, можно воспользоваться любым подлежащим. Но к определенному подлежащему подойдет уже не любое сказуемое.

Пока мы в парадигме, мы полностью свободны, у нас еще нет ни подлежащего, ни сказуемого, ни определения. Иначе говоря, мы имеем дело с обществом в его парадигмальной модели, в его корнях. И, тем не менее, уже здесь присутствуют ограничивающие различения.

Одним из таких парадигмальных различий является, в частности, то, что речь здесь идет именно о русском, а не каком-то ином[150], обществе. Если сравнить «русское молчание» (русский социум в его структурной парадигмальной основе) с другими такими же «молчаниями» (парадигмами): с европейским, американским, африканским, эскимосским или китайским, мы увидим как то нечто, которое соответствует всем им одновременно, так и то особенное нечто, которое составляет специфику каждого отдельного общества[151].

Всегда есть что-то, что по-русски можно высказать, а на другом языке принципиально нельзя. И наоборот. Иначе говоря, на этом уровне мы имеем дело с «молчанием» по отношению к высказываниям, проистекающим из этого конкретного молчания. Но по отношению к другому «молчанию» мы имеем дело, если угодно, с «молчаливым высказыванием».

Уровень непроявленного парадигмального общества очень важен для нас, потому что разные культуры, разные общества в их фундаментальных парадигмальных аспектах основаны на совершенно разных законах  и в формулировке тех или иных высказываний оперируют с совершенно разными семантическими полями. Да, мы можем увидеть параллели, но всякий, кто хотя бы немного знает иностранный язык, представляет себе, насколько сложно точно перевести самое простое слово. Вот почему в любом словаре, особенно часто это касается глаголов действия, почти под каждым словом предлагается множество, подчас до ста, значений, вплоть до, казалось бы, взаимоисключающих. Чем полнее словарь, тем больше вариантов он предлагает для перевода на другой язык простейшего слова. Стало быть, аналогии между обществами есть, но эти аналогии всегда очень приблизительные.

 

Сходство и различие эпох и событий

 

Для того чтобы понять, как этот лингвистический принцип проецируется на социологию и социологически понятую историю, можно, например, сравнить эпохи монгольских (Евразия, XIII век) и арабских завоеваний (VII-VIII века). Похожи ли они? В чем-то похожи, в чем-то нет. А похожи ли они на походы Аттилы на Запад (V век)? А на походы Александра Македонского (IV век до Р.Х.)? В чем-то похожи,  в чем-то нет. Любое имперское завоевание похоже на любое другое. Но в чем-то совершенно не похоже.

Социолог, историк и геополитик обязаны не просто привести наборы сходных черт и различий в каждом конкретном случае, от них требуется вписать эти процессы в ту или иную контекстуальную парадигму, которая обнаружит смысл этих процессов в той социологической, культурной, цивилизационной, экономической, стратегической, политической, этносоциологической и религиозной среде, где они развертывались[152]. Иными словами, необходимо установить исторический, социологический и геополитический смысл каждого из этих высказываний. Только в этом случае мы можем сказать, что увидели настоящее сходство и настоящее различие, а не видимости. Все перечисленные империи создавались молниеносно и включали в себя множество государств, этносов и культур, причем, подчас высоко развитых и геополитически могущественных. Это – общее. Но если мы вынесем за скобки религиозный фактор в арабских завоеваниях, монгольско-евразийское мессианство Чингисхана; культурную программу «цивилизаторской функции» Александра Великого; конкретные политические расчеты Аттилы и связь его этноса с «вмещающим ландшафтом», то мы упустим главное во всех этих имперостроительских инициативах. С другой стороны, сходные идеологические, религиозные, культурные и политические мотивации в других случаях давали совершенно различный эффект: либо локальный, либо вообще виртуальный. Поэтому учет геополитического масштаба реализации «великих проектов» привносит некий новый дополнительный смысл в сам проект (хотя нельзя упрощенно сводить все к формуле: «удалось/не удалось» и делать критерий успешности осуществленных замыслов мерой состоятельности идеи – такой вульгарный прагматический редукционизм не имеет никакого отношения к социологии, истории или геополитике). Чтобы сравнивать между собой различные сходные по форме и по результатам явления, необходимо предварительно выявлять ту социологическую (а в нашем случае еще и геополитическую) парадигму, которая сделала их возможным в качестве высказывания.

 

Россия и проблема исторического смысла

 

В истории русского общества следует быть очень внимательным к тем феноменам, которые могут казаться идентичными  феноменам, известным в европейских или азиатских обществах. Да, у русских была и есть государственность; русские вели войны; русские расширяли свою территорию; русские сменяли несколько религий и политических идеологий; русские разработали или адаптировали к своим условиям правовые нормы и кодексы; русские развили свою культуру. Но эта государственность, эти войны, эти религии, эти политические системы и идеологии, эти правовые нормы, эта культура имеют смысл только в рамках русской парадигмы. Сравнение их напрямую с формально сходными явлениями в других парадигмах (например, в западноевропейской, исламской или китайской) будет заведомо некорректным, так как за кадром останется самое главное – русский смысл этих явлений.

Имея дело с разными обществами в их парадигмальной основе, мы имеем дело с разными смысловыми полями. Конечно, практика сопоставлений и сравнений, практика социологического «перевода» чрезвычайно полезна, но прежде чем к ней приступать, надо как следует выучить свой собственный язык, освоить его правила, отрефлектировать его синтаксис, морфологию, проследить историю его становления, его этимологию и т.д. Если кто-то плохо знает два языка, то перевод с одного на другой будет корявым и бессмысленным. Для начала надо выучить хотя бы какой-то один – не только для того, чтобы уметь изъясняться или пользоваться в практической сфере (это не так сложно), но чтобы понимать, как он устроен, рефлектировать его правила и закономерности. Каждый член общества владеет языком этого общества и проходит различные стадии социализации, но социолог подобен лингвисту, который не просто говорит на языке, но изучает язык, осмысляет язык, проникает в его структуру, выявляет его смыслы. Так, социолог должен не просто разбираться в обществе как его член, но достигать основ этого общества, знать, как оно устроено. Если же социолог постиг одно общество, ему гораздо проще будет постичь и другое. Но «проще» не значит совсем без усилий. Если он просто спроецирует то, что ему известно об одном обществе на уровне парадигм на другое общество, то провалит все дело и не получит никаких достоверных результатов. Чтобы сравнивать, надо дать себе труд изучить и другое общество таким, как оно есть, а не таким, каким оно видится со стороны.

В этом состоит главная трудность для исследования социологии русского общества. В качестве основного социологического арсенала средств мы, как правило, автоматически берем наработки западной социологии (а также геополитики, политологии, психологии, философии и т.д.), которая достигла блистательных результатов в изучении своего общества, но которая столкнулась с серьезными проблемами тогда, когда принялась изучать общества незападные. Это ярче всего сформулировал основатель структурной антропологии Клод Леви-Стросс[153], когда он, посвятив много десятилетий исследованию архаических обществ (американских индейцев) и стараясь как можно глубже вжиться в их культуру по ту сторону европоцентричных предрассудков, в конце концов, пессимистически заметил, что, вероятно, все попытки проникнуть в логику мифа архаических племен оказались тщетными, так как даже в качестве образца мифа, сказки, легенды и чудесных историй он бессознательно руководствовался культурным наследием Античной Европы[154]. Другими словами, западная социология, антропология и ее методы имеют определенные ограничения: к незападным обществам они подходят лишь частично или не подходят вообще.

Русское общество является евразийским, то есть частично европейским, а частично неевропейским, и в целом представляет собой уникальное самобытное явление. Поэтому применять к нему методики западной социологии надо чрезвычайно осторожно и деликатно. Главное внимание надо сосредоточить на выявлении самой социологической парадигмы (на «русском молчании») как матрице русских смыслов. Только при таком подходе отдельные этапы русской истории, ее социологические дискурсы-эпохи приобретут смысл, и лишь затем их можно будет сравнивать с исторической логикой западных обществ и обществ Востока (при соответствующем достоверном и полноценном знании этих обществ, их парадигм – как других, по сравнению с русским обществом и его парадигмой)[155].

Несколько забегая вперед, можно сказать, что парадигма русского отношения к пространству и, конкретно, к русскому пространству, заведомо представляет себе пространство как большое пространство. Впоследствии, когда мы будем более детально рассматривать русскую историю и историю русского общества, мы увидим, что представление о том, что Русь является большой, великой, лежит в основе всех социальных процессов, которые предопределяют основное содержание нашего общества и в геополитическом, и в социологическом измерениях[156].

Именно на уровне парадигм русского общества, а не на уровне лишь какого-то конкретного общества – будь то Киевская Русь, Московское царство, Санкт-Петербургская Россия, Советский Союз или Российская Федерация – глубже, в самом непроявленном, ничего не говорящем, «полусонном» уровне нашего социального бытия, которое, тем не менее, полностью предопределяет нас как русских людей, констатирует нас своим молчанием, существует глубинное соотношение между структурой общества и пониманием пространства (русского пространства) как «большого пространства», как «пространства великого». Мы живем на этой земле, в данных границах не случайно. Эти границы населены и обживаются нами тоже не случайно. Между ними и нами существует прямая социологическая, культурная, генетическая, каузальная, концептуальная, морфологическая связь.

 

 Синтагматический анализ русского общества

 

Если взять современное общество и общество Киевской Руси, то всё будет различаться: названия, грамматика, культура, процессы, идеология, костюм, статусы. Нам покажется, что это вообще совершенно разные общества. Но это не так. Однако для того, чтобы понять, в чем они близки, а в чем различны, надо сравнить их не напрямую между собой, а найти им место в общей структуре парадигмального русского социума, корректно расположить их в этой структуре.

Если первый, парадигмальный уровень социологического анализа русского общества рассматривает это общество как совокупность всех возможностей социального развития и социальной динамики, то каждый момент, этап или фаза, которые нам известны благодаря истории, представляет собой общество в его конкретном выражении. Это второй уровень анализа общества, который можно назвать синтагматическим.

Каждая отдельная эпоха русской истории есть послание. Эти послания могут быть написаны в разных жанрах, иметь различную композицию, различную архитектуру. Драматические моменты могут быть перемешаны с трагическими или комическими. Более того, разные уровни текста могут диссонировать между собой – на одном уровне будет развертываться канцелярский дискурс постановлений, на другом экономическая документация и хозяйственные расчеты, на третьем – религиозные и богословские построения, на четвертом – бытовые зарисовки и миниатюры, на пятом – народная культура, на шестом – героический эпос и т.д. Поэтому можно рассмотреть это послание как гипертекстовое, наполненное перекрестными ссылками на разные уровни, а также на разные текстовые топосы иных социальных текстов – причем не только прошлых или сосуществующих в ином (контемпоральном) обществе, но и будущих, и воображаемых. Одни эпохи готовят другие, которые начинаются задолго до того, как смена синтагм становится очевидной всем. На каком-то этапе новое зреет внутри старого и, соответственно, вплетается в этот контекст одной стороной, другой стороной примыкая к тому периоду, которому только еще суждено состояться.

Корректное вычленение этих исторических синтагм, их интерпретация, их упорядоченное расположение является основной задачей социологии русского общества в исторической перспективе, следующей за выявлением неизменной и постоянной парадигмы[157]. Без этого мы не можем корректно разбирать геополитику русской истории.

Этот синтагматический подход может быть масштабирован по-разному.

 

Большие циклы России

 

Конечно, важно выделить большие циклы – то, что Ф.Бродель называл периодами «большой длительности» (la longue durée)[158]. В русской истории они очевидны, и на них будет строиться основное изложение геополитической истории России. Это уже упоминавшиеся периоды (синтагмы) можно изобразить на схеме 2.


 

Текстовое поле: Парадигма русского общества.            Русское молчание?

догосударственный период древних восточных славян (?- IX век)

 

Киевская Русь (IX-XII века)



Удельная Русь, раздробленность (XI-XIII века)



Золотая Орда (монголосфера)

 

       
   

 

 



Московская Русь (XV-XVII века)           Литовская Русь (XV-XVI века)



Текстовое поле: Российская<br />
Империя<br />

      XVIII век

XIX век - начало XX века

 

Советская Россия (1917-1991)

 

Российская Федерация (1991-?)



?

 

Схема 2. Синтагмы (большие периоды) русской истории.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



Каждый из этих «больших периодов» от Кивеской Руси до сегодняшнего времени длится приблизительно двести лет, два века: Киевская Русь (IX-XI), Удельная Русь (XI-XIII), Русь в составе Орды (XIII-XV), Московская Русь (XV-XVII), Санкт-Петербургская Россия (XVIII-XX), СССР и современная Россия (XX – XXI?).

В отношении «больших периодов» едва ли кто станет спорить, это общее место. Но вот выделение подциклов внутри больших эпох можно проводить по-разному – в зависимости от конкретных задач и предметной специфики исследования. Чем ближе к настоящему времени, тем более нюансированной представляется нам логика истории. Но это в значительной степени результат оптической иллюзии, который подталкивает нас к неверному и упрощенному заключению: события, близкие к нам по времени, кажутся более насыщенными и разнообразными, нежели содержание периодов прошлого. Поэтому мы тщательно различаем близкие к нам эпохи и склонны обобщать то, что относится к далекому прошлому. Для социолога и историка это недопустимый предрассудок. Чтобы корректно понять общество, необходимо сбалансировать наше отношение к разным его периодам.

Во-первых, надо признать, что и в далеком прошлом время было насыщено событиями, переменами, трансформациями, отражающими не менее интенсивные процессы, чем те, которые протекают в наше время. Если мы о них не знаем, а чаще всего мы ими просто не интересуемся, это не значит, что их не было. Даже разрозненные фрагменты, дошедшие к нам из прошлого, свидетельствуют о гигантской насыщенности жизни общества смыслами, событиями, движениями на всех его исторических циклах. Эта насыщенность была разной и проявлялась по-разному, но она была всегда. Поэтому к древнему и просто старому нельзя относиться как к заведомо понятному, простому, снятому и прозрачному. В древнем есть множество тайн, закоулков, подземных ходов, смысловых содержательных сокровищниц, и многое из этого продолжает действовать, влияя на наше бессознательное, формируя нашу культурную, психологическую и социальную идентичность.

Во-вторых, не стоит переоценивать настоящее и прилегающие к нему временные отрезки. То, что нам кажется фундаментальным, значимым, наполненным смысла, вполне может оказаться историческим мусором, недоразумением, скверным анекдотом, бессмысленным междометием. Часто «настоящее» по своему значению и смысловой нагруженности уступает прошлому, и события прошлого оказываются более живыми и действенными, нежели те, что происходят здесь и сейчас. Поэтому и к настоящему стоит относиться с определенной дистанцией. Да, это часть единого общества, общества-парадигмы. Но это не более, чем синтагма, и даже какой-то ее фрагмент. В прошлом такой синтагмы не было, и в будущем ее, скорее всего, не будет[159].

В истории русского общества мало что длится больше двух столетий. Поэтому настоящее не надо переоценивать – особенно тогда, когда ему не достает подлинного исторического масштаба. Что для нас сегодня Иван Антонович, заключенный в Шлиссельбургскую крепость, или Керенский, Маленков, Черненко? Ничто. И не факт, что сегодняшним правителям удастся закрепиться в русской истории. Для этого им необходимо соучаствовать в смысле русской истории, в ее геополитике, в логике ее социологического развертывания. А уж кумиры современного общества исчезнут бесследно, как анонимные скоморохи или базарные шуты русского Средневековья.

Эти соображения следует учитывать, когда мы выделяем подциклы внутри «больших периодов». Не всегда близкие к нам эпохи стоит рассматривать более пристально, чем более удаленные. Выбор масштабирования при синтагматическом анализе русского общества должен оправдываться интенсивностью исторических событий и их смысловой нагруженностью.

 

Открытое прошлое: зависимость фактов от интерпретации

 

Есть еще один важный социологический момент. Мы привыкли считать, что будущее открыто, а прошлое как уже свершившееся однозначно и неизменно. Это тоже своего рода наивность. Прошлое – это смысл. Если мы знаем, что некоторое событие произошло, но не знаем смысла этого события, это означает, что не произошло вообще ничего. Но откуда мы берем инструменты для расшифровки смысла прошлого? Из настоящего. Одна историческая синтагма расшифровывает другую, ей предшествующую. Но что важнее: событие или смысл? Социолог отвечает однозначно: смысл. Даже если мы не уверены, имело ли место то или иное событие, но четко понимаем его смысл, мы надежно ориентируемся в прошлом. И наоборот, если нам известно событие, смысл которого нам недоступен, мы теряемся. Поэтому прошлое открыто в той же степени, что и будущее. Стоит изменить интерпретацию прошлого, и мы изменим само прошлое. Из этого следует, что каждая последующая синтагма будет предлагать свою семантику прошлого, а значит, и свое собственное прошлое. На уровне синтагм нам ничего другого не остается. Мы обречены на вечное переписывание истории, так как история есть смысл, а смысл содержится в настоящем.

Единственный способ уйти от этой относительности – прочертить предварительно границы русской парадигмы, в пределах которой будут допустимы колебания исторического анализа.

 

Вписывание истории в пространство: начертание русской истории по Г.В.Вернадскому

 

Чтобы понять сущность смены синтагм, нам стоит как раз привлечь принцип «большого пространства». Именно он поможет нам выделить в разных этапах нашей истории некую постоянную нить, некую последовательность. Это не снимает свободы толкования прошлого в каждом последующем периоде, но поставит эту свободу в четкие рамки. Соотнесенность с пространством упорядочит модель русского прошлого, придаст ей больше определенности и независимости от конкретной идеологической установки каждого следующего режима, по определению являющегося «режимом временщиков».

Например, рассмотрим синтагматическое высказывание «Киевская Русь». Мы можем его толковать как угодно, и даже вообще отрицать как явление[160]. В зависимости от правящей идеологии, мы наделяем этот период тем или иным смыслом. Но можно попробовать закрепить этот период, этот дискурс в нашем историческом сознании более надежно. Для этого его надо привязать к пространству – географическому и социальному.

 В частности, Киевская Русь может быть осмыслена как, например, в книге «Начертание русской истории» русского историка Георгия Вернадского[161] в виде динамичного диалога Леса (славянского и финно-угорского) и Степи (преимущественно тюркской). Киевская Русь, согласно Вернадскому, это Лес. Если быть более точными, то это речные поймы и освобожденные от леса прибрежные зоны культивируемых полей, населенные динамичными восточными славянами, контролирующими финно-угорские зоны расселения охотников-собирателей[162]. То есть от имени Леса выступают не сами жители Леса, а те, кто взял за Лес социальную и геополитическую ответственность: речные землепашцы.

Далее Вернадский описывает конфликт со Степью. Это обратный удар лесной и речной зоны, которая долгие века находилась под властью степных кочевых империй. Теперь Лес делает ответный ход. В лице Вящего Олега и особенно Святослава, Киевские князья стремятся не просто политически объединить Лес под своей властью, но и распространить свое могущество вплоть до Причерноморья, Северного Кавказа и Дуная. Эта борьба Леса со Степью конкретизирует историю Киевской Руси и помещает ее синтагму в поле пространственного смысла.

В таком же ключе Вернадский продолжает рассмотрение и более поздних эпох – вплоть до полной абсорбции Лесом Степи с XVIII века и распространения территории России вплоть до Тихоокеанского побережья.

 

Русские и фактор «широты»

 

Так, на уровне конкретных «высказываний» мы видим проявление парадигмальной установки русского общества на тягу к «большому пространству». Мы любим «большое пространство»[163], и мы его верстаем в ходе исторического процесса. Вся наша история, геополитическая и социальная, теснейшим образом связана с расширением наших границ.

Почему мы, русские, любим большое пространство? Почему нам никогда не достаточно малого? При этом мы явно не такие уж хищные люди, и нас не так уж много; по сравнению с китайцами нас мало. Нас почти столько, сколько пакистанцев. Но они спокойно живут на своей, не слишком большой территории, а мы всё время куда-то бредем. Мы всегда двигались и всегда расширялись, и во времена Киевской Руси тоже. Мы не довольствуемся обработкой тех участков земли, которые нам достались. Древние славяне – наши предки – сжигали лес, выкорчевали пни, собрали урожай и шли дальше по раскидистым просторам нашего континента. Почему  они шли дальше?

Потому что есть в структуре нашего общества что-то неизменное – это его «широта»[164]. Поэтому, что бы мы ни делали, мы всегда строим империю, поэтому: «широка страна моя родная». Всё, что происходило с нами давным-давно, вчера или происходит с нами сегодня, и даже то, что будет происходить с нами завтра, имеет глубинные корни в самой структуре русского общества, которая была, есть и будет принципиально тождественной не с точки зрения формы, но с точки зрения смысла.

 

Постижение пространственного смысла русской истории

 

Наша непосредственная задача – изучение геополитической истории  России. Мы рассматриваем наше общество на всех его уровнях и в различных его фазах. Поэтому мы описывая геополитику России, вынуждены постоянно обращаться к социологии русской истории. Геополитический аспект нашего исследования заключается в том, что мы постоянно выявляем то, как в разные исторические периоды русское общество соотносилось с качественным пространством.

Также мы обращаем пристальное внимание на те нерусские общества, с которыми русское общество сталкивалось и сталкивается. Когда мы приходим в Степь, мы видим не только физическую степь, но и тех, кем она заселена – людей Степи, общества Степи. И их взгляды на Степь, на социологию Степи, пространственный смысл Степи может существенно отличаться от нашего понимания.

Точно так же, если мы обращаем взгляды на Запад, в Европу, то видим там не только реки, озера, фьорды, леса, парки, валуны, но еще и западных европейцев, по-своему сформулировавших пространственный смысл своего мира и окружающих его внеевропейских зон. Когда же они смотрят на нас, они тоже видят нас, русских, одновременно и культурно, и этнически, и социально, и геополитически. Они видят в нас качественное пространство, русское пространство, которое вбирает в себя все остальное.

Пространство, с которым мы сталкиваемся, и которое лежит в основе нашей геополитической истории, это пространство осмысленное, наделенное смыслом, причем многими смыслами. И когда ситуация доходит до отношений между народами, государствами и культурами, а подчас и до военных столкновений, то в дело вступает как раз этот пространственный смысл – как правило, разный для всех участников.


Библиография

 

Агурский М. А. Идеология национал-большевизма. М.: Алгоритм, 2003.

Алексеева И. В., Зеленев В. И., Якунин В. И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. СПб., 2001.

Алексеев Н. Н. Русский народ и государство. М.: Аграф, 1998.

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб.: Издательство ""Лань"", 2000.

Вернадский Г. В. Русская история. М., 1997.

Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало. М., 1994.

Гумилев Л. Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию.  СПБ: Владимир Даль, 2004.

Дугин А. Г. Абсолютная Родина. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А. Г. Геополитика. М.:Академический проект, 2011.

Дугин А. Г. Русская вещь. 2т. М.:Арктогея-центр, 2000.

Дугин А. Г. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А. Г.  Этносоциология. М.:Академический проект, 2011.

Дусинский И. И. Геополитика России. М.: 2003 .

Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Кульпин Э .С. Бифуркация Запад-Восток. М.: Московский лицей, 1996.

Кульпин Э. С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. М.: Московский лицей, 1995.

Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1975

Панарин А. С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Панарин С. А. Россия и Восток. М.: Институт востоковедения РАН, 1993.

Сорокин П. А. Социальная и культурная динамика.  М.: Астрель, 2006.

Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М.: Издательская группа Прогресс; Универс, 1995.

Хомяков А. С. Всемирная задача России. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.


Глава 6. Метод построения геополитической модели русской истории

 

Арсенал геополитических методик

 

Теперь нам предстоит проследить, как на различных исторических этапах трансформировалось отношение русского общества к пространству и как это проявлялось в политической сфере. Это и есть построение геополитики России как научной модели, позволяющей систематизировать и структурировать массу исторических данных.

Для того чтобы приступить к решению этой задачи, мы имеем в нашем распоряжении целый спектр дисциплин, готовых снабдить нас необходимыми знаниями.

Во-первых, это массив геополитических знаний и методик, имеющийся на сегодняшний день в самых разных школах. Это огромный концептуальный, методологический и фактический материал, который будет активно использоваться нами на всем протяжении нашего изложения. В качестве основы (в дополнение к уже проделанному краткому обзору геополитических идей, школ и теорий)  мы предлагаем взять две наши монографии – «Основы геополитики»[165], содержащую базовую хрестоматию классических геополитических текстов, и «Геополитика»[166], где дается достаточно подробное описание основных геополитических процедур, включая наиболее современные разработки. Кроме того, книги, хрестоматии, сборники и журналы по геополитике в наше время издаются в большом количестве, поэтому материал в этой сфере обширен. Среди периодических изданий стоит обратить внимание на ежемесячный журнал «Геополитика», издаваемый под началом кафедры Социологии Международных Отношений Социологического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова. Постоянный мониторинг геополитических процессов в он-лайн режиме ведется на русскоязычном сайте geopolitika.ru.

 

Позиция наблюдателя

 

При работе с этим массивом геополитических данных следует особенно учитывать зависимость геополитики (включая ее методологию) от позиции наблюдателя. В этом смысле геополитика российской истории, разрабатываемая в России и российскими учеными, логически должна быть «геополитикой Суши», то есть относиться к геополитике-2. Маккиндер называл это «landman's point of view»[167], «точкой зрения человека Суши». Такое позиционирование означает, что полноценно мы можем пользоваться сухопутно-континентальными геополитическими теориями (в первую очередь, евразийской). А если мы обращаемся к геополитике-1, англосаксонской и атлантистской, то всякий раз должны тщательно взвешивать любые фактические, интерпретационные и концептуальные моменты, прежде чем применить этот арсенал к суше. Ни на мгновение не следует упускать из виду, что мы имеем дело в данном случае с «seaman's point of view»[168], а значит, процессы, протекающие внутри Heartland'а (а вся русская история развертывается именно в этой зоне), мыслятся не просто внешним наблюдателем, но и тем, кто является враждебным по своим базовым геополитическим установкам. При этом данная враждебность является не субъективным фактором, зависящим от конкретного автора, но объективным, социокультурным параметром, предопределяемым самой структурой геополитической карты мира.

Здесь дело усугубляется еще и тем, что большинство интенсивных и содержательных разработок в области геополитики в ХХ веке и в начале XXI века велись и ведутся именно в англосаксонских странах. И именно в них эта дисциплина получила максимальное развитие. Поэтому если мы хотим построить наиболее убедительную модель геополитических процессов русской истории, то вынуждены будем обращаться именно к этим источникам, наиболее полным и разработанным в смысле методологии и частично фактологии. Следовательно, нам придется осуществлять постоянно операцию переворачивания геополитической перспективы, аналогично той, которую проделали первые геополитики континенталисткой школы, представители геополитики-2.

 

Европейский континентализм: структура коррекций

 

Со второй сложностью мы сталкиваемся и в контексте самой геополитики-2. Вопреки тому, что именно Россия занимает территорию Heartland'а, отнюдь не российская школа геополитики дала наиболее полное и систематизированное изложение этой континентальной версии геополитики. «Взгляд с позиции Суши» намного полнее описали немецкие геополитики – Карл Шмитт и Карл Хаусхофер, а также другие представители германской школы. Их позиции намного ближе к позициям российской геополитики, но снова ни на миг не следует забывать, что Германия в широком смысле относится к береговому пространству, располагающемуся между мировым Океаном и Heartland'ом, а континентализм полномочен в этом случае лишь в европейском контексте. То есть, заимствуя методики и концепты германской геополитической школы, нам снова, хотя и совершенно в ином ключе, требуется осуществлять поправку базовых геополитических перспектив. Однако в данном случае поправка будет качественно иной, нежели то переворачивание диаметрально противоположных позиций, которое необходимо в случае привлечения методик англосаксонской (атлантистской) геополитки-1.

Проблемы с германской геополитической школой усугубляются еще и тем, что она исторически была, так или иначе (хотя и в гораздо меньшей степени, чем принято обычно считать), сопряжена с национал-социалистическим режимом Третьего Рейха, и следовательно, почти полностью прервалась после 1945 года. Лишь  некоторые послевоенные авторы континенталистского толка вполне могут заполнить хотя бы отдельные лакуны в развитии этой школы (например, такие авторы, как австриец Йордис фон Лохаузен[169] или бельгиец Жан Тириар[170]).

 

Русская геополитика и ее дефекты

И наконец, последняя проблема связана с фрагментарностью, частичностью и прерывностью в становлении самой отечественной школы геополитики. При том, что мы имеем некоторые основательные и важные работы в этой сфере, как таковой русской геополитической школы в полном смысле этого слова в ХХ веке не сложилось, поэтому многие моменты приходится реконструировать почти с нуля. Конечно, и славянофилы, и военные географы, и историки, и особенно евразийцы сделали чрезвычайно много для того, чтобы эта школа могла состояться, но исторические условия не позволили этому направлению получить должное развитие в предшествующем столетии, когда собственно и происходило бурное становление геополитики как науки.

 

Проблемы исторических реконструкций

 

Следующая трудность возникает при работе с историческими материалами самого разного толка.

Здесь сразу следует заметить, что построение геополитической модели представляет собой очень высокую степень обобщения, поэтому для нее придется использовать не исторические факты, но готовые интерпретационные модели. Всякая история есть не что иное как систематизированная интерпретация. Факты становятся историческими только тогда, когда они попадают в смысловое поле, а это поле складывается на основании некоторого набора заранее заложенных аксиом. Поэтому при построении непротиворечивой и достоверной геополитической модели русской истории мы сталкиваемся с проблемой – какую историческую реконструкцию взять за базовую?

Теоретически существует несколько наиболее развитых исторических школ, каждая из которых может претендовать на самостоятельную системность. Все они в той или иной степени идеологизированы, признают ли они это или нет. Да иначе и быть не может, так как базовые аксиомы, лежащие в основе исторической интерпретации, с необходимостью отражают  ту или иную идеологию и имплицитную систему ценностей самого историка или той школы, к которой они относятся.

Перечислим основные исторические школы: славянофилы, западники, народники, либералы, марксисты, евразийцы.

 

Народ как субъект истории

 

В XIX веке в России сложилась славянофильская школа. О ее вкладе в геополитику уже шла речь ранее. В контексте этой школы субъектом русской истории выступал народ. Народ и рассматривался движущей силой истории, видился стержнем и отправной точкой ее содержания. Все, что происходило в русской истории, свершалось с народом и народом.

Славянофилы понимали народ как культурную общность, сплоченную в единое поле традициями, религией, общими нравами, психологией и определенными социальными установками[171].

Именно этот подход лег в основу тех историков, которые так или иначе основывались на славянофильстве. В XVIII веке еще до славянофилов нечто подобное мы встречаем у таких русских историков, как В.Н.Татищев[172], или в отдельных работах М.В.Ломоносова[173].

Если субъектом русской истории является русский народ, рассуждали славянофилы, то и постигать смысл этой истории способны только те, кто принадлежит к этому народу, разделяет с ним его историческое бытие. Отсюда возникает потребность в самобытной модели расшифровки истории, а соответственно, и расстановка тех или иных акцентов при трактовке эпох, периодов, династических циклов, военных кампаний, поведения исторических деятелей и т.д. В чистом виде такая славянофильская историография прервалась в 1917 году. Это составляет объективное препятствие для того, чтобы основывать на ней полную геополитическую реконструкцию – ведь славянофильской оценки исторических событий ХХ века мы в полном смысле слова не имеем.

И все же выделение главного субъекта исторического процесса в лице народа вполне может служить исторической и социологической основой для геополитических реконструкций.

Мы говорили выше, что полноценной геополитика становится только тогда, когда привлекает к своему анализу фактор общества. В случае славянофилов и их исторических реконструкций мы можем расшифровать более точно, какое именно общество мы берем и за основу и как его понимаем. Таким обществом становится народ как историческая совокупность поколений русских людей, объединенных общностью судьбы[174]. Народ как категория уже сам по себе является историческим явлением, поэтому вполне логично взять именно его за основу исторических реконструкций.

Приняв эту славянофильскую версию за отправную точку геополитического анализа, мы придаем русской геополитике довольно конкретный социологический смысл: в центре геополитических процессов мы постулируем именно народ, перипетии его судьбы и исходим именно из этого.

 

Западничество

 

Прямо противоположной установкой при истолковании смыслов русской истории руководствовались представители течения западников (С.М.Соловьев[175], Б.Н.Чичерин[176] и т.д. ). Это движение было разнородным, но основной чертой такого подхода являлась убежденность в том, что развитие общества является универсальным и повторяет тот путь, которым исторически шло западное общество. Все остальные модели общества представляют собой, таким образом, лишь отставание или отклонение от универсального образца, воплощенного в Европе и ее культуре.

Поэтому и русскую историю следует интерпретировать в общем универсалистском ключе: приписывая позитивный индекс тем ее аспектам, которые похожи на этапы развития западного общества, а негативный тому, что от этого «стандарта» отклоняется.  Таким образом, историческая реконструкция этапов развития Руси и России основана на калькировании западноевропейской истории. Отсюда и оценки настоящего исторического этапа и прогнозы на будущее, согласно которым у России есть только один исторический вектор развития – сближаться с западной культурой и интегрироваться в западную цивилизацию.

Такой взгляд на русскую историю и ее периоды предполагает, что мы смотрим на себя самих чужими глазами, оперируя с заведомо заданными и посторонними для нас историческими смыслами. Субъектом истории становится универсально понятый человек и создаваемые им социально-политические и культурные комплексы, при этом под «человеком» понимается универсальная абстракция, искусственно созданная на основании интерпретации именно западноевропейского человека.

Такая западническая реконструкция дает совершенно специфический взгляд на русскую историю, полагая, что субъектом ее является человек, понятый как универсалистский западноевропейский конструкт, сложившийся в Европе Нового времени.

Такая  философская установка также может привести к определенным геополитическим обобщениям. Например, Россию как государство можно приравнять к самому восточному форпосту Европы, защищающему ее западные области от угроз, идущих с Востока. Но такая «геополитика» будет простым европоцентризмом и  неминуемо уже на самых первых уровнях развертывания войдет в неснимаемое противоречие с базовыми геополитическими установками – такими, как дуализм Суши и Моря, локализация Heartland’а, границы Rimland’а и т.д.

Для последовательного и непротиворечивого построения геополитики России в исторической перспективе западнический подход совершенно не приемлем – как с теоретической, так и с практической точек зрения.

 

Народничество

 

Особую разновидность взгляда на русское общество и его историю предложили представители русского народничества – политической философии, сочетающей в себе определенные элементы славянофильства,  западничества, а также социализма[177].

Народники, как и славянофилы, полагали, что именно простой народ является носителем самобытного русского культурного кода и, соответственно, субъектом истории. Но в отличие от славянофилов, скептически относились к самодержавию (хотя весьма показательна эволюция взглядов народника Л.Тихомирова к апологии монархической власти[178]) и особенно к правящему классу помещиков и дворян.

В отношении монархического правления народники были непримиримы и призывали к его свержению, рассматривая царскую власть и сословное расслоение общества как чуждое и отчуждающее воздействие на самобытную природу русского общества. В западной демократии они видели путь к освобождению русского народа от этой зависимости, и в этом смысле разделяли многие убеждения западников, находившихся в оппозиции к монархическому режиму.

И наконец, народники имели много общего с марксистами, но не разделяли их ставку на пролетариат и убежденность в том, что социалистическая революция возможна только после становления и  развития буржуазного общества. Народники предлагали обойти этап капитализма в целом и считали революционным классом крестьянство.

Так, народники предлагали еще одну инстанцию в качестве субъекта истории: не просто народ как у славянофилов, но простой народ и даже крестьянское сословие как его основу и ядро. Именно вокруг него они строили свои исторические реконструкции, политические программы и футурологические проекты.

Своей собственной геополитической системы народники не выстроили, и к середине  ХХ века эта политическая философия, чрезвычайно распространенная в России в конце XIX – начале XX века, сошла на нет, не оставив сколько-нибудь значимого потомства.

Однако следует заметить, что историческая реальность СССР, с социологической точки зрения, не может быть полноценно интерпретирована в марксистских терминах – социализм был построен (вопреки натяжкам самих большевиков) в исключительно крестьянской, аграрной стране с очень слабо развитым капитализмом, и в критических ситуациях (например, 1917-1918 годы) сами большевики неоднократно опирались на лозунги и идеи левых эсеров (прямых наследников народнической традиции). Однако этот чисто интерпретационный потенциал народничества применительно к советскому периоду русской истории остается в большинстве случаев не востребованным[179].

 

Либерализм

 

Политическая философия русского либерализма весьма разнообразна и включает в себя некоторых умеренных славянофилов (противников крепостного права), чистых западников, сторонников буржуазного строя и даже отдельных деятелей с умеренно социалистическими или народническими симпатиями. Большинство либеральных идей в России  распространялись в среде масонских организаций[180].

Либерализм как идейное течение основан на двух базовых принципах: индивидуальная свобода и священная частная собственность. Иными словами, это превосходство индивидуализма и буржуазно-рыночной системы надо всем остальными формами организации общества. В большинстве случаев либерализм в русской истории тождественен западничеству, так как буржуазно-индивидуалистическая модель в Новое время постоянно расширяла свое влияние именно в Европе и ее колониях, пока не стала основой существующего миропорядка в странах «капиталистического лагеря», в первую очередь, на Западе. Поэтому к либералам можно в полной мере отнести все то, что было сказано о западниках – для них субъектом истории является человек, понятый на западно-европейский манер, то есть индивидуум как нечто «универсальное». В таком идейном контексте методологический инструментарий геополитики применительно к России и ее истории явно не подходит. Поэтому неудивительно, что либеральной школы геополитики в России не создано и создано быть не может.

 

Марксизм

 

С точки зрения марксизма, субъектом истории является класс. Смысл истории сводится к противостоянию труда и капитала, а следовательно, к выявлению этого смысла сводится работа историка-марксиста. Русские марксисты[181] разделяли с западниками уверенность в том, что история всех обществ следует по универсальному образцу и этим образцом является западное общество. Поэтому они были убеждены, что Россия, как и остальные страны, должна пройти стадию развития капиталистических отношений и в этом не отличается от других европейских стран принципиально ничем. Единственное отличие в том, что Россия сильно отстала на этом пути.

Однако во взглядах на будущее позиции русских марксистов качественно отличались от позиции либералов и западников.  Либералы призывали к тому, чтобы Россия примкнула к Западу в его настоящем, а большевики видели эти сближение в будущем, в рамках построения общемировой коммунистической системы в границах всего мира через практику мировой революции. Маркс был убежден, что западные страны в скором времени вступят в фундаментальный кризис капиталистической системы, который выдвинет европейский городской промышленный пролетариат на авансцену истории, сделает его революционным классом и вручит судьбы человечества. К этому же стремились со своей стороны и русские марксисты, которым удалось осуществить революцию в 1917 году и захватить власть. После этого оставалось только дождаться цепной реакции революций в Европе или попытаться ускорить этот процесс. Однако этого не произошло, и русские большевики оказались перед перспективой построения социализма и коммунизма в одной стране.

Те исторические реконструкции, которые создавались в советский период, а это составляет львиную долю исторических знаний, с которыми мы сегодня имеем дело, создавались именно в контексте классового марксистского подхода и интерпретировали все процессы в этом ключе. Это осложняет построение геополитической модели русской истории сразу по нескольким причинам:

1)   марксизм категорически не признает геополитику как таковую;

2)   марксизм (как и западничество) исходит из принципа универсальности этапов исторического развития;

3)   марксизм пристрастно и однобоко интерпретирует русскую историю, подстраивая ее под свои абстрактные классовые  схемы и скалькированные с западной истории образцы.

В результате исторические работы по русской истории, созданные в русле советской школы, приходится либо тщательно перепроверять, либо корректировать, либо вообще отбрасывать как нерелевантные.  В любом случае, для построения непротиворечивой и цельной картины геополитики России работы представителей этой исторической школы почти бесполезны.

 

Евразийство

 

Последней политической философией, которую осталось рассмотреть, является русское евразийство[182]. Евразийцы считали себя наследниками славянофилов, хотя им были близки и некоторые народнические и даже революционные черты. Именно в этом идейном контексте мы ближе всего подходим к возможности реконструкции российской геополитики, хотя сами евразийцы систематизированных работ на эту тему не оставили. Однако есть отдельные статьи, и ссылками на геополитические аспекты полны труды главного историка евразийской школы Г.В. Вернадского[183].

Сами евразийцы в духе своей идеологии уделяли огромное значение пространству – «месторазвитию» (П.Н.Савицкий[184]). При этом вслед за славянофилами они считали субъектом истории народ (в широком смысле), привязывая его к пространству. Тем самым именно евразийцы подготовили концептуальный аппарат для становления полноценной российской геополитики и, в частности, ее исторического раздела.

Работы евразийского историка Г.В.Вернадского имеют особое значение, так как здесь мы имеем дело с исторической реконструкцией русской истории, в основе которой уже заведомо заложен повышенный учет пространственного фактора, с одной стороны, и выделение народа как субъекта истории, с другой. Параллельно Г.В.Вернадскому аналогичные идеи развивал и выдающийся евразийский историк Л.Н.Гумилев, рассматривавший в качестве основного объекта своих реконструкций этнос и процесс этногенеза[185] и при этом огромное значение уделявший пространственной среде, «вмещающему ландшафту», этносы формирующему.

Совокупность евразийских наработок в истории Руси наиболее ценна для построения геополитической модели русской истории.

 

Парадигмы русской истории и геополитическая шкала

 

Выделенным ранее общепризнанным этапам русской истории мы можем заведомо присвоить геополитические характеристики. Естественно, не только оценки этих этапов, но и сам их смысл будут варьироваться в зависимости от того, какую философскую позицию мы занимаем. Однако определенные общие моменты являются безусловными и не подлежащими сомнению.

До возникновения Киевской Руси северо-восточная Евразия представляет собой поле постоянно сменяющих друг друга степных кочевых империй, общая структура которых без всяких сомнений относится к ярким образцам цивилизации Суши, теллурократии. Славяне как этническая общность формируются в контексте именно этой евразийской теллурократии (от скифов, сарматов, готов до гуннов, тюрок и хазар), но на ее лесной периферии и преимущественно в речных бассейнах. Судя по всему, эти предысторические восточные славяне (анты, венеды, склавены) преимущественно занимались агрикультурой и вошли в древние хроники как «скифы-землепашцы».

Первый период русской государственности (IX-XI вв.) – Киевский – представляет собой начало создания интегрированного пространства, русского круга, расположенного преимущественно в лесной зоне (Лес – у Г.В.Вернадского) в контексте интенсивного диалога (подчас весьма конфликтного) с политическими образованиями Юга (Степь по Г.В.Вернадскому), Запада (западноевропейские феодальные державы) и Византийской империей, а также в процессе постепенного смешения с финно-угорскими этносами, располагавшимися к северо-востоку Киевской Руси. Русский круг Киевской государственности может быть описан через систему геополитических векторов, определяющих отношения с различными типами окружающих пространств. В целом же Киевская государственность со всех точек зрения не может быть однозначно отнесена к сухопутному типу цивилизации, и находясь в пространстве Heartland’а, еще не вступает полностью в роль носительницы теллурократической миссии.

Следующий период русский истории (XI -XIII вв.) принято называть эпохой княжеских усобиц или удельных княжеств.  Этот этап характеризуется распадом геополитического единства Киевского круга, обособлением различных частей объединенного прежними великими князьями пространства. В разных сегментах удельной Руси формируются различные геополитические ориентации. Намечается будущее деление на Западную и Восточную Русь, которые в будущем приобретут довольно различные геополитические ориентации и свойства.

Монгольский этап русской истории (XIII-XV вв.) включает Русь в пространство степной кочевой империи и  соответственно делает на определенный период времени частью теллурократической зоны, Турана. Монгольская империя и ее наследница Золотая орда геополитически являются классическими формами цивилизации Суши и оказывают в этом смысле на русское общество и русскую политику неизгладимое влияние. Глубже всех туранское начало укореняется во Владимирской, позднее Московской Руси. Так происходит геополитическая прививка глубокой теллурокатии.

Далее следует московский период русской истории (XV – XVI вв.). Его геополитическое значение является поворотным. Россия постепенно становится из периферийных политических акторов мировой политики актором первостепенным, выступает со своей программой и своей миссией. Геополитически это выражается в том, что Москва

начинает объединять под своим контролем не только Лес, но и Степь,

становится на путь воссоздания пространства Золотой Орды (на сей раз с центром не в Сарае, но в Москве),

берет от Византии миссию последнего православного царства (империи),

принимает эстафету теллурократии монголов и

вступает в решительное противостояние с (католическими и протестантскими) странами Европы.

Московский период, с геополитической точки зрения, является пиком исторического становления Руси как сухопутной теллурократической державы, стартом гигантской пространственной экспансии.

Параллельно Руси Московской складывается такое геополитическое образование, как Русь Литовская, то есть Великое Княжество Литовское, которое в определенные периоды своей истории составляют серьезную конкуренцию Москве в деле воссоединения бывших киевских территорий в едином политическом контексте. Русь Литовская воплощает в себе качественно иной тип государственности, где хотя в определенные моменты и преобладает восточнославянское население, но культурные и социально-политические ориентиры воспроизводят именно европейские образцы. После католизации Литвы и создания Польско-Литовского королевства перспектива Руси Литовской рассеялась, и православное население в Западной Руси оказалось на положении людей второго сорта. На следующем этапе воссоздание единства русских шло по линии противоборства Московской Руси с Литвой и завершилось уже в XVIII веке тремя разделами Польши.

Санкт-Петербургский период (XVIII-XX вв.) представляет собой развитие сухопутной экспансии России во всех направлениях (с неравным успехом), но в совершенно новой идеологической оболочке – на сей раз секулярной, светской и на уровне политических элит ориентированной на европейские стандарты. Здесь коренится исток тщательно разбиравшейся славянофилами и евразийцами проблемы мировоззренческого разлома, уходящего корнями в эпоху раскола и особенно в период Петровских реформ: Россия как общество и держава остается сухопутной и теллурократической, стоит на принципах традиции, православия и довольно архаических ценностей, а на уровне политических элит и социальных процессов в верхах тяготеет к западничеству и имитации европейских образцов[186]. Геополитика санкт-петербургского периода (вплоть до 1917 года) диалектически отражает эту двусмысленность.

Геополитика СССР с одной стороны основана на развитии так и не преодоленного противоречия между архаической сущностью русского общества и западнической модернизаторской ориентацией элит (только элиты в советское время сменяются самым радикальным образом), а с другой –  на еще большем подчеркивании теллурократической, сухопутной линии общества и державы, сложившихся в пространстве Heartland’а. Хотя сами большевики отвергали геополитику и ее законы, на разных этапах советской истории они действовали именно в полном соответствии с этими законами, причем опровергая и преодолевая тем самым свои же собственные теоретические догмы. Ожидаемой Марксом в развитых индустриальных капиталистических странах пролетарской революции не случилось, но она произошла в «отсталой» аграрной России с доминацией традиционного общества и крестьянства; всемирного социализма и мировой революции не состоялось, но в одной гигантской стране социализм построить удалось. В результате мы имеем дело с ярчайшей иллюстрацией геополитического дуализма, вскрытого геополитиками (начиная с Маккиндера) и с опровержением взглядов самих марксистов (как русских, так и европейских). Наиболее последовательных европейских марксистов это привело к выводу, что СССР вообще страна «не социалистическая», а большевики «не марксисты». Такой же точки зрения придерживались и придерживаются до сих пор троцкисты. То, что трудно обосновать на уровне коммунистической догматики, на уровне геополитики является почти самим собой разумеющимся.

Нынешний постсоветский этап русской истории также легко интерпретируется в геополитических терминах, как распад теллурократической империи, ослабление цивилизации Суши и тактическая победа цивилизации Моря (в лице США, стран НАТО, Запада и его союзников в целом). Геополитика Российской Федерации, как то, что развертывается на наших глазах, может быть интерпретирована в геополитической системе координат практически однозначно, и в этой сфере мы имеем дело уже с довольно значительными объемом наработок, что существенно облегчает задачу реконструкции этого актуального периода нашей истории с геополитической точки зрения.

И наконец, геополитические методы позволяют заглянуть в будущее России, описав те границы возможного и вероятного будущего, которые проистекают из применения геополитических закономерностей к нынешним условиям и к анализу существующих в мире процессов и трендов. Так, мы можем говорить о геополитике будущего или о геополитическом будущем России[187]. В этом пункте мы переходим из области анализа того, что уже свершилось и стало достоянием истории, к тому, чему еще только предстоит произойти. И здесь, конечно, нельзя полностью оторваться от проектов, воли, пожеланий и ценностных ориентиров, основанных так или иначе на анализе предыдущих этапов. Поэтому разработка полноценной геополитической стратегии будущей России немыслима без предварительной геополитической реконструкции  русской истории.

 

Геополитические константы русской истории и структура геополитических критериев

 

Даже самый общий обзор геополитических этапов русской истории показывает, что, с одной стороны, геополитический контекст неоднократно менялся, а с другой, мы как раз в длительной перспективе можем легко различить общий геополитический вектор, на который разные исторические периоды нанизываются. Это вектор пространственного расширения русских территории вплоть до географических границ северо-восточной Евразии, то есть последовательная интеграция под русским контролем всего пространства Heartland’а. Вот этот вектор евразийской геополитической экспансии, масштабы которой достигли своего исторического пика в советский период (когда власть Москвы распространилась на гигантские зоны Восточной Европы, а также Азии, Африки и даже Латинской Америки), и можно принять за константу русской геополитики. Территориальная экспансия по территориям Heartland’а – это то общее, что соединяет в целое самые разные этапы русской истории и образует тем самым ее смысловую шкалу.

Как только мы выяснили эту константу, мы вполне можем задать параметры геополитической диалектики истории: все периоды можно разделить на две категории – те из них, когда экспансия идет активно и поступательно, и те, когда она либо тормозится, либо сворачивается, либо сменяется циклами смуты и распада. Этот же принцип можно применить и на более узком сегменте исторического исследования – в рамках отдельных исторических эпох, анализируя с геополитической точки зрения основные тренды каждого подцикла. И наконец, снова этот же критерий можно сделать основой для характеристики определенных политических, культурных, социальных, экономических, религиозных, этнических сил, групп и отдельных деятелей, описав тем самым их геополитический портрет.

Так, мы получаем критерий геополитической оценки любого крупного, среднего или совсем атомарного исторического явления – оно либо ведет к расширению русского пространственного влияния, либо не ведет, или даже ведет к обратному. Здесь, естественно, можно ввести и промежуточные градиенты – нейтральность, субъективное намерение (которое может давать обратные результаты), идеологический контекст и т.д., но ядро критерия мы выделили твердо.

По Г.В.Вернадскому пространственная история Росси есть диалектика Леса и Степи, завершающаяся их интеграцией. С чисто геополитической точки зрения, это и есть полное отождествление с Heartland’ом и его миссией, поэтапное становление совершенной и законченной теллурократией.

 

Геополитическое самосознание

 

Эта самая обобщающая геополитическая сеть развертывается в многочисленные геополитические ситуации, которые в исторических обстоятельствах едва ли могут быть осознанно включены в глобальную ткань русской геополитической судьбы. Лишь в отдельные моменты – как своего рода геополитическое озарение – теллурократическая миссия России становится ясно осознанной как отдельными политическими лидерами, так и властными элитами, интеллектуалами или широкими массами. Предсказания святителя Иллариона Киевского, послания Псковского старца Филофея, письма Грозного, политические памфлеты Ивана Пересветова, интуиции славянофилов, дерзкое мировоззрение евразийцев – вот примеры яркого прозрения в пространственную сущность русской судьбы. Но в конкретных ситуациях мыслить в таких терминах удается чрезвычайно редко. Глобальные геополитические вектора скрываются под покровом сиюминутных политических, международных, военных, экономических, хозяйственных и иных задач. Чаще всего напрямую их квалифицировать с геополитической точки зрения довольно проблематично, и более того,  они относятся к геополитическим константам непрямым и часто диалектическим образом.  Безусловным западником был Петр Первый, который, ослабляя структуру традиционного общества, приносит тем не менее государству обширные стратегические пространства, насмерть поражает могущественного шведского конкурента, окончательно наделяет Россию евразийским размахом. Это типичный для геополитики России парадокс.

И если уже на среднем уровне проследить соотношение политических, дипломатических и военно-стратегических процессов с геополитическими константами русской истории довольно сложно, то отдельные изолированные факты и вовсе поддаются корректной геополитической оценке с огромным трудом. Поэтому реконструкция геополитической ткани русской истории, отталкиваясь от базовых констант, должна строится чрезвычайно осмотрительно, без догматических натяжек и поспешных выводов. Геополитические законы действуют так же, как «хитрость мирового разума» в философии Гегеля: совокупность на первый взгляд бессмысленных, фрагментарных и сиюминутных почти хаотических действий, решений, шагов и поступков множества ни о чем не подозревающих людей, в конечном счете, выстраивается в ясную и совершенно логичную картину развертывания осмысленного, упорядоченного и совершенно внятного высшему сознанию логоса истории. Приблизительно так же обстоит дело с геополитикой России. Отвлекаясь от деталей эпохи, мы видим величественную картину русского расширения, но в каждом историческом сегменте очень трудно схватить, как этот пространственный вектор связан с конкретными решениями и интересами отдельных властителей, политических групп, религиозных и этнических сообществ и т.д. Зазор между сиюминутной конкретностью мотиваций, действий, интересов и целей и грандиозной симфонией русской истории, действительно, огромен; корректно заполнить его логическими или причинно-следственными звеньями не просто. Поэтому и стоит двигаться очень размеренно и постепенно, от геополитики и ее закономерностей, как от явленной нам исторической логики, к анализу более конкретных и менее масштабных процессов. Но это долгий путь и наша изложение представляет лишь самый первый и весьма приблизительный его этап.

 

Геополитические процессы русской истории

 

Назовем «геополитическими процессами» те процессы, которые так или иначе выходят на уровень геополитических констант или могут быть прозрачно интерпретированы в контексте геополитической методологии. Строго говоря, любой исторический процесс в его привязке к пространству, а точнее, к социально осмысленному и упорядоченному пространству, может быть интерпретирован как геополитический. Но в нашем определении мы намеренно вводим наречие «прозрачно», чтобы подчеркнуть, что к геополитическим процессам следует, в первую очередь, относить те процессы, которые с очевидностью связаны тем или иным образом с геополитическими константами. Это значит, что под  «геополитическими» мы понимаем те процессы, которые ведут либо к расширению пространственного влияния России, либо к его сужению, а также качественные процессы, протекающие в непосредственной близости от факторов, принципиальных для объема пространственного влияния, примыкающие к ним вплотную.

Смена династии, изменение идеологических ориентиров, войны, союзы, трансформации религии или экономические реформы – все эти процессы могут быть как геополитическими, так и не геополитическими. Если они напрямую и очевидным образом влекут за собой  изменение конфигурации границ и зон влияния России, они являются геополитическими, если не влекут, то не являются. Этот критерий поможет нам точнее измерять и анализировать различные исторические явления.

 

Социологические процессы и социологические константы русской истории

 

Точно так же, как в сфере геополитики мы выделяем константы и процессы, с ними сопряженные, в обобщенном историческом контексте русского общества мы вполне можем выделить набор социологических констант и тех процессов, которые непосредственно и «прозрачно» сопряжены с данными константами. Последовательное и детальное изложение и описание этих констант и процессов, с ними связанных, изложены в труде «Социология русского общества»[188], где дается феноменологическое описание базовой социологической матрицы русского общества, которая остается относительно неизменной на самых разных этапах русской истории. Соотношение конкретного периода общественной истории с этой матрицей («русское начало», «русская структура» или набор «русских социологических констант») позволяет качественно изучать структуру социальных процессов и социальных измерений, причем в семантической системе координат, построенной на основных несущих конструкциях собственно русского общества, а не на заимствованных из иных исторических сред методологиях и не на претендующих на универсальность абстракциях.

Мы будем опираться в дальнейшем на эту работу, а также на реконструкцию русской истории и основных протекающих в ней процессов, описанную с этносоциологической точки зрения, в учебнике «Этносоциология»[189].

Приведем лишь выводы относительно констант русского общества.

Русское общество основано на принципе холизма, то есть всеобщности (в этом проявляется интегрирующий этнический его характер); оно стремится к интегральной коллективности и противодействует стремлениям к атомизации и расчленению. Фигура «другого» воспринимается как часть (подчас, лучшая и наиболее значимая) самого себя[190].

Русское общество  оперирует с циклическим замкнутым на себя временем, вовлечено в процесс «вечного возвращения».

Русское общество воспринимает пространство как нечто огромное и гигантское, превосходящее возможность деления, ограничения и форматирования.

Русское общество на уровне гендера тяготеет к взаимодополнению мужского и женского начал, что на фоне резкой патриархальности европейских и многих азиатских культур может создавать впечатление его «женственности», пассивности, пластичности.

Русское общество проецирует на государство метафору семьи, а на фигуру государя архетип отца.

Русское общество тяготеет к хаотическому и интуитивному внерациональному восприятию мира, тяготится слишком резкими рационализациями – политики, быта, общественной жизни и т.д.

Русское общество созерцательно более, чем деятельно; артистично более, чем прагматично; адаптивно более, чем навязчиво.

Все эти свойства мы встречаем на самых разных исторических этапах, хотя и выражаются они совершенно по-разному. В конкретных исторических ситуациях эти социологические константы проявляются самым различным способом и в самых неожиданных оформлениях. Но они существуют всегда.

Отдаление от этих констант, приближение к ним или их выражение в новых формах составляет совокупность социальных процессов русской истории.

В дальнейшем мы будем кратко описывать эти константы и их трансформации на разных этапах и сопоставлять их с геополитическими константами и геополитическими процессами. Это требуется для того, чтобы в полной мере продемонстрировать социологическое измерение геополитики. Напомним еще раз: геополитика оперирует не просто с пространством, а с социальными представлениями о пространстве конкретного общества. В нашем случае эти представления производит, формирует или проецирует вовне именно русское общество. Следовательно, говоря о геополитике русской истории, мы обязаны обращаться к обществу, которое собственно эту историю и делает.

Сама по себе эта тема является, конечно, необозримой, поэтому мы ограничимся лишь самыми общими социологическими заключениями и констатациями.

 

Совмещение геополитики и социологии для реконструкции новой (постидеологической) парадигмы русской истории

 

Теперь нам должна быть полностью понятна цель конструирования геополитической истории России. Мы ставим перед собой задачу с опорой на релевантные философские контексты применить геополитический инструментарий к истории русского общества, но сделать это так, чтобы оставаться на собственной культурно-исторической почве и тщательно избегать как имитации, так и неоправданного универсализма (в обоих смыслах как провинциального и даже колониального подражательства Западу, так и империалистического навязывания своей правды всем остальным в качестве общеобязательной), а кроме того, постоянно учитывая социологическое измерение тех процессов, исторических периодов и явлений, которые мы будем анализировать. Перед нами стоит задача, которая формулируется достаточно скромно – написание геополитической истории России. Но чтобы справиться с ней, нам нужно мастерски владеть геополитикой, опираться на релевантную и достоверную философию истории и глубоко понимать социологический смысл нашего народа, нашей страны и нашего общества. Людей, которые могли бы с полным основанием похвастаться, что они удовлетворяют всем этим критериям, или что они просто могли бы указать достаточно достоверных и надежных источников, которые послужили бы нам в этом деле ориентирами, можно пересчитать по пальцам. Но это не должно нас останавливать, так как при всем несовершенстве первых попыток, кому-то начинать этот путь надо.

Задача совместить геополитический анализ русской истории с социологическим, по сути, не может не вывести нас на новую историческую парадигму в целом, так как подобный метод применительно к русской истории практически ранее не применялся. Что это будет за парадигма и удастся ли сделать ее прозрачной, убедительной и заслуживающей доверия, покажет дальнейшее изложение.

 


Библиография

 

 

Ашенкампф Н.Н., Погорельская С. В. Современная геополитика России. Учебное пособие. - М.: Академия ГПС МЧС России, 2005.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.

Бовдунов А. Л. Россия как задание. М.: Международное "Евразийское Движение", 2010.

Будущее российской госдурственности. Суверенная демократия? Диктатура? Империя? М.: Международное "Евразийское Движение", 2007.

Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2000

Вернадский Г. В. Киевская Русь,  Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2001

Вернадский Г. В. Монголы и Русь. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2004.Вернадский Г. В. Московское царство. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2001 Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб.: Издательство ""Лань"", 2000.

Вернадский Г. В. Россия в средние века. Тверь, Москва: Леан, Аграф, 2001

Генон Р. Восток и Запад.  М., 2005.

Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Астрель, АСТ, 2004.

Гумилев Л.Н. Древние тюрки. М.: 1967.

Гумилев Л.Н. Конец и вновь начало. М., 1994.

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М.: АСТ, Харвест, 2008.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: АСТ, Астрель, 2005.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Дугин А.Г. Абсолютная Родина. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Евразийская миссия Нурсултана Назарбаева. М.: РОФ «Евразия», 2004.

Дугин А.Г. Евразийский взгляд. Москва.:Арктогея-центр, 2002.

Дугин А.Г. Евразийский путь как национальная идея. Москва.:Арктогея-центр, 2002.

Дугин А.Г. Логос и мифос. Социология глубин. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А.Г. Обществоведение для граждан Новой России. М.:Международное евразийское Движение, 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Дугин А.Г. Русская вещь. 2т. М.:Арктогея-центр, 2000.

Дугин А.Г. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А.Г. Философия войны. М., 2005.      

Дугин А.Г. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2009.

Дугин А.Г. Этносоциология. М.: Международное «Евразийское Движение», 2010.

Зубков А. И. Геополитика и проблемы национальной безопасности России. СПб.: Издательство Р. Асланова "Юридический центр Пресс", 2004.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Кульпин Э.С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. М.: Московский лицей, 1995.

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство. М., 1876.

Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М.: Международные отношения, 2003.

Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Панарин А.С. Россия в цивилизационном процессе: (между атлантизмом и евразийством), М.: ИФРАН, 1995.

Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. Том 6. Труды по русской истории, общественно-экономическим вопросам и географии. Москва, Ленинград: Издательство Академии Наук СССР,1952.

Савин Л. В. К геополитике. Сумы: Университетская книга, 2011.

Савицкий П.Н. Континент Евразия. М: Аграф, 1997.

Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн.1: История России с древнейших времен. Т.1–2 — М.: Голос, 1993.

Татищев В. Н. История Российская. В 4 Т. М., 1964.

Фроянов И.Я. Погружение в бездну. М.: Эксмо, 2002.

Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Ч. 1—3.  М., 1894—98.

 

 

Lohausen J. von. Les Empires et la puissance. Paris: Copernic, 1985; Idem. Denken in Volkern - Die Kraft von Sprache und Raum in der Kultur- und Weltgeschichte. Sammler: Leopold Stocker Verlag, 2001.

Thiriart J. Un Empire de quatre cents millions d’hommes, l’Europe.Nantes:Avatar Éditions, 2007.

 

Глава 7. К геополитике будущей России

 

Теоретические проблемы создания полноценной русской геополитики

 

Как только мы прояснили место геополитики в контексте научных дисциплин, мы можем приступить к переосмыслению собственно российской геополитики. Учет социологического измерения подводит нас вплотную к нескольким важным выводам относительно основ российской геополитики.

Геополитика России не является простым применением геополитического арсенала к российскому государству. Российская геополитика, иными словами, не может создаваться извне, как простое механическое приложение «универсальных» законов к конкретному и вполне определенному объекту. Дело в том, что российская геополитика возможна лишь на основе глубинного изучения российского общества как в настоящем, так и в историческом прошлом. Прежде чем формулировать выводы о том, как российское государство соотносится с пространством, следует скрупулёзно и основательно изучить русское общество в его структурных константах и особенно проследить формирование и эволюцию взглядов русских на окружающий мир, то есть исследовать то, как русские понимают и интерпретируют окружающий мир и его среду. Дело не только в том, какова географическая структура российских территорий (современных или исторических); это важно, но этого недостаточно. Необходимо выяснить, как русское общество на разных этапах понимало и интерпретировало структуру этих территорий; что оно считало «своим», что «чужим», как менялось осознание границ, культурные и цивилизационные идентичности, отношение к этносам и народам, проживающим на соседних территориях. В должной мере представления русского общества (на основе которого сложилось советское, а в наше время российское общество) о пространстве не достаточно изучены, а следовательно, важнейшая часть, необходимая для создания полноценной российской геополитики, пока дана нам лишь фрагментарно и эпизодически.

Далее открытым остается вопрос об отношении русского общества к политическим формам и типам государств. Если в марксистский период мы руководствовались теорией прогресса и смены полит-экономических формаций, рассматривая опыт западноевропейских стран как «универсальный», то сегодня эта редукционистская схема более не пригодна, и нам необходимо заново выстроить модель русской социально-политической истории, изучить ее логику, предложить структурные обобщения, которые отражали бы те особенности, какие характерны для отношений нашего общества на разных исторических этапах к государству и политическим системам. И в этом случае, увы, у нас довольно мало релевантных трудов, так как марксистские теории, равно как и прямое применение либеральных западных методик к русской истории и русскому обществу, дают заведомые карикатуры, основанные на натяжках и насилии над историческими фактами, и особенно над их смыслом.

Эти трудности не должны нас обескураживать, так как даже интуитивно очевидные моменты социальной русской истории, наблюдения над особенностями русской культуры, и особенно сама структура геополитической дисциплины могут служить реперными точками для движения к созданию полноценной российской геополитики. Даже весьма приблизительного представления о русском обществе будет достаточно для старта.

 

Геополитическая апперцепция

 

Классическая геополитика (как англосаксонская, так и европейская) дает нам несколько фундаментальных подсказок для построения российской геополитики. Их вполне можно принять безоговорочно. Однако в этом случае в дело вмешивается важнейший фактор, значение которого велико в неклассической физике (как у А.Эйнштейна, так и у Н.Бора), но в еще большей степени существенно в геополитике: геополитическая система зависит от положения наблюдателя и интерпретатора[191]. Мало согласиться с теми геополитическими признаками, которые приписывает России классическая геополитика, следует принять эти признаки, найти в нашей истории и нашей культуре их подтверждение, то есть осознать себя продуктами этой геополитической системы – одним словом, осмыслить себя не как нейтрального наблюдателя, но как наблюдателя, включенного в исторический и пространственный контекст. Эту процедуру модно назвать «геополитической апперцепцией».

Геополитическая апперцепция это способность воспринимать совокупность геополитических факторов осознанно, с яным пониманием и своей субъективной позиции, и закономерностей структуры того, что мы воспринимаем.

Понятие «российский геополитик» не означает только гражданство и сферу профессиональных занятий, это нечто намного более глубокое: российский геополитик  есть выразитель геополитических взглядов и носитель историко-социальных и стратегических констант, исторически свойственных русскому (сегодня российскому) обществу. Геополитика включает в себя две глобальные позиции (у Маккиндера «взгляд людей Моря» «взгляд людей Суши»[192]), нельзя заниматься ею, помещая себя вне этих позиций. Тот, кто занимается геополитикой, прежде всего уточняет свое собственное положение и отношение к геополитической карте мира. Это положение является не географическим и не политическим (гражданство), но социокультурным, цивилизационным и ценностным, оно напрямую затрагивает идентичность самого геополитика. В определенных случаях ее можно сменить, но это настолько же серьезно, как смена религиозной конфессии или радикальное изменение политических взглядов.

 

Heartland

 

Классическая геополитика исходит из того, что территория современной России, ранее СССР, а еще ранее Российской империи относится к Heartland'у, то есть является сухопутным (теллурократическим) ядром всего евразийского континента. Маккиндер называет эту зону «географической осью истории», откуда исторически исходит большинство теллурократических импульсов (от древних степняков-кочевников – скифов, сарматов и т.д. до центра российской имперской колонизации в XVI – XIX веках или коммунистической экспансии с советское время). Понятие «Heartland»[193], «срединная земля», представляет собой типичный геополитический концепт. Он не означает  принадлежности к России как к государству и не имеет исключительно географического смысла. В нем мы имеем дело с «пространственным смыслом» («Raumsinn», по Ф.Ратцелю[194]), который может стать достоянием общества, расположенного на этой территории, и в этом случае будет осознан, включен в социальную систему и, в конечном счете, выразится в политической истории.

Русские исторически не сразу осознали свое местоположение, полноценно приняв эстафету теллурократии только после монгольских завоеваний Чингисхана, империя которого была образцом теллурократии.

Но начиная с XV века Россия неуклонно и последовательно двигалась к тому, чтобы взять на себя свойства Heartland, что постепенно привело к отождествлению между русским обществом и цивилизацией Суши, теллурократией. Heartland не является свойством культуры восточных славян, но в ходе исторического процесса именно русские оказались в этом положении и приняли на себя сухопутный континентальный цивилизационный признак.

Поэтому российская геополитика есть по определению геополитика Heartland'а, то есть сухопутная геополитика, геополитика Суши[195]. Благодаря этому мы знаем заведомо, что русское общество относится к сухопутному типу, но как это складывалось, какие этапы мы прошли на этом пути, как это проявлялось в осмыслении пространства и эволюции пространственных представлений, а, с другой стороны, отражалось в политических формах и политических идеологиях, еще только предстоит досконально выяснить.

Это накладывает на российского геополитика заведомое априорное обязательство: он должен видеть мир с позиции цивилизации Суши.

 

Россия как «цивилизация Суши»

 

Здесь имеет смысл соотнести объем того, что подпадает под концепт «Heartland» и является ядром «цивилизации Суши», с политической реальностью современной Российской Федерации в существующих границах.

Само это соотнесение имеет чрезвычайно важное значение: осуществляя его, мы соотносим Россию в ее актуальном состоянии с ее неизменным геополитическим пространственным смыслом (Raumsinn). Это сопоставление дает нам несколько важных ориентиров для построения полноценной и обоснованной российской геополитики на будущее.

Во-первых, мы должны мыслить современную Российскую Федерацию в ее нынешних границах как один из моментов более обширного исторического цикла, на всем протяжении которого восточнославянская государственность входила в резонанс с «цивилизацией Суши» и все более отождествлялась с Heartland'ом. Это означает, что современная Россия, рассмотренная геополитически, не есть нечто новое, то есть только государство, появившееся двадцать с лишним лет тому назад, но эпизод длительного, многовекового исторического процесса, на каждом этапе все более приближавшего Россию к тому, чтобы стать выражением «цивилизации Суши» в планетарном масштабе.

Некогда восточнославянские этносы и Киевская Русь были только периферией православной, восточнохристианской цивилизации, находились в зоне влияния второго Рима. Уже одно это помещало русских в восточный полюс Европы.

После нашествия монгольских орд Русь была включена в евразийскую геополитическую конструкцию сухопутной кочевой империи Чингисхана (позднее от нее откололся западный кусок в форме Золотой Орды).

Падение Константинополя и ослабление Золотой Орды сделало Московское великое княжество наследником двух традиций – политико-религиозной византийской и туранской, евразийской, перешедшей к русским великим князьям (позже царям) от монголов. С этого момента русские начинают осмыслять себя как «Третий Рим», то есть как носителей особой цивилизационной установки, резко контрастирующей по всем основным параметрам с западноевропейской католической цивилизацией Запада.

Начиная с XV века русские вступают на сцену мировой истории как «цивилизация Суши», и все основные геополитические силовые линии внешней политики с этого времени подчиняются только одной цели – интеграции Heartland'а, укреплению влияния в зоне северо-восточной Евразии, отстаиванию идентичности перед лицом наиболее агрессивного соперника – Западной Европы (с XVIII века Великобритании и шире, англосаксонского мира), принимающей инициативу «цивилизации Моря» и талассократии. В этой дуэли России и Англии (позже США)  развертывается отныне, с XVIII века и по наше время геополитическая логика мировой истории, «великая война континентов»[196].

Этот геополитический смысл остается в целом неизменным на всех последующих этапах русской истории: от Московского царства через романовскую Санкт-Петербургскую Россию и Советский Союз вплоть до нынешней Российской Федерации. Россия с XV по XXI век есть мировой планетарный полюс «цивилизации Суши», континентальный Рим.

 

Геополитическая преемственность  Российской Федерации

 

По всем основным параметрам Российская Федерация является геополитической наследницей предшествующих исторических, политических и социальных форм, сложившихся вокруг территориального ядра Русской равнины – от Киевской Руси через Золотую Орду, Московское Царство, Российскую Империю и Советский Союз. Эта преемственность не только территориальная, но и историческая, социальная, духовная, политическая, этническая. Русское государство с древности начало формироваться в пространстве Heartland'а, постепенно все более расширялось, пока не заняло весь Heartland целиком вместе с примыкающими к нему зонами[197]. Это пространственное расширение русского контроля над евразийскими территориями сопровождалось параллельным социологическим процессом – укреплением в русском обществе «сухопутных» общественных установок, характерных для цивилизации континентального типа. Основными чертами этой цивилизации являются

консерватизм,

холизм,

коллективная антропология (народ важнее индивидуума),

жертвенность,

идеалистическая ориентация,

ценности верности, аскетизма, чести, преданности.

Социология, вслед за Зомбартом, называет это «цивилизацией героического типа». В терминах социолога Питирима Сорокина это – идеационная социокультурная система[198].

Такая социологическая особенность выражалась в различных политических формах, которые имели общий знаменатель, заключающийся в постоянном воспроизведении цивилизационных констант, базовых ценностей, приобретавших различные исторические выражения. Политический строй Киевской Руси качественно отличался от ордынской политики, а та, в свою очередь, от Московского царства. После Петра Первого политическая система снова резко изменилась, а Октябрьская революция 1917 года и вовсе привела к появлению радикально нового типа государственности. После распада СССР на территории Heartland'а возникло еще одно, вновь отличное от прежних, государство – современная Российская Федерация.

Но все эти политические формы, имеющие качественные различия и основанные на разных, подчас прямо противоположных, идеологических основаниях, имели на всем протяжении русской политической истории ряд общих черт. Везде мы видим политическое выражение социальных установок, характерных для общества континентального, «сухопутного», героического типа. Эти социологические особенности проявлялись в политике через то явление, которое философы-евразийцы 20-х годов ХХ века назвали «идеократией». Идеационная модель в социокультурной сфере[199], как обобщающая черта русского общества на всех этапах его истории, выливалась в области политики в идеократию, также имевшую различные идеологические выражения, но сохранявшую вертикальную, иерархическую, «мессианскую» структуру государства.

 

Российская Федерация и геополитическая карта мира

 

Зафиксировав вполне определенную геополитическую идентичность современной России, можно перейти к следующему этапу.

С учетом такого геополитического анализа мы можем однозначно определить место современной Российской Федерации на геополитической карте мира.

Российская Федерация расположена на пространстве Heartland'а. Историческая структура русского общества демонстрирует ярко выраженные теллурократические черты. Без колебаний следует отнести и современную Российскую Федерацию к государству сухопутного типа, а современное российское общество – к обществу преимущественно холистскому.

Последствия такой геополитической идентификации глобальны по своему масштабу. Из нее можно сделать целый ряд выводов, которые и должны лечь в основание последовательной и полноценной российской геополитики будущего.

1.    Геополитическая идентичность России, будучи сухопутной и теллурократической, требует укрепления, углубления, осознания и развития. Именно в этом и заключается содержательная сторона курса на утверждение политического суверенитета, декларированного еще в начале 2000 годов Президентом РФ В.В.Путиным. Политический суверенитет России нагружен более глубоким смыслом: это реализация стратегического проекта поддержания политико-административного единства Heartland'а, (вос)создания условий для того, чтобы Россия играла роль полюса теллурократии в мировом масштабе. Укрепляя суверенитет России как государства, мы укрепляем одну из колон мировой геополитической архитектуры, то есть осуществляем действие, намного более масштабное, нежели внутриполитический проект, касающийся, в лучшем случае, только наших непосредственных соседей. То, что Россия является в геополитической перспективе Heartland'ом, делает ее суверенитет планетарной проблемой. Все силы и державы в мире, имеющие теллурократические свойства, зависят от того, справится ли Россия с историческими вызовами и сумеет ли сохранить и укрепить свой суверенитет.

2.    По ту сторону каких бы то ни было идеологических предпочтений Россия обречена на конфликт с цивилизацией Моря, с талассократией, которая воплощены сегодня в США и однополярном американоцентричном мировом порядке. Геополитический дуализм не имеет ничего общего с идеологическими или экономическими особенностями тех или иных стран. Глобальный геополитический конфликт развертывался между Российской Империей и Британской монархией, между социалистическим лагерем и капиталистическим лагерем, а сегодня при общности демократического республиканского устройства все тот же самый конфликт развертывается между демократической Россией и наступающим на нее блоком демократических стран НАТО. Геополитические закономерности лежат глубже, нежели политико-идеологические противоречия или, наоборот, сходства. Констатация этого принципиального конфликта не означает автоматически войну или прямое стратегическое столкновение. Конфликт можно осмыслять по-разному. С позиции реализма в международных отношениях речь идет о противоречии интересов, которое приводит к войне только в том случае, когда одна из сторон достаточно убеждена в слабости противоположной или когда во главе той или иной державы оказывается элита, ставящая национальные интересы выше рационального расчета. Конфликт может развиваться мирно, через систему общего стратегического, экономического, технологического и дипломатического баланса. В некоторых случаях он может даже смягчаться до уровня соперничества и конкуренции, хотя силового решения ни при каких обстоятельствах заведомо исключить нельзя. В такой ситуации в центре внимания встает вопрос о геополитической безопасности, без гарантии которой никакие другие факторы – модернизация, повышение ВВП или жизненного уровня населения не имеют самостоятельного значения. Что толку, что мы получим развитую экономику, если утратим геополитическую самостоятельность… Это не «беллицизм», а здоровый рациональный анализ в реалистическом духе, это геополитический реализм.

3.    С геополитической точки зрения, Россия представляет собой нечто большее, чем Российская Федерация в ее нынешних административных границах. Евразийская цивилизация, сложившаяся вокруг Heartland'а с ядром в лице русского народа, гораздо шире, чем современная Россия. К ней относятся в той или иной степени практически все страны СНГ. На эту социологическую особенность накладывается стратегический фактор: для обеспечения безопасности своей территории Россия должна получить военный контроль над рядом прилагающих к ней зон – на юге и на западе, а также в области Северного Ледовитого океана. Кроме того, если рассматривать Россию как планетарный теллурократический полюс, то становится очевидным, что ее прямые интересы простираются на всю территорию Земли и затрагивают все континенты, моря и океаны. Отсюда вытекает необходимость выработки для России глобальной геополитической стратегии, описывающей, в чем конкретно эти интересы состоят применительно к каждой стране и каждому региону.

 


Библиография

Ашенкампф Н.Н., Погорельская С. В. Современная геополитика России. Учебное пособие. - М.: Академия ГПС МЧС России, 2005.

Бовдунов А. Л. Россия как задание. М.: Международное "Евразийское Движение", 2010.

Будущее российской госдурственности. Суверенная демократия? Диктатура? Империя? М.: Международное "Евразийское Движение", 2007.

Дугин А.Г. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А.Г. Философия войны. М., 2005.      

Дугин А.Г. Четвертая политическая теория. СПб: Амфора, 2009.

Евразийская миссия. Манифест Международного «Евразийского Движения». М.: Международное Евразийское Движение, 2005.

Зубков А. И. Геополитика и проблемы национальной безопасности России. СПб.: Издательство Р. Асланова "Юридический центр Пресс", 2004.

Ивашов Л.Г. Россия и мир в новом тысячелетии. Геополитические проблемы. М.: Прогресс, 2000.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Кульпин Э.С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. М.: Московский лицей, 1995.

Леонтьев М.В. Большая Игра. СПб: Астрель-СПб, 2008.

Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М.: Международные отношения, 2003.

Панарин А.С. Россия в цивилизационном процессе: (между атлантизмом и евразийством), М.: ИФРАН, 1995.

Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Савин Л. В. К геополитике. Сумы: Университетская книга, 2011.

Фроянов И.Я. Погружение в бездну. М.: Эксмо, 2002.


 

 

 

 

 

 

Раздел 2.

 

Геополитика русской истории


Глава 1. Геополитика Турана

 

Туранская цивилизация

 

До того, как в истории впервые появляется русское государство – Киевская Русь – пространство Евразии уже имеет долгую политическую историю. Большинство государств, которые существовали на этой территории, относились к типу кочевых степных империй.

Структура этих кочевых империй была приблизительно одинаковой не зависимо от того, какие конкретные этносы и народы выступали главным политическим субстратом этих образований. Эта структура представляла собой жестко иерархизированное подвижное воинственное общество, возглавляемое королями, царями, ханами, каганами, политический центр которого был расположен где-то в степной зоне Евразии от Манчжурии на Дальнем Востоке до Паннонии на Западе. Вся политическая система была основана на принципе мужества, верности вождям, скорости и воли, что порождало особый кочевой стиль. Военная сила применялась к соперникам и соседям, а захват и установление контроля над сопредельными территориями и порабощенными народами наряду с военными набегами на различные страны (подчас весьма удаленные) составляли основу исторического процесса. Война и жизнь, война и экономика, война и престиж были в этих обществах синонимами.

Чаще всего в зону контроля этих кочевых империй входили лесные, речные территории и зоны, пригодные для земледелия, которые примыкали к Великой Степи с севера и юга и были населены издревле оседлыми народами, также создававшими разные модели более или менее устойчивой государственности[200]. Между степными кочевниками и оседлыми земледельческими культурами существовал постоянный антагонизм, символически описанный в дуализме Туран/Иран в иранском эпосе в «Шахнаме» Фирдоуси[201]. В подавляющем большинстве случаев кочевые народы формировали элитарный слой (знать, аристократию) оседлых народов или интегрировали зоны расселения земледельцев в свои кочевые империи[202].

Так строилась и постоянно перестраивалась общая структура, характерная для пространства Евразии – Турана, называемая некоторыми авторами (например, в посмертно изданных незаконченных работах О.Шпенглера «Эпика человека»[203]) «туранской цивилизацией». Туранские кочевые империи в общем виде, таким образом, представляли собой 1) политическое ядро державы (сами кочевые воинственные племена с жесткой лидерской иерархией), и 2) примыкающие к ним и находящиеся под их контролем периферийные территории, население которых выплачивало кочевникам дань, признавало власть и находилось под их защитой от нападений других племен. Согласно таким теоретикам, как антрополог и политический географ Фридрих Ратцель[204] и социолог Людвиг Гумплович[205], эта туранская модель государственности (кочевая воинственная элита и оседлая масса покоренных земледельцев) представляет собой вообще универсальную модель возникновения государства[206].

В любом случае, относительно преобладающих в северной Евразии политических систем от глубокой древности до Средних веков данная система политической организации является общепризнанной и не подлежащей сомнению. Именно она и понимается под термином «Туран», означающим степные воинственные кочевые империи, объединенные жесткой верностью вождям и особым военным, этическим кодексом.

 

Индоевропейцы Евразии

 

В самых древних периодах истории Великой Степи мы видим индоевропейских кочевников – предков индусов и персов, ираноязычные кочевые племена, прямыми потомками которых были скифы, юэчжи, сарматы, тохары, вплоть до современных осетинов, восходящих непосредственно к ясам/аланам и древним сарматам. Индоевропейские кочевые империи Турана, более или менее централизованные и более или менее масштабные, представляют собой цивилизационную константу евразийской истории[207].

Для эпохи восточнославянской государственности этот фактор имеет большое историческое значение. Академик Б.А. Рыбаков[208] выдвигает гипотезу, что предки восточных славян – анты, венеды и склавены – могли быть составной частью скифской государственности и выступать у Геродота и других древних исторков под не совсем точным именем «скифов-пахарей» (сколоты). Если эта гипотеза верна, то восточные славяне имели длительный опыт государственности[209] под властью кочевников скифов, которые, возможно, частично перемешались с оседлым населением. Этим можно объяснить определенные иранские корни в русском языке (бог, свят, рота/клятва[210] и т.д.) и некоторые фигуры в древнерусском язычестве – например, изображение крылатого пса  Симаргла, о котором идет речь у летописца Нестора при описании реформы языческого пантеона киевского князя Владимира.

Вторым моментом индоевропейского влияния можно назвать влияние сарматов и их политических образований, что скорее всего оказало определенное влияние и на ранние формы государственности западнорусских и польско-литовских территорий – смутные упоминания в «Географическом руководстве»[211] Клавдием Птолемеем «Европейской Сарматии» позволяют предположить существование особого государства на территории современной Польши, Литвы и Западной Украины (что использовали позже в конкретных политических целях сторонники польско-литовской унии[212]). В этом полиэтническом по своему составу государстве функция правящей элиты принадлежала сарматским воинам, и скорее всего, эти сарматские корни можно обнаружить у древнейших представителей как литовских князей, так и польской шляхты и даже некоторых восточнорусских боярских родов (в первую очередь, у галицко-волынских[213]). Влияние сарматов – аланов и роксаланов – могло оказываться и на южнорусские земли, от Тмутараканского княжества, где значительная часть элиты была аланской до территорий уличей, тиверцев и бужан, где ясские поселения чередовались с собственно славянскими даже в Киевскую эпоху[214].

Индоевропейским было готское царство Германариха с центром в Крыму, а также многочисленные и часто эфемерные политические образования на Севере Руси, которые возникали под влиянием варяжских вторжений. В этом случае правящей элитой становились варяги, интегрировавшие славянские территории в свои условные и довольно слабые государства – что выражалось прежде всего в обложении их данью.

Эти политические и культурные влияния индоевропейских туранских образований не могли не оказать определенного влияния на позднейшую восточнославянскую государственность и ее структуру. Как мы увидим в дальнейшем, Киевская Русь была изначально простроена по тому же самому принципу– в качестве правящей военной элиты пришельцев выступала варяжская дружина Рюрика (носители воинственного героического стиля).

 

Гунны, жужани, тюрки

 

Но туранская кочевая государственность не исчерпывалась индоевропейскими народами. Сплошь и рядом в качестве политического ядра политической интеграции Турана выступали и иные кочевые этносы – гунны, тюрки, манчжуры, монголы и т.д.[215] Они создавали свои кочевые империи в разных сегментах Великой Степи, устанавливали контроль над прилегающими к ним зонам оседлого расселения и иногда вторгались в такие состоятельные политические образования, как Древний Китай или Иран, а кроме того, постоянно враждовали друг с другом, меняя баланс сил, зоны контроля и, соответственно, отбивая друг у друга группы данников.

Наиболее масштабными в этой бесконечной череде кочевых империй, сменявших друг друга в Великой Степи[216], были

империя гуннов, на короткое время объединивших под своей властью гигантские территории Евразии от Дальнего Востока до Европы; 

царство жужаней (манчужрских племен), остатком великой империи которых был аварский каганат, подчинивший себе западнорусские земли и уничтоженный только отрядами Карла Великого;

голубая орда тюрок, положившая начало нескольким тюркским политическим образованиям, в том числе Хазарскому каганату (а он, в свою очередь, контролировал значительную часть русских земель, и многие восточнославянские племена платили хазарам дань, то есть по сути входили в состав Хазарского царства).

 

Туранское влияние на восточных славян

 

И индоевропейские, и неиндоевропейские этносы, создававшие свои, как правило, полиэтнические и кочевые империи, принадлежали в целом к единому туранскому типу, были носителями общего цивилизационного строя и общей степной воинственной культуры.

Мы вполне можем говорить о Туране как о цивилизационном и социологическом явлении. Туранская цивилизация являлась общей для самых различных народов, этносов, культур и политических образований, объединяющих территории северной Евразии от Дальнего Востока до Южной и Восточной Европы. Гуннское вторжение, а также многочисленные походы воинственных алан сделали определенные силы Турана важным фактором собственно европейской политики, представляя собой существенный сегмент тех сил, которые обобщенно назывались «варварами» и которые разрушили Западную Римскую Империю, а затем заложили основу политическому пространству, ставшему позднее Западной Европой.

Для русской истории совершенно принципиальным является следующее: еще до возникновения собственной государственности (то есть в докиевский период)  восточнославянские племена входили в состав многочисленных и разнообразных государственных образований туранского типа,  а значит, были в той или иной степени знакомы с иерархической политической организацией, свойственной кочевым империям[217]. Этот опыт древнейшей государственности в какой-то степени повлиял на политические и социальные представления восточных славян. Это влияние, с социологической точки зрения, вполне можно приравнять к прививке «туранской цивилизации», то есть рассмотреть как интеграцию славян в контекст существовавшей уже ранее евразийской социальной и политической культуры[218]. Таким образом, мы, не обладая достоверными фактическими данными о дописьменном и догосударственном периоде истории восточных славян, которые позднее стали основным субстратом русского народа, вполне можем утверждать, что этот период был туранским по своей социологической природе и, соответственно, не мог не оставить в русской культуре и русском политическом сознании соответствующего следа.

 

Туран как геополитическое понятие: «разбойники Степей»

 

Теперь попробуем описать Туран и его структуру с геополитической точки зрения, обрисовав тем самым в самых общих чертах геополитическую предысторию русских. Если обратиться к книге геоплитика Х.Макиндера «Демократические идеалы и реальность[219]», где он очерчивает границы Heartland’а, мы увидим  на ней зону евразийских степей, обозначенную  как область «Brigands of  Steppes», то есть дословно «разбойники степей». Этим термином Макиндер определяет движущую силу теллурократии, динамический субстрат «цивилизации Суши». Им он противопоставляет «Brigands of Sea», «разбойников Моря», которые, в свою очередь, представляют собой субстрат таллассократии и «цивилизации Моря».

В этом термине основателя геополитики мы видим точку пересечения геополитики и социологии: геополитическая сила отождествляется с определенным цивилизационным укладом – в данном случае с «кочевыми империями» Евразии. Таким образом, Туран как цивилизационное понятие приобретает геополитическое измерение и строго отождествляется с теллурократией. Туран, таким образом, является конкретным геополитическим концептом, включающим в себя различные дополнительные измерения (географическое, политическое, цивилизационное и т.д.) . Можно развить эти интуиции Маккиндера на основании его же реконструкций и предположить, что туранский тип цивилизации, а следовательно, модель кочевых империй Великой Степи, и лежит в основании теллурократических политических режимов. При этом  следует учитывать, что «разбойники Степей» не просто представляют собой самодостаточную политическую общность, но являются лишь движущей силой государствообразования, где становятся чаще всего правящим классом, но где не менее важное (а количественно превалирующее) участие принимают и широкие группы оседлого земледельческого населения. То есть кочевые империи становятся полноценными теллурократическими государствами тогда, когда их господство накладывается на различные социально-хозяйственные и этнические зоны, объединяемые воинственной туранской элитой в единый политический организм. Здесь геополитика напрямую смыкается с теориями о происхождении государства и с этносоциологией[220].

 

Туранский контекст восточных славян

 

Этносоциология и исследования по древнейшей истории и восточных славян практически однозначно подводят нас к выводу о том, что преимущественным занятием восточных славян было земледелие, что, с социологической точки зрения, практически всегда сопряжено с миролюбивой ориентацией общества. Древние славяне были при необходимости храбрыми воинами, но стиль, приоритетно характеризующий их как этнокультурную общность, был неразрывно связан с мирным крестьянским трудом. Этот сельский уклад жизненного мира является постоянной характеристикой русского общества практически на всем протяжении русской истории. Уже только на этом основании можно предположить, что точно так же дело обстояло и в предыстории, к тому же скудные исторические сведения убеждают нас в правоте такого допущения. Восточные славяне были этносом преимущественно хлеборобов-сельчан. Сведения о наличии у них собственной воинской касты или устойчивого правящего класса (князей) крайне скудны или вообще отсутствуют[221]

Из этого можно сделать вывод, что в общем составном контексте туранской цивилизации восточные славяне праисторического периода играли подчиненную роль крестьянских оседлых масс в иерархической системе, где правящим классом выступали степные воинственные этносы. Трудно сказать, сводилось ли это только к уплате дани или к более широкому социально-политическому соучастию в общих политических и государственных структурах. В любом случае, на заре русской истории мы встречаем именно такую картину: славянские племена, преимущественно занятые сельским трудом, платят дань (как продуктами, товарами, так и подворными предоставлениями молодых людей в ополчение)  неславянской воинственной элите – хазарам, варягам и т.д.

С геополитической точки зрения, это чрезвычайно важное обстоятельство. Сами древние славяне не являются в полном смысле «разбойниками Степей», но входят в состав политических образований, создаваемых этими «разбойниками» как их оседлый сельскохозяйственный компонент.

 

Лес и его судьба

 

Восточные славяне расселялись вдоль течения рек преимущественно в лесной зоне. Они представляют собой Лес[222]. При этом зона Леса в доисторический период находится в той или иной степени зависимости от Великой Степи, откуда исходят основные государствообразующие импульсы «разбойников Суши». Нечто аналогичное происходит и на севере Руси, где источником постоянных военных набегов выступают «разбойники Севера», как правило, скандинавские германские племена.

Отсюда вытекает очень важное заключение: древнейшие восточные славяне причастны к туранской цивилизации, несут на себе ее отпечаток и следы ее влияния, но при этом не тождественны с ней полностью. Их самобытность и уникальность состоит в том, что они представляют собой Лес, окраину Великой Степи (если смотреть со стороны самой этой Степи) или нечто самостоятельное и самобытное, если посмотреть на ситуацию со стороны самой зоны Леса. Но чтобы этот взгляд из Леса на Степь стал возможен, славянам необходимо было осознать свое политическое, историческое и геополитическое  единство, осмыслить свое место в пространстве и сформировать представление об общей судьбе. Одним словом, необходимо было осознать себя Лесом[223].

 

Геополитическая дилемма славянского Леса

 

Это и произошло на следующем этапе русской истории – в процессе создания Киевской государственности. Однако, следует обратить внимание на очень важное обстоятельство, лежащее в истоках геополитической истории Руси/России: пространство Леса, которое является «вмещающим ландшафтом»[224], «месторазвитием»[225] русского народа, социологически и геополитически двойственно; оно сопряжено с Тураном и туранским духом, несло на себе его влияние, но вместе с тем, теоретически могло бы пойти в своем развитии и по совершенно иному пути – близкому к восточно-европейским и северо-европейским странам.

Иными словами, еще в преддверии начала русской политической истории мы сталкиваемся с принципиальным геополитическим выбором: как славянский Лес будет решать проблему Степи, как выстроит с ней отношения, как определит свое место в контексте западных соседей, европейцев, где туранское начало постепенно сходит на нет и где формируется иной тип цивилизации и государственности[226].

Итак, накануне своего вступления в политическую историю народов восточные славяне уже поставлены перед дилеммой: как строить отношения с Тураном, с одной стороны, и с Европой

– с другой, являясь одновременно по ряду признаков интегральной частью и той, и другой цивилизационной модели.

Геополитический выбор является открытым. Разные силы в русской истории будут делать его по-разному, и из совокупности этих выборов и их последствий и будет складываться увлекательная и захватывающая геополитическая история Руси/России. На заре своего выхода на сцену истории у славянского Леса мы обнаруживаем широкий спектр возможностей, и Туран есть лишь одна из них.


Библиография

 

Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. Опыт политико- психологического исследования феномена лимитрофизации. М.:Институт русской цивилизации, 2011.

Вернадский  Г. В.  История  России.  Древняя  Русь.  Тверь-Москва,  2000.Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб.: Издательство "Лань", 2000.

Вернадский Г.В. Русская история. М., 1997.

Византизм и славянство. Великий спор. М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Гумилев Л. Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М.: 1967.

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Астрель, АСТ, 2004 г.

Гумилев Л. Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гумилев Л. Н. Открытие Хазарии. М.: Алгоритм, 2007.

Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М.: АСТ, Харвест, 2008 г.

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: АСТ, Астрель, 2005

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Дугин А. Г. Этносоциология. М.:Академический проект, 2011.

Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством, М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1999.

Дугин А.Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Классен Е. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяно-руссов до рюриковского времени, в особенности легким очерком истории руссов до Рождества Христова. Вып. 1-3. М., 1999.

Латышев  В. В.  Известия  древних  писателей  о  Скифии  и  Кавказе  // Вестник  древней истории.  Приложение.  1948.  №  2  (24).  С.  232-235. См. также Античная география. Cоставитель проф. М. С. Боднарский. Москва: Государственное издательство географической литературы, 1953.

Ломоносов М. В. Древняя Российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года, сочиненная Михайлом Ломоносовым, статским советником, профессором химии и членом Санкт-Петербургской Императорской и Королевской Шведской Академий наук. Полное собрание сочинений.  Т.6. М.-Л., 1952.

Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси. Рыбаков Б.А. М.: Наука, 1987.

Савицкий П.Н. Континент Евразия, М: Аграф, 1997.

Суляк  С. Г Осколки  Святой  Руси.   Очерки  этнической истории  руснаков  Молдавии. Киев: Издательский  дом  «Татьяна», 2004.  «Реклама»)

Филин  Ф. П.  Образование языка восточных славян. М.-Л., 1962.

Фиурдоси. А. Шахнаме: В 6-и томах. М.: Наука, 1989.

Фроянов И.Я., Юдин Ю.И. Былинная история, СПб., 1997.

 

Cohen M. N. The Food Crisis in Prehistory: Overpopulation and the Origins of Agriculture. New Haven, CT: Yale University Press, 1977.

Conte Domenico. Catene di civiltà. Napoli: Ed. Scientifiche Italiane, 1994.

Dumezil G. Les Dieux des Indo-europeens,  Paris: Presses universitaires de France. 1952.

Gumplowich L. Der Rassenkampf. Soziologische Untersuchunge. Innsbruck: Wagner, 1883.

Mackinder H. Democratic ideals and reality. London: Royal Geographic Society, 1919.

Mackinder H. J. The geographical pivot of history // The. Geographical Journal. № 23.1904.

Mackinder H. J. The Scope and Methods of Geography and the Geographical Pivot of History. L., 1951

Ratzel F. Anthropogeographie. Stuttgart: J.Engelhorn, 1921.

 

 


Глава 2. Геополитика Киевской Руси и социополитические парадигмы древнерусского общества

 

Возникновение русского государства: варяжский фактор

 

Возникновение древнерусского государства, Киевской Руси, прекрасно вписывается в классический для этого сектора евразийского пространства пространства сценарий. Инородческая элита, состоящая преимущественно из представителей воинственного этноса, устанавливает контроль над более миролюбивыми и оседлыми сельскими племенами, обеспечивающими хозяйственную основу жизни и массу населения, и в результате создается сложная социально-политическая система. Совершенно очевидно, что этот сценарий восточные славяне уже переживали не раз и не два. Это повторение классической для всего Турана схемы.

Проанализируем внимательно следующее место из «Повести временных лет»:

«В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: "Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву". И пошли за море к варягам, к руси.»[227]

Мы видим, что начинается все с того, что несколько славянских и финно-угорских племен «изгоняют варягов за море» и отказываются «платить им дань». Это говорит о том, что раньше варяги уже правили этими племенами и собирали с них дань. А это, в свою очередь, означает, что племена, о которых идет речь, и которые выступают этническим субстратом создания первой русской государственности, ранее были частью предшествующей варяжской государственности. Значит, они жили в условиях политического строя, во главе которого стояла варяжская элита.

Далее следует упоминание о том, что эти племена «начали собой владеть», то есть попытались организовать систему самоуправления при отсутствии инородческой элиты. Это можно рассмотреть как попытку создания восточнославянской государственности без привлечения инородческой элиты. Летописец описывает это как попытку неудачную («и не было среди них правды»), которая закончилась плачевно («и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом»). И вот после этого племена, о которых идет речь, принимают решение «пригласить варягов». Не важно, тех же самых, которые ими правили раньше или каких-то других (здесь есть много исторических версий[228]). Важно другое: восточнославянские племена были под варягами, освободились от варягов и, не справившись с вызовом исторического самоуправления, снова обратились к варягам. Иными словами, все вернулось на круги своя, и постоянный сценарий образования государства повторился: избавились от варягов и снова обратились к варягам. Могли бы теоретически обратиться и к кому-то еще – например, хазарам, но обратились к варягам (которых до этого сами и прогнали).

Если мы поместим себя в тот исторический контекст, мы легко поймем, что словене, кривичи, меря и чудь не совершают обращением к Рюрику ничего принципиально нового, они следуют по классическому маршруту, явно известному им в течение многих столетий, и имевшему место быть совсем недавно.

Новым же является именно то, что очередное основанное варяжской дружиной государство не оказалось столь эфемерным, как предыдущие, а просуществовало более тысячи лет и в каком-то смысле существует и по сей день. Восточнославянские племена ранее были лишь фрагментом социально-политической мозаики иных государств. Только после призвания Рюрика и основания им династии русских князей восточнославянские племена получили свое государство – то есть такое государство, где они были этническим и культурным большинством. Но это станет очевидным лишь по прошествии определенного времени.

На первом этапе наши предки в IX веке едва ли могли заметить то различие, которое было между варяжской дружиной Рюрика и предшествующими формами государственности. «Своими» варяжскую элиту и правящую великокняжескую династию восточные славяне стали воспринимать лишь намного позже и весьма постепенно, и вряд ли на первых порах могли осознать всю историческую значимость происходящего. Она откроется и будет осознанна спустя несколько столетий, а в  тот период это  скорее всего выглядело как рядовой эпизод.

И тем не менее, сейчас очевидно, что именно этот эпизод стал решающим и положил начало совершенно новому историческому циклу. По сути, в этот момент рождается новая историческая общность – древнерусский народ и его государство[229].

 

Государство Леса

 

Важнейшей особенностью ранней русской государственности является территориальное месторасположение в пространстве Турана и особенности правящей элиты. Это оказало огромное влияние и на геополитическую идентичность, и на социологические особенности.

Русское государство создается на северо-западе Евразии. Эта зона хотя и не отделена полностью от пространства Великой Степи, но и не примыкает к ней вплотную. Это - периферия Турана, которая одновременно расположена вплотную к тем территориям, которые позднее прочно войдут в пространство Европы. С точки зрения ландшафта, это почти целиком лесная или болотистая местность, географически прилегающая к Балтике и Скандинавии[230].

Правящая элита, принимающая активное участие в становлении этой государственности и положившая основу великокняжеской династии, также является не столько туранской (кочевой), сколько северо-европейской. Так же, как туранцы, варяги - «варвары», воины, носители жестко иерархических и агрессивно-мужских ценностей, пребывающие в постоянных пространственных перемещениях (военных походах). Этносоциолог Рихард Турнвальд описывает такой тип обществ как «речных кочевников»[231]; они «оставляют лошадь на берегу и воспринимают ладью, корабль как колесницу». У Турнвальда в его реконструкции архаических государств речь идет о почти полном социологическом тождестве кочевых народов Степи и северо-европейских варваров (викингов)[232].

Однако, с геополитической точки зрения, «разбойники Моря» качественно отличаются от «разбойников Степей» и ведут к особому типу цивилизации. Таким образом, в варягах мы вправе видеть определенные талассократические элементы.

Если мы посмотрим на европейские государства, то увидим, что большинство из них было создано по такой же схеме: воинственные северные варвары, чаще всего германского происхождения, захватывают территории, населенные оседлыми земледельцами (автохтонами), и из этого складывается новое самобытное социально-политическое единство. Ландшафты Европы были преимущественно лесными, что также сближает их с Древней Русью. Но в отношении этих государств нам известно, что многие из них (в частности, Англия, изначально построенная по тому же самому принципу – местные автохтоны, преимущественно кельты, и инородческая, преимущественно германская по происхождению элита) стали вполне талассократическими по своему геополитическому стилю.

В этом смысле, Киевская Русь представляется вполне европейской державой: в ее основе зоны Леса, и ее политическая элита представляет собой прямых наследников «разбойников Моря».

Киевская Русь есть государство Леса, расположенное на северо-западной периферии Турана. Исходя из этой социологической и геополитической одновременно формулы, мы можем предсказать, что изначально в такой государственности заложены одновременно две противоположные тенденции: талассократическая и теллурократическая, морская и сухопутная, и (что то же самое в нашем конкретном случае) европейская и евразийская, туранская.

В таком случае диалектика русской истории, которую Г.В.Вернадский сводит к диалектике Леса и Степи[233], становится совершенно принципиальной и ключевой.

Чисто теоретически Киевская Русь могла бы пойти по двум путям – либо, став европейским государством, интегрироваться в общий контекст североевропейского и восточноевропейского пространства, либо стать органической частью туранского пространства или даже (как оно и произойдет в дальнейшем) интегрировать пространства Турана под своим началом. Но на первых этапах русской истории эта дилемма остается открытой и будет решаться на всем протяжении этой истории, составляя ее геополитический смысл. При этом геополитические аспекты будут тесно увязаны с социологическими трансформациями.

 

Правление  Олега

 

Решающим моментом на самом раннем этапе становления русской государственности был захват воеводой Олегом, протектором молодого князя Игоря, Киева. Скорее всего, позиции Рюрика и его дружины были не слишком надежными, и нельзя исключить, что ильменские словене и кривичи были не слишком довольны установившимся порядком (о чем, в частности, свидетельствует восстание в Новгороде Вадима Храброго). Поход «вещего» Олега на Киев и перенос туда великокняжеского престола создали радикально новую геополитическую ситуацию

Показательно, что Олег встречает в Киеве других варягов – Аскольда и Дира, как зримые следы еще одной эфемерной варяжской политической системы. Обманом, по свидетельству летописи, он умерщвляет их и сажает на великокняжеский престол в Киеве сына Рюрика Игоря. Так, древнее государство восточных славян становится Киевской Русью, а Киев столицей и матерью городов русских.

Перенос столицы к югу из новгородских земель качественно меняет ситуацию: киевские князья выходят на границу с Великой Степью и приступают к решению фундаментальной геополитической задачи. Одно из восточнославянских племен – радимичи – на вопрос Олега о том, кому они платят дань, отвечают «хазарам». Олег переводит их в свое подчинение, и тем самым, бросает вызов  хазарам (туранской империи, основанной на кочевом принципе и контролировавшей ранее многие восточнославянские племена, то есть правившей над ними[234]).  По некоторым сведениям, до Олега хазарам платили дань также северяне и вятичи. По одной из версий сам Киев был изначально основан харазами, как центр для сбора дани с местных племен[235].

Многое в русской истории связано с личной доблестью и военными успехами русских (варяжских) князей. Так, Олегу удается подчинить Киеву и, соответственно, великокняжеской власти,  древлян,  радимичей, полян, северян, хорватов, дулебов, а позже часть тиверцев  и вятичей. При этом многие племена, прежде чем перейти под владычество Киева, оказывали отчаянное сопротивление. Ожесточенно сопротивлялись на западе древляне, на юге – тиверцы и уличи, на востоке – вятичи. Вместе с тем, представители всех этих племен, а также тех племен, которые и пригласили на восточнославянские земли Рюрика с дружиной (славяне, кривичи, мерь и чудь), описываются как участники легендарного похода Олега на Константинополь, завершившегося, по свидетельству летописца, обложением Царьграда данью. Показательно, что все эти племена (или только южнорусские племена толмачей-тиверцев – слова «Повести Временных лет» можно истолковать по-разному) совокупно называются «Великией Скифией», то есть этносами, входившими зону туранской государственности[236].

Деяния «вещего» Олега представляются фундаментальными в свете становления Киевского государства. В этот период устанавливается новый центр великой державы, распространяющий свое влияние сразу во всех направлениях – на север (словене, радимичи, кривичи, а также финно-угорские меря и чудь), на запад (древляне, хорваты, дулебы), на юг (тиверцы), на восток (северяне, вятичи).

Показательна легенда относительно смерти Олега, которую волхвы предсказали ему от коня. Этот эпизод и любовь Олега к боевому коню показывает, что варяжская дружина уже в ранний Киевский период находилась под значительным влиянием туранских военных обычаев, поскольку использование кавалерии является верным признаком именно степного способа ведения боевых действий[237].

 

Князь Игорь – начало диалога со Степью

 

Сыну Рюрика, великому князю Игорю, Олег оставляет уже огромную территорию с крепкой властью престольного города Киева. И хотя отдельные сегменты этого государства (например, древляне) не оставляют попыток выйти из-под великокняжеского контроля и позже, в целом Киевская власть устанавливается над восточнославянскими землями довольно прочно. Игорь, как известно, совершает, как и прежние киевские властители, два похода на Константинополь, в первом (941 год) его постигает поражение (греки использовали для битвы с русскими знаменитый «греческий огонь»), а второй (943 год) оказывается успешным[238]. В этот период Киевская держава продолжает укрепляться.

При Игоре на южнорусских границах появляются кочевники-печенеги и начинается история тесных отношений с Великой Степью[239]. Печенеги являются союзниками Игоря в Цареградском походе, и показательно, что летописец описывает вторгшееся в Византию русское войско как состоящее из военных ладей и из конницы. Военные ладьи – классическое средство передвижения варягов («разбойники Моря»), а вот конница – свидетельство о туранском влиянии («разбойники Степей»), и судя по словам летописца, речь шла не только о княжеской дружине (что мы видим уже в эпоху Олега), но и более массовом ее использовании русской коалицией. Была ли эта конница лишь печенежскими отрядами или часть славянских племен (скорее всего, проживавших в южных землях) также освоила венную кавалерию – вопрос открытый[240]. В любом случае, при Игоре мы видим интенсивные влияния Турана Русь.

Важно, что после смерти Игоря его супруга, великая княгиня Ольга принимает в Царьграде Православие и тем самым, впервые в русской истории, намечает путь дальнейшей интеграции в христианскую эйкумену.

 

Святослав и его геополитический завет

 

Правление Святослава существенно расширяет пределы Киевского великого княжества. Вместе с тем, отношения с Великой Степью становятся все более интенсивными и драматичными.

Важнейшим событием становится разгром войсками Святослава Хазарии. В 964-965 годах Святослав совместно с печенегами и гузами кладет конец хазарскому влиянию на территории, включающей устье Волги, Терек и часть Среднего Дона. Здесь Святослав побеждает не только хазар, но и косогов и ясов, то есть предков современных черкесов и осетин, наследников предыдущих кочевых империй.

Тем самым границы русского государства достигают Каспия и Северного Кавказа. Это принципиально, так как мы видим в этом забегающий далеко вперед в русскую историю проект интеграции Леса и Степи под властью Леса. Прежде чем эти земли окончательно закрепятся за русскими, пройдут долгие века, прольются моря крови, состоятся сотни сражений. Южный вектор геополитики Святослава очерчивает на будущее вероятную глубину русского проникновения в этом направлении. А захваченный войсками Святослава древний город Тмутаракань (Самкерц у хазар, Гермонасса – у первых греческих поселенцев) еще долгое время будет самой южной территорией Древней Руси и центром Тмутараканского княжества.

Впечатляют успехи Святослава и на юго-западном направлении. Ему удается захватить болгарские земли. Поэтому он даже на короткий срок переносит столицу своего государства в Переяславец на Дунае. Летописец так сообщает  об этом: «В год 6477 (969). Сказал Святослав матери своей и боярам своим: "Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей».[241] Таким образом, территория государства Святослава становится гигантской империей, включающей в себя как пространство, подчиненное Олегом и Игорем, так и новые земли - огромные зоны Прикаспия, Причерноморья и Болгарии.

Летописец подчеркивает воинственность Святослава. Об этом символически свидетельствует эпизод о подношении византийских переговорщиков: Святослав не обратил внимания на принесенные дары, но живо заинтересовался оружием. Перед нами неукротимый воин, преданный только одной идее – расширению границ своего могущества, установлению своей власти во всех возможных направлениях.

Вместе с тем, в лице Святослава мы видим важнейшую геополитическую фигуру в русской истории. Смысл его деятельности в том, чтобы мечом максимально расширить границы русской земли в тех направлениях, где русские имеют наиболее опасных соперников. В его время это были юг и юго-запад. Вектора русской экспансии в этих направлениях очертили план позднейшей геополитической истории русской державы. Среди всех Киевских князей  Святослав сделал для страны больше, чем кто-либо, за кратчайший срок своего княжения (28 лет) построив несущую конструкцию великого государства, в котором уже был намечен синтез Леса и Степи под началом именно Леса.

Святослава убивают печенеги. Это можно считать знаком того, что Великая Степь и ее кочевое воинственное население далеко не покорены русскими окончатлеьно, и  для того, чтобы победа Леса над Степью стала свершившимся фактом, предстоит еще биться много веков. Однако, масштаб побед и деяний князя Святослава не может не поражать воображение. Равно как и его мужество, храбрость, презрение к покою и материальному комфорту.

 

Династическая преемственность и ее геополитическое значение

 

После княжения Святослава, который правил практически в одиночестве, не будучи обязанным считаться с какими-то иными князьями, начинается новая эпоха Киевской государственности. Отныне и очень надолго неуклонно возрастает фактор династической преемственности и необходимости наделять владением над отдельными территориями представителей  великокняжеского дома. Рюрик, его родственник, великий военачальник и регент при князе Игоре Олег, сам Игорь и Святослав правили практически единолично. Возможно, в этом и состоит ключ к пониманию этапов до Святослава и после Святослава. Единоличное правление великого князя, который в своей деятельности может не обращать внимания на мнения удельных князей и проводить свободно политику, направленную исключительно в интересах собственного государства, приводит к ощутимым результатам – конечно, в том случае, если этот правитель обладает мужеством, страстным характером, отмечен храбростью, воинским духом и стратегическими способностями. Все эти качества счастливым образом наличествовали у первых русских князей, в результате чего русское государство и состоялось как исторический факт и внушительная геополитическая реальность.

Но ситуация начинает качественно меняться после смерти Святослава. Его сыновья Ярополк Киевский, Олег Древлянский, Владимир (получивший в княженье Новгород) уже входят друг с другом в братоубийственный конфликт.

С одной стороны, Ярополк, получивший в княженье Киев, является великим князем и поэтому остальные братья должны ему подчиняться. Но вместе с тем, принадлежа к одной и той же династии, все осознают себя равными и имеют право занять великокняжеский престол в случае смерти брата. Это подталкивает их при определенных обстоятельствах к тому, чтобы способствовать этой смерти, а в случае самих великих князей к тому, чтобы заранее предотвратить такую угрозу. В обоих случаях братоубийство становится открытой возможностью, равно как и соперничество внутри великокняжеской семьи, что неминуемо ведет к ослаблению государственного единства.

Так, в ходе ссоры с сыном Киевского воеводы Свенельда разгорается конфликт между Ярополком Киевским и его братом Олегом Древлянским. Ярополк берет штурмом древлянский город Овруч, где в давке гибнет его брат Олег. После смерти Олега Владимир покидает Новгород, позволяя какое-то время Ярополку править единолично, но скоро возвращается с варяжской дружиной, захватывает Полоцк (где княжит другой варяг, «пришедший из-за моря» Рогволод), насильно берет в жены дочь Рогволода Рогнеду, а потом осаждает Киев, коварством убивает Ярополка и в свою очередь становится единоличным правителем Киевского великого княжества. При этом единство Руси на какое-то время восстанавливается.

Важно заметить, что уже после смерти Святополка мы входим в такой период древней русской истории, когда династические проблемы тесно переплетаются с геополитическими. Так, в борьбе против брата Владимир опирается на варягов (внешнюю силу),  к которым вначале уходит, а затем приводит их в качестве своего войска для захвата Киева. В свою очередь, верный Ярополку воевода Варяжко (тоже, судя по имени, варяг) настойчиво советует бежать к печенегам (в Степь) и собрать среди них войско для битвы с Владимиром. Сам Варяжко так и поступает после убийства Ярополка и какое-то время сражается вместе с печенегами против Владимира (но династического фактора здесь уже нет). Когда великий князь руководствуется только интересами своей державы, становятся возможными серьезные достижения, реформы, укрепление геополитического положения Руси. Но после Святополка и вплоть до Ивана Грозного таких периодов в русской истории было не много. Великокняжеская деятельность постоянно сопрягается с династическими трениями и поползновениями младших князей захватить Киевский престол. Отсутствие солидарности князей между собой и открытая вражда заставляют искать опоры вне Руси, постоянно ставя властителей перед геополитическим выбором, рамки которого диктуются конкретикой момента. Так, по мере роста княжеской усобицы геополитическая картина русской истории постоянно усложняется и одновременно мельчает. – Цели деяний, войны, походы и мирные соглашения первых великих князей от Рюрика до Святополка геополитически прозрачны и довольно легко поддаются интерпретации. Позднее картина становится все более и более сложной и запутанной.

 

Русские и Русь: эволюция понятия

 

Стоит сказать несколько слов  значение этнонима «русский».

Изначально «русский» – это не ответ на вопрос «кто?», и даже не ответ на вопрос «какой?», но ответ на вопрос «чей?». Такие формы этнонимов довольно распространены. Этноним «француз» также означает дословно «находящийся под властью франков», «принадлежащий франкам», «подчиненный франкам». Франки – германское племя, завоевавшее огромные пространства Западной и Центральной Европы при Карле Великом и подчинившее себе множество этносов, в том числе романизированных кельтов (галлов), которые и стали после этого называться «французами».

Этноним «русские» складывался в четыре этапа.

1) В самом начале Киевской государственности под «Русью» понимались варяги – князья и княжеская дружина (гридь). Славяне (то есть славянские этносы, племена и племенные союзы) рассматривались отдельно. Они были не более «русскими», чем до этого «хазарскими». Они подчинялись варягам и платили им дань. В своих военных походах варяги-русь собирали из славян ополчение, где, судя по всему, они себя показывали с самой лучшей стороны. Поэтому первые походы «руси» описывались как «русь» со «славянами»[242].

2) По мере того, как Киевская великокняжеская власть укреплялась, понятие «русский» распространялась на те племена, которые непосредственно примыкали к Киеву, первыми стали платить «Руси» дань и признали ее главенство. Это были поляне, затем северяне. Они первыми интегрировались в социально-политические структуры вновь созданного государства и составили его этническую основу. Это важный момент: Рюрика призвали словены и кривичи, но не они стали славянским ядром этого народа. Таким ядром выступили именно поляне, а несколько позже северяне. Они-то и стали первыми «русскими», выступив как славянское ядро нового, только что вступившего в историю народа русичей[243]. Именно в этой среде факт выплаты дани варягам-руси впервые начинает осознаваться как нечто большее, нежели обычный для древних славян эпизод смены этноса политической элиты. В какой-то момент (в какой конкретно, точно установить нельзя, но он локализуется не позднее начала XI века, а может быть, уже и в X веке) группы славян и, в первую очередь, поляне, начинают осознавать, что на этот раз они имеют дело с их собственным государством, и в инородческой правящей элите отражаются (пусть преломленным образом) исторические интересы самих славян. Со своей стороны, русь-варяги славянизируются, а славяне становятся русскими. От значения «чей» (то есть, кому принадлежишь, кому платишь дань и отдаешь сыновей для участия в военных походах) происходит переход к значению «какой». «Русский» с определенного времени начинает означать одновременно и варяжскую элиту, и славянские массы. Варяжские элиты ославяниваются, славянские массы начинают воспринимать князей и дружину как «своих».

Нечто подобное, видимо, произошло и с балканскими болгарами, которые также заимствовали свой этноним от тюрок-булгар хана Аспаруха, подвергшихся славянизации. Мы такие же «русские», как болгары – «булгары», а французы – «франки».

Важно заметить, что именно поляне стали сердцевиной древнерусского народа. Возможно, вся история и призвание Рюрика есть не что иное, как ретроспективная проекция на реально имевшие место события исторического самосознания именно «русских» полян более позднего периода. Поляне осознали, зачем славяне призвали Рюрика и русь, поскольку они стали очевидцами как формирования славянской государственности с грандиозными имперостроительными успехами Олега, Игоря и Святослава и последующих великих князей киевских, так и культурного ославянивания правящей элиты. В любом случае, «Повесть временных лет» уже явно отражает русско-славянскую идеологию и отчетливое осознание исторического бытия народа как совершенно особой формы общества, резко контрастирующей для летописца с этническими параметрами прежнего бытия славянских и неславянских племен.

3) На следующем этапе в понятие «русский» стали включаться и остальные вошедшие в состав Киевской Руси славянские племена. Тогда семантика понятия «русские» варьировалась от «тех, кому уплачивается дань» до самоотождествления с новой исторической общностью. В этом смысле отчаянно сопротивлялись «русификации» славянские вятичи, отстаивавшие свои культурные и социальные обычаи и долго воспринимавшие инициативы Киевских князей по их включению в состав «русской» государственности как очередное «нашествие иноплеменных». Еще дольше сопротивлялись новгородцы и частично кривичи, упорно отказывавшиеся называть себя «русскими».

4) И лишь намного позже понятие «русский» получило то значение, которое оно имеет в наши дни и обозначает один народ, в который входят все восточные славяне. В этом случае «русский» – это уже ответ на вопрос «кто?» и подразумевает принадлежность к народу как к единой исторической общности, общности судьбы.

 

Крещение Руси Владимиром и его геополитические последствия

 

В политическом смысле Владимир, став единоличным правителем Руси, следует по стопам своих предшественников – усмиряет стремящиеся выйти из-под Киевской власти племена (вятичи, радимичи и т.д.), воюет с соседями (ляхами, болгарами), расширяет территории Руси. Показательно, что союзниками в борьбе с болгарами Владимир имеет тюркское степное племя торков. Но принципиально новым моментом в русской истории становятся не военные подвиги Владимира, а принятие им Православия как государственной религии Древней Руси. Вот это является уникальным событием и оказывает фундаментальное влияние на русскую геополитику вплоть до настоящего времени.

Приняв крещение и крестив киевлян и новгородцев, Владимир предопределил основные направления русской религиозной, но также политической и геополитической  истории. Русь стала с этого момента частью восточно-христианской цивилизации, вошла в зону единой эйкумены. Это влекло за собой множество геополитических  и социологических последствий.

Русь, став частью православного мира, до определенной степени признала авторитет и «руководящую роль» Византийской империи. И хотя русский великий князь не становится в полном смысле слова подчиненным византийского василевса, императора, предполагалось, что его превосходство он признает. Это вытекало из политической идеи Православия относительно «симфонии властей». Эта симфония предполагала гармоничные отношения Вселенского Патриарха (Константинопольского) и византийского императора, как вершину религиозно-политического синтеза, как наиболее легитимную власть как в политическом, так и в церковном смысле. Император приобретал в такой ситуации не роль просто светского правителя, как король или великий князь, но высшей инстанции, в которой происходило совмещение чисто политических, земных функций и религиозного служения. Эта религиозная миссия и отличала византийского императора от всех остальных королей и князей как христианских, так и не христианских держав. Император мог быть только один, а великих князей и королей – много. И весь православный мир признавал это право лишь за константинопольским василевсом (западные христиане после 800 года признали правомочность западных императоров, первым из которых был сам Карл Великий, но те, кто придерживался Православия, отвергли это как узурпацию). Соответственно, признавал это и великий князь Киевский после принятия крещения.

В еще большей степени прямая зависимость Киевской Руси от Византии проявлялась в церковной сфере. Принимая христианство, Владимир ставил Русскую Церковь в прямое подчинение Константинопольскому патриарху. Киевская Русь стала вначале епархией греческой церкви, а с 1100 года самостоятельной метрополией, и отныне все русские митрополиты (за редчайшим исключением) были греками и назначались напрямую из Константинополя.

Таким образом, Киевская Русь не просто интегрировалась в христианский мир в целом, но стала восприниматься и саму себя воспринимать как часть именно византийского мира, который постепенно все дальше и дальше расходился с миром западно-христианским, католическим.

Греческая культура в ее византийской форме была перенесена на Русь и с этого момента стала активно влиять на историческое становление общества. Русь заимствовала вместе с христианской верой кириллическую письменность, а переводы священных писаний и широкого корпуса православной литературы сформировали основу богословской и философской лексики. Решающим было влияние византийского права и социально-политических представлений. По сути, Киевская Русь с этого момента становится полем активного насаждения основ греческой учености почти во всех сферах жизни. Византия и греки начинают восприниматься как образец для подражания, как базовая религиозно-политическая и культурная модель.

Византизм, таким образом, становится важнейшим фактором русской геополитики и сохраняет свое значение (хотя и в разном качестве) на протяжении всех этапов русской истории.

 

Геополитические и социологические аспекты византизма

 

Перечислим основные моменты того, что представляют собой геополитические аспекты византизма. Подчеркнем, что речь идет не о геополитике Византии, что представляло бы собой совершенно особый труд, но о том, как византизм повлиял на геополитику русской державы.

Византизм предполагал последовательное отстаивание православного христианства. Из этого тезиса можно вывести два  геополитических заключения:

1)   Киев в своей внешней политике осознавал себя носителем христианства перед лицом нехристианских стран и этносов, что в определенный момент могло повлиять и влияло на проведение той или иной политической линии;

2)   Киев перед лицом западноевропейских и католических (намного позже протестантских) стран воспринимал себя как носитель истинного христианства на фоне христианства «испорченного» и «ложного» (а после великой схизмы 1054 года – «латынской папежской ереси»).

При этом нельзя и абсолютизировать эти принципы. Между Киевом и Византией и после принятия христианства периодически возникали политические трения и даже военные конфликты, не были априорно исключены и конфликты с другими православными странами (например, с Болгарией). С другой стороны, Православие не являлось непреодолимым препятствием для заключения политических союзов и с нехристианскими державами или с западно-христианскими странами. И все же именно византизм, хотя и постоянно корректируемый в ту или иную строну конкретикой исторических союзов, походов, войн, пересекающихся интересов, перипетий династических коллизий и морганатических браков, оставался основным вектором русской политики на протяжении многих столетий. Русь осознавала себя ответственной за православную веру перед лицом истории, окружающего мира и самого Бога, и для традиционного исторического самосознания это было очень серьезным моментом.

С другой стороны, византизм выражался на социологическом уровне в принятии Византии за образцовое общество, в первую очередь, в религиозно-политическом смысле. Модель «симфонии властей» (гармонии между патриаршей и императорской властью) переносилась на соотношение священства и военной аристократии в целом, и налоги в пользу князя и бояр сочетались с церковной десятиной как материальное выражение признания властных полномочий обоих сословий – духовного и воинского. Церковь в такой ситуации играет важнейшую роль духовного владычества, занимаясь не только собственно вопросами культа, но и образованием, культурой, воспитанием народа, разделяя с князем и военным сословием ответственность за власть над обществом. И структура православного мировоззрения, таким образом, транслируется в народные массы и формирует ценностную систему всего общества.

Так, византизм сформировал русскую идентичность, где «симфонические» соотношения между духовной и светской властью, взятые за норматив, являются сбалансированными и взаимодополняющими (в отличие, например, от католицизма, где однозначно проводится идея превосходства Церкви и ее главы, Папы Римского, над светской властью королей и аристократов). Византийская модель предполагает, что само православное государство является священным пространством, где и Церковь, и политическая власть работают, в конечном счете, на духовное спасение всех членов общества. Именно эта концепция лежит в основе представления о Руси как о «священной державе», теория Святой Руси.

Со времени крещения Руси Владимиром, признанным за это судьбоносное деяние святым, русская геополитика стала развертываться уже с учетом византийского вектора. Так, постепенно формируется представление о том, что Русь – это часть яфетического (сегодня мы бы сказали индо-европейского) мира, а также часть христианской эйкумены. Вокруг нее преимущественно обитают народы либо «не просвещенные христианством», «иноверцы», либо «еретики». Представления византийской географии, включающей в себя также вымышленные земли и населяющие их этносы (что отражено в творениях Козьмы Индокоплова[244]), были распространены на Русь и отразились в многочисленных хрониках, летописях, «Палеях» и иных текстах.

 

Ярослав Мудрый: дробление и централизация

 

После смерти Владимира вновь начинаются усобицы. И прежде чем наступает великое княжение Ярослава Мудрого, когда централизаторские реформы снова подчиняют себе центробежные тенденции, самому Ярославу приходится выдержать трудные испытания.

«Повесть временных лет» сообщает нам, что у Владимира «было 12 сыновей: Вышеслав, Изяслав, Ярослав, Святополк, Всеволод, Святослав, Мстислав, Борис, Глеб, Станислав, Позвизд, Судислав. И посадил Вышеслава в Новгороде, Изяслава в Полоцке, а Святополка в Турове, а Ярослава в Ростове, Когда же умер старший Вышеслав в Новгороде, посадил в нем Ярослава, а Бориса в Ростове, а Глеба в Муроме, Святослава в Древлянской земле, Всеволода во Владимире, Мстислава в Тмутаракани»[245].

Владимир предполагал, что оставит великокняжеский престол Борису, против чего выступили Святополк и Ярослав, которому досталось Ростовское княжество, а позже (после смерти старшего брата Вышеслава) – Новгородское. По одной из версий, Святополк, который был сыном Ярополка, усыновленный Владимиром и который получил удел в Турове, захватил власть в Киеве и вероломно убил князя Бориса. После чего он расправляется с Муромским князем Глебом и древлянским Святославом. Борис и Глеб были признаны первыми русскими святыми-мучениками, а сам Святополк получил устойчивый эпитет «Окаянный». Еще один сын Владимира, Мстислав, приобрел в надел самую южную территорию Тмутаракань, отделенную от основного пространства Киевской Руси контролируемой кочевниками (печенегами и половцами) степью.

Ярослав, повторяя сценарий Владимира, обращается за помощью к варягам и, побеждая войска Святополка под Любечем, выбивает Святополка из Киева. Святополк бежит в Польшу к Болеславу I Храброму, на чей дочери он был женат еще в бытность Туровским князем. Для усиления альянса Святополк заключает союз с печенегами, и в 1018 году польские и печенежские войска занимают Киев, а Ярослав отступает в Новгород. Там он еще раз повторяет все тот же прием и через год возвращается под стены Киева с вновь набранным варяжским войском. Святополк бежит теперь к печенегам и пытается снова захватить Киев. В битве на реке Альте он гибнет, и Ярослав остается единоличным правителем Киевской Руси, не считая своего брата Мстислава Тмутараканского.

В 1023 - 1024 годах Мстислав выступает против Ярослава и наносит ему сокрушительное поражение близ города Листвен на реке Руда. Мстислав устанавливает контроль над всей левобережной Украиной (кроме Переяславщины), центром которой становится Чернигов. При этом по не очень понятным причинам Мстислав оставляет Ярославу великокняжеский престол и впоследствии выступает его союзником в походах  на Яссы (1029) и против ляхов (1031).

В результате усобицы между Владимиром и Мстиславом складывается устойчивая связь между Тмутараканским княжеством и северской землей с политическим центром в Чернигове. После смерти Мстислава в 1034 году Ярослав остался единоличным властителем Киевской Руси. В этом же году он отразил печенегов, подошедших к Киеву, и больше они не решались повторить свои атаки.

Укрепившись на Киевском троне, Ярослав Мудрый проводит целый ряд централизаторских реформ, чем качественно укрепляет структуру государства. При Ярославе строятся храмы (в частности, храм святой Софии), переводятся с греческого на русский язык хроника Георгия Амартола и Кормчая книга. Ярослав публикует первый свод русских законов – Русская Правда. На Руси расцветает монастырская культура. Первый этнически русский (славянский) митрополит Илларион создает свое «Слово о Законе и Благодати», прославляющее деяния князя Владимира, принесшего на Русь христианство.

Таким образом, во второй половине своего правления Ярослав повторяет стратегию своего отца князя Владимира и стремится максимально укрепить единство русского государства как единого целого. Ретроспективно борьба с братьями со стороны Ярослава воспринимается как противодействие централизма удельному дроблению Руси.

Следует обратить внимание, что уже трижды повторяется один и тот же сценарий. Из Новгорода с опорой на варяжскую дружину приходят объединители Руси. Вначале это «вещий» Олег. Затем Владимир, потом Ярослав. Единство Руси и противостояние раздробленности и усобицам исходит с севера и опирается на все новые и новые варяжские военные отряды.

Геополитический анализ царствования Ярослава Мудрого сводится к укреплению могущества и единства Руси по тем силовым линиям, которые были заложены его предшественниками. Балансируя между севером (варягами) и югом (степняки-кочевники), Ярослав (в отличие, например, от Святополка) к западным соседям Руси за поддержкой не обращается. При этом битва Владимировичей за киевский престол прообразует собой грядущую раздробленность – сохранять единство Руси при существующем порядке передачи династической власти становится с каждым витком все сложнее и сложнее, а отношения внутри великокняжеского дома между братьями становятся все более и более драматическими. Не случайно первыми русскими святыми становятся князья Борис и Глеб, павшие в междоусобной резне, учиненной Святополком в борьбе за великокняжеский престол. Русская церковь канонизирует жертв, а народная память проклинает убийцу – как укор тем силам, которые ведут страну к распаду и дроблению.

 

Владимир Мономах: закат золотого века

 

После правления Ярослава Русь вступает в фазу удельных княжеств. Подходит к концу первый двухсотлетний период русской государственности. Ярослав Мудрый, поделив Киевскую Русь на 5 частей, завещает править этими землями своим сыновьям, но между братьями начинаются ссоры, которые окончательно дробят Русь на относительно самостоятельные княжества. В дальнейшем количество князей, имеющих претензии на великокняжеский престол и на удельные княжества, постоянно растет, что порождает новые и новые раздоры. Хотя в теории само наличие великокняжеского престола сохраняется на всем протяжении русской истории вплоть до установления царской власти в XVI веке в Московском царстве при помазании на царство Ивана IV, на практике, оно постепенно утрачивает свое изначальное политическое и геополитическое содержание.

Смерть Ярослава Мудрого в 1054 году открывает собой новую серию княжеских усобиц. Сначала киевский стол по очереди занимали три сына Ярослава – Изяслав, Святослав и Всеволод (четвёртый сын, Владимир, рано умер). Но уже среди них возникла борьба за великокняжеский стол: Изяслав был выгнан из Киева и Святослав правил при его жизни. После смерти младшего сына Ярослава, Всеволода, как и следовало, правил старший сын Изяслава, Святополк Изяславович. Но после его смерти киевляне не пустили к себе Святославова сына, Олега, прозванного "Гореславовичем".

В конце концов, в последний раз объединить Русь стало возможно только внуку Ярослава Мудрого Владимиру Всеволодовичу Мономаху. Хотя путь Владимира Мономаха к верховному правлению был непростым.

После Любечского съезда в 1097, когда князья решили «каждый да держит вотчину свою», состоялся, по сути, раздел Руси. Но тактичность и деликатность дипломатической политики Владимира Мономаха, который упорно отказывался занимать великокняжеский престол, предоставляя на это право своим двоюродным братьям, считавшимся «старшими», а также совершал другие весьма эффективные шаги, позволили на тот момент временно примирить враждующие стороны и создали предпосылки для последующей централизации.

Время правления Владимира Мономаха было последним этапом золотого века Киевской Руси. Ни половцы, ни другие племена не беспокоили Русь в это время. В 1116 году Владимир послал своего сына Ярополка  на Дон, где тот  завоевал у половцев три города. Мстислав, другой сын Владимира, вместе с новгородцами побил чудь на балтийском побережье. В 1120 году Юрий, князь Ростовский, еще один из десяти его сыновей, разгромил болгар на Волге.

В русской истории Владимир Мономах известен как «собиратель русских земель».

 

Геополитика Киевской Руси: от Рюрика до Владимира Мономаха

 

Подведем итог основных геополитических процессов, характеризующихся «золотой век» Киевской Руси (от Рюрика до Владимира Мономаха)  – тот период, когда древнерусское государство создавалось, укреплялось, росло и становилось самостоятельным игроком в поле европейской и евразийской геополитики.

Киевская Русь как государство сложилась в северо-западном секторе Турана,  в лесной зоне и стало, таким образом, самой восточной точкой европейского пространства и самой западной точкой пространства евразийского. Киевская Русь, таким образом, несет в себе изначально двойственную геополитическую ориентацию (о чем уже говорилось): она могла сближаться с европейской геополитикой, а могла и с туранской, степной. В этом ее основное отличие от предшествующих типов государственности, существовавших на этих пространствах, центр которых находился почти неизменно в Степи и ядром которых были кочевые степные этносы. В Киевской Руси Лес впервые делает попытку установить контроль над Великой Степью (хазарские походы Олега и особенно Святослава), что позднее будет постоянным лейтмотивом геополитической истории Руси и России.

Сложившись в нечто цельное, Киевская Русь вынуждена была постоянно давать ответы на геополитические вызовы, возникающие со всех сторон: с севера это были варяги и другие германцы, с запада – поляки (ляхи), венгры (шире, давление католического мира), с юга – разнообразные степные народы (от хазар до косогов, ясов, печенегов и половцев), на востоке же четко оформленного субъекта нет, и влияние русского государства в направлении Поволжья распространялось постепенно и методично, без особых драматических коллизий (естественным препятствием на этом направлении была Волжская Булгария). На юго-востоке динамично развивались отношения с православной Болгарией. Отдельной темой является диалог с Византией, который приобрел новое измерение после принятия Владимиром Православия и крещения Руси. В большинстве случаев геополитические вызовы были типологически весьма сходными, хотя их субъекты и структуры коалиций менялись. Эти вызовы можно представить себе как геополитические константы, принципиально не меняющиеся со временем. Варягов позднее сменят германцы Тевтонского Ордена; поляков – литовцы; контролирующие Великую Степь этносы будут меняться вплоть до монголов; Византия будет слабеть, но сами вектора сохранятся, и на каждом новом витке русской истории русские правители будут вынуждены давать на все эти вызовы новые ответы, проистекающие из конкретного исторического и стратегического баланса сил.

Геополитическая стратегия Киевской Руси при столкновении со всеми этими вызовами была довольно проста и сводилась к необходимости путем войн, альянсов, династических браков или мирных договоров оградить державу от вторжений, распространить русское влияние на соседние земли (или при возможности их присоединить), обеспечить выгодный для России расклад сил с учетом политических и экономических интересов, а также на основе религиозного фактора. Эта стратегия оставалась в целом довольно постоянной и последовательно отстаивалась всегда, когда правители Руси могли сосредоточиться на делах государства и действовать исходя только из интересов державы.

1.    Кроме внешних вызовов, Киевская Русь сталкивалась со внутренними вызовами. Они состояли из двух основных факторов: стремления отдельных областей, племен или этносов выйти из-под зависимости от Киева (восстания древлян, радимичей, вятичей, северян, чуди и т.д.) и

2.    княжеских усобиц, разъединяющих единое политическое пространство Руси из-за личных властных амбиций тех или иных князей.

Сепаратизм и княжеские раздоры намечали внутренние линии разлома единого геополитического пространства, что влияло на его связность и устойчивость и переплеталось с давлением внешних сил. Так, во время княжеских усобиц враждующие стороны постоянно обращались к внешним игрокам, на которые старались опереться для захвата и удержания власти. Все это порождало особое геополитическое поле Киевской Руси, которое может быть представлено как единая система, внутренняя структура которой постоянно то ослабевает, то укрепляется, и на которую воздействуют приблизительно одни и те же силы, но с разной степенью интенсивности. Каждый момент этой геополитической динамической картины может быть описан с опорой на исторические данные, но общее видение прояснится только тогда, когда мы сможем охватить ее всю целиком – именно как систему с постоянной структурой.

Развивая метафору геополитика Р.Челлена, называвшего государства «живыми организмами», можно сказать, что Киевская Русь была пространственным организмом, живым, динамичным и постоянно меняющимся, но при этом сохраняющим приблизительно одну и ту же форму, как человеческое тело остается одним и тем же, несмотря на то, что материальные клетки в нем непрерывно воспроизводятся заново. У этого пространственного организма первого этапа русской геополитической истории были свои границы – максимальный их объем был намечен походами Святослава, а минимальный – раскалыванием Руси на удельные княжества, закрепленные, например, результатами Любечского съезда. Осцилляция между этими границами – от централизма к расколу и от раскола к новому централизму – составляла основу второй половины «золотого века» древнерусской государственности.

После Крещения Руси святым Владимиром на общую геополитическую картину Киевской Руси как государства Леса, граничащего с пространствами Великой Степи, наложился фактор византизма, что сделало Киевскую Русь интегральной частью восточно-христианского мира и православной эйкумены[246]. Так, у Киева появился своего рода «трансцендентный» ориентир, влияющий на политику, геополитику, культуру, идентичность. Признав себя частью православного мира, Киевская Русь обязывалась проводить свою политику, сообразуясь не просто с локальными интересами, но и с учетом православной идентичности, в соответствии с нормами, критериями и целями православного христианства и согласуясь при этом с Византией как оплотом вселенского православия. Проекция византизма на общее геополитическое поле Киевской Руси придавала развертывающимся в этом поле и по его периферии процессам дополнительное измерение. Отныне Русь должна была действовать в мировой политике не только от своего собственного лица, но и от лица Вселенского православия, разделяя эту миссию с другими православными державами, и в первую очередь, с Византией.

Можно свести все основные геополитические вектора Киевского периода к основному тезису: императив внутреннего единства, цельности и пространственной экспансии.  Русь должна была быть единой для отторжения атак соперников и для расширения своего влияния за своими границами. Она должна быть цельной для того, чтобы эффективно справляться с внешними вызовами. Она должна быть консолидированной для того, чтобы охранять православную традицию в своем обществе и нести ее другим народам в духе византийской политики, раздвигая тем самым границы православной эйкумены.

Те правители Древней Руси, которые наиболее последовательно двигались в этом направлении, остались в народной памяти как герои и святые (Олег, Святослав, Владимир, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах). Те, кто отклонялся от этого курса, расшатывал единство и углублялся в мелкие распри, забывались или осуждались (например, как Ярополк окаянный или первый русский «западник»[247] Святополк).


Библиография

 

Аксаков К. С. Государство и народ. М.: Институт Русской Цивилизации, 2009.

Алексеев Н. Н. Русский народ и государство. М.: Аграф, 1998.

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб.: Издательство ""Лань"", 2000.

Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь-М., 1996.

Вернадский Г. В. Россия в средние века. Тверь-М., 1997.

Вернадский Г. В. Русская история. М., 1997.

Голб Н., Прицак О. Хазаро-еврейские документы X в. Научная редакция, послесловие и комментарии В. Я. Петрухина. — Москва; Иерусалим, 2003.

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., 2009.

Гумилев Л. Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гумилев Л. Н. Открытие Хазарии. М.: Алгоритм, 2007.

Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: АСТ, Астрель, 2005

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Дугин А. Г. Обществоведение для граждан Ново России. М.; Евразийское Движение, 2007.

Дугин А. Г. Абсолютная Родина. М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России.Мыслить Пространством, М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1999.

Дугин А. Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Дугин А. Г. Русская вещь. 2т. М.:Арктогея-центр, 2000.

Дугин А. Г. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А. Г. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011.

Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М.: Прогресс, 1987.

Книга нарицаема Козьма Индикоплов. М.: Индрик. 1997.

Коровкин Д., Жуков К. Всадники войны. С.Пб., 2005.


Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. М., 1876.

Литаврин Г. Г. Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М.: Наука, 1987.

Никитин А. Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. М., 2001.

Панарин С. А. Россия и Восток. М.: Институт востоковедения РАН, 1993.

Повесть временных лет-М.,Л.,1950.

Савицкий П. Н. Континент Евразия, М: Аграф, 1997.

Самарин Ю. Ф. Статьи. Воспоминания. Письма (1840-1876).  М., 1997.

Семенов-Тян-Шанский В. П. О могущественном территориальном владении применительно к России. Очерк политической географии. Петроград, 1915.

Слово о Законе и Благодати митрополита Иллариона // Библиотека литературы Древней Руси. РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 1: XI–XII века. СПб.: Наука, 1997.

Фроянов И. Я. Города-государства Древней Руси. Л., 1988.

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л., 1974.

Фроянов И. Я., Юдин Ю.И. Былинная история, СПб., 1997.

Хомяков А. С. Всемирная задача России. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Щенников А. А. Червленый Яр: исследование по истории и географии Среднего Подонья в XIV-XVI вв. М.: Наука, 1987.

 

 

Thurnwald R. Die menschliche Gesellschaft in ihren ethno-soziologischen Grundlagen, 5 B. Berlin: de Gruyter, 1931-1934.

 


Глава 3. Геополитика удельного периода

 

Удельная Русь как исторический антитезис

 

За «золотым веком» киевской государственности, когда в целом шло бурное становление русской державы, выяснение ее естественных границ, определение идентичности общества, поиск места в общей системе международного баланса сил Европы и Турана, последовал плачевный период удельной раздробленности. Если воспользоваться аппаратом диалектики, то можно определить первый (приблизительно двухсотлетний) период Киевской Руси от Рюрика до Владимира Мономаха как тезис, а последующий за ним (также приблизительно двухсотлетний) период как антитезис. На первом этапе государство создавалось, расширялось и укреплялось, на втором этапе ослаблялось, сужалось и распадалось. Это отражалась на самых разных срезах русской жизни. Лев Гумилев отмечает[248], что в удельный период резко деградирует культура, русские  утрачивают широкий кругозор географических представлений, замыкаются в мелких и сиюминутных дрязгах и усобицах.

Геополитическое поле Киевской Руси на этом этапе теряет связность, гибкость, цельность; вся система приобретает полицентрический, фрагментированный, рассыпчатый характер.

 

После Мстислава Великого

 

Удельный период начинается после смерти Владимира Мономаха. Хотя его старшему сыну Мстиславу Великому снова удалось на определенный срок воссоздать государственное единство, окончательную утрату этого единства и соответственно, начало удельного периода принято отсчитывать со смерти Мстислава в 1132 году. Отныне единое и цельное Киевское государство уходит в прошлое и несколько веков существует лишь номинально.

Некоторое время Киев оставался все же мощнейшим центром притяжения и сам по себе весьма влиятельным княжеством. Киевский князь продолжал распоряжаться Туровским, Переяславским и Владимиро-Волынским княжествами. При этом обособились от Киева Чернигово-Северское, Смоленское, Ростово-Суздальское, Муромо-Рязанское, Перемышльское и Теребовльское княжества и Новгородская земля. Постепенно в каждом из этих княжеств  (за исключением Киевского и Новгородского, а за Галицко-Волынское княжество после гибели Романа Мстиславича на протяжении около сорока лет шла война между всеми южнорусскими князьями, закончившаяся победой Даниила Романовича Волынского) складывались свои собственные династии, получавшие все больше автономных прав. Летописцы стали применять для них  название «земли», которым ранее обозначались государства. Внутри княжеств образовывались дополнительные уделы, призванные служить «вотчинами» для различных ветвей уже удельных династий. Так Русь вступала в длительный цикл дробления, где центробежные тенденции преобладали над центростремительными.

 

5 полюсов Древней Руси

 

Среди всех княжеств следует особо выделить пять областей, отличающихся разной геополитической и социологической спецификой:

1.    Новгород,

2.    Владимирско-Суздальское княжество,

3.    Волынское и Галицкое княжества, позднее объединившиеся,

4.    собственно Киевское княжество, и

5.    южные, пограничные со Степью земли, заселенные тиверцами, уличами и отчасти северянами.

Каждая из этих областей соответствует географической зоне – север, юг, восток, запад и центр (под центром мы понимаем, естественно, сам Киев). Эта специфика дала о себе знать именно в период дробления единого государства, но сформировалась она гораздо раньше, будучи оттененной и отчасти сглаженной централистскими тенденциями. В предыдущей главе мы специально не стали отдельно описывать социологические особенности древнекиевского государства в их связи с геополитикой как раз потому, что на первом этапе важнее всего были централистские тенденции, становление Киевской Руси как цельного «пространственного организма»,  единого геополитического поля. Конечно, в этот изначальный период Русь была далеко не однородна, а составляющие ее земли отличались своеобразными чертами. Но проявилось это в полной мере и стало самостоятельным социологическим, геополитическим и историческим фактором только в удельный период.

 

Новгородская Республика: вечевая демократия

 

Новгород и новгородское княжество было построено на принципе вечевой городской демократии, в целом подобной греческим полисам и, в частности, Афинам. В Новгороде все влияние сосредотачивалось в руках богатых купцов (гостей), но на политические решения оказывало значительное влияние и городское вече, в котором принимали участие представители всех городских концов (Новгород был разделен на несколько районов -«концов»).

Эти городские концы выступали как владельцы земельных хозяйств, расположенных вокруг города, и собирали с них дань. В  Новгороде мы видим именно город/полис с развитым торговым сословием, с «буржуазной демократией» и с минимальным влиянием князей и аристократии (бояр и дружины). Князья выступали в отношениях с Новгородом как с политическим организмом на равных, заключая сделки и соглашения о совместных действиях, когда это было выгодно обеим сторонам. При этом жители Новгорода противились устойчивому установлению прочной династической власти, что проявляется в отсутствии постоянной ветви новгородских князей. Возможно, это явилось следствием сильного варяжского влияния, так как весьма сходные структуры мы встречаем в северо-германских (чаще всего портовых) городах Ганзейского союза.

Высшая власть в Новгороде принадлежала народному собранию – вече. Главную роль в решении важнейших вопросов играл боярский совет («совет господ», или «300 золотых поясов»). Главой государства считался посадник. Свои полномочия посадник делил с князем. В отличие от других русских земель, в Новгороде князь не получал власть по наследству, а приглашался на княжение городом. Его главная функция  – обеспечение защиты государства от внешних врагов. Совместно с посадником князь осуществлял судебные функции. Если князь не устраивал новгородцев, его изгоняли и приглашали другого. Помимо князя, военную функцию исполнял тысяцкий – глава городского ополчения. Духовная власть в Великом Новгороде была представлена епископом, личность которого согласовывалась с вече.

Формула Новгородского княжества может быть выражена кратко так:

урбанизация – доминирующая вечевая демократия – торговое сословие – слабая аристократия – слабая княжеская власть

Сходная модель существовала в Пскове.

 

Геополитика русского Севера

 

С геополитической точки зрения, такая социологическая особенность Новгородской республики соответствовала структуре скандинавских и, шире, североевропейских обществ. Это объясняется и территориальным месторасположением этой зоны, и близостью к Скандинавии и интенсивными контактами с северогерманским миром. В Новгороде и прилегающих землях мы встречаем недвусмысленные следы широкого присутствия древних варяжских поселений. Не случайно Рюрика на княжение среди славянских племен пригласили именно ильменские славяне и кривичи, которые населяли новгородскую землю.

Сами варяги воспринимали северные и северо-западные земли Руси от Новгорода до Полоцка как имеющие к ним прямое отношение и входящие в их естественную зону влияния. Позднее именно в этой зоне русские столкнутся с Тевтонским и Ливонским орденами, а самих новгородцев русские великие князья (вплоть до Ивана Грозного) будут неоднократно подозревать в измене в пользу североевропейских держав.

Модель устройства новгородского общества, сопряженная с геополитической ориентацией на пространство европейского  севера (Балтики и Скандинавии), представляет собой одну из важнейших составляющих древнерусского социума. Можно (чисто теоретически) предположить, что такая модель социального устройства стала бы доминантной для Руси в целом, если бы основным социологическим и геополитическим вектором развития русской государственности стало следование по скандинавско-балтийскому «варяжскому», «северному» пути. Везде в русском государстве, где были развиты институты городского вече и торговое сословие, мы встречаем нечто от новгородского социального порядка. И соответственно, мы можем сделать допущение, что такая особенность, так или иначе, будет сопряжена с варяжским элементом и «северным» вектором в русской геополитике.

В эпоху раздробленности, которую мы в данный момент приоритетно разбираем, Новгородская республика тяготеет к обособлению от других центров древнерусской государственности, стремится укрепить и сделать автономной свою собственную социально-политическую в полном смысле слова «республиканскую модель.

Итак, понятие «север» в геополитическом и социологическом смысле применительно к древнерусскому государству приобретает конкретное содержание: речь идет о модели республиканско-демократическом купеческом строя, ориентированного на развитие интенсивных отношений с пространством Балтии и Северной Европы. 

 

Западнорусская аристократия

 

Совершенно иная социологическая картина обнаруживается в западных (Полоцкое) и юго-западных княжествах Руси (Галицкое и Волынское, которые позже будут объединены). Здесь также существуют остатки древнеславянского вече, но преобладает аристократический тип общества. На Волыни и Галичине власть сосредоточена в руках военной знати потомственного боярства. Влияние самого удельного князя зависит только от его личных качеств, но при любом удобном случае активные представители княжеских родов или даже боярства стараются бросить этой власти вызов. Данная социально-политическая модель более всего напоминает европейские феодальные государства того времени, с которыми Галицкое и Волынское княжества соседствуют и активно взаимодействуют.

По одной из версий, такая особенность западнорусских княжеств связана с наличием среди славян большого количества сарматских элементов[249], что особенно заметно у белых хорватов, сближаемых иногда с аорсами. Нельзя исключить, что у белых хорватов и волынян были свои военные предводители, по аналогии с поляками и литовцами, оставшиеся от сарматских нашествий[250].

Формула Галицко-Волынской удельной модели, довольно близкой к модели Полоцкого княжества, может быть представлена таким образом:

аристократическое правление – слабое вече – слабая княжеская власть – феодализм.

Здесь мы имеем дело с социологической структурой, аналогичной структуре средневековых восточно-европейских государств – Польши, Венгрии, Моравии и т.д. Здесь доминирует военная аристократия, а князь или король считаются «первыми среди равных».

 

Древне-русское западничество 

 

С геополитической точки зрения, русский запад сопряжен с ориентацией на Европу в целом, на феодальный порядок и на западно-христианские ценности (католичество). Западнорусские общества исторически складывались в русле ходе тесных контактов с западными соседями, часто славянами (поляки, словаки, чехи), которые принадлежали, (однако) к совершенно отличному от Руси культурному, религиозному и социально-политическому типу. С религиозной стороны они ориентировались на Рим, а не на Византию, на верховенство Папы, а не на симфонию властей в вопросах соотношения духовной и светской власти, на независимость феодалов от князей и утверждение автономного достоинства аристкоратии. 

Это сочетание социологических особенностей (главная из них – наличие мощной феодальной верхушки, ограничивающей власть монарха) сопряжено с геополитической ориентацией на Европу и католический Запад в целом. Эта связь феодализма и западничества (с подспудной явной или скрытой ориентацией на западное христианство) может быть рассмотрена как историческая константа Руси/России, обнаруживающаяся с древнейших времен по самые близкие к нам эпохи. Так мы зафкисировали и геополитическое, и социологическое значение понятие «запад» в конкретной ткани русской истории.

 

Владимирско-Суздальское княжество: прообраз московского самодержавия

 

Совершенно особая социологическая картина складывается в самом восточном из русских княжеств – в Ростовско-Суздальском, а позднее Владимирско-Суздальском. Эти земли осваиваются славянами позже других, а прежде являются территорией расселения еще не славянизированных финно-угорских племен (меря и весь). Древнейшим центром этой территории был город Ростов Великий. В IX-X веках туда двигаются русские переселенцы вместе с князьями и создают там – практически на пустом месте – русские города Суздаль, а затем Владимир. Специфика возникновения этих городов как княжеских поселений в отрыве от местного населения и от славянских землепашцев в округе придавала Залесским землям совершенно особый социально-политический стиль. Здесь была чрезвычайно сильна княжеская власть, которой было подчинены все остальные социальные формы. Вечевой институт был относительно слабым. Поэтому Ростовско-Суздальская, а позже Владимирско-Суздальская формула была такова:

сильная княжеская власть – слабая аристократия – слабое вече.

Социально-политическая структура Муромо-Рязанского княжества напоминала Владимирско-Суздальскую.

 

Восток Древней Руси

 

Здесь мы имеем дело с таким понятием, как «восток» в контексте русской геополитике. Это воплощено не просто в продвижении границ русского контроля в направлении географического востока, но и в установлении особой социологической модели общества, где чрезвычайно сильная монархическая власть, а значение феодалов и народного вече второстепенно и ослаблено.

Этому геополитическому вектору развития в русской истории суждено сыграть ведущую роль. Именно во Владимир будет перенесен великокняжеский престол Андреем Боголюбским, на территории Владимирско-Суздальского княжества возникнет Москва, и Владимирско-Суздальское княжество станет позднее ядром будущей Московской Руси. Все эти особенности русского востока обозначают не просто географическую зону, где будет проходить события, центральные для определения путей русской истории, но и несут в себе особое социологическое содержание, напрямую сопряженное с качественным пространством. Этот геополитический «восток» тождественен монархическому, самодержавному началу и резонирует с той ролью, которую император играет в православном учении о симфонии властей. Следовательно, именно «восток» теснее всего сопряжен собственно с византизмом и его социологическим и социально-политическим содержанием. В этом монархическом начале состоит пространственный смысл русского востока.

 

Южные земли Руси: военная демократия

 

В древности на юге Руси жили племена уличей и тиверцев, позднее потесненные кочевниками к северу, а намного южнее располагалось Тмутараканское княжество, политически и династически связанное с северской землей с центром в Чернигове. В этой же зоне располагались поселения лояльных Киеву торков, берендеев, «черных клобуков». Южная и юго-восточная часть восточных славян, включая северян Черниговского княжества, а также славяне Тмутараканского княжества находились в более тесном контакте со степняками (индоевропейцами, черкесами и тюрками) и переняли от них ряд социальных и политических черт.

Основой здесь стал кочевой быт индоевропейских, тюркских и иных народов, который позднее стал характерным социологическим признаком русского казачества, основанного на принципах военной демократии.

Эту южную формулу можно представить в виде:

военная демократия – кочевой быт – военные походы и набеги

 

Русская Степь

 

В этой ориентации на геополитический юг Руси мы видим по сути степной уклад, то есть собственно Степь. Важно, что Степь в лице кочевых племен (от хазар до печенегов, половцев, а позже монголов) присутствует в русской державе не только как внешний фактор, но и как внутренний. Элементы степного уклада мы встречаем в самом русском обществе, и в этом отношении легко обнаружить два региональных центра, где эта тенденция проявлена ярче всего. Это Тмутаракань и Чернигов. Эти два княжества были не только тесно связаны между собой, но и находились в постоянных и крепких союзнических отношениях со степняками.  Кроме того, можно считать «южным» по своему социологическому и геополитическому содержанию тот фактор, который сопряжен с тесно интегрированными в русскую политическую историю кочевыми народами. 

 

Киевский синтез

 

Наконец, само Киевское княжество представляло собой синтез всех этих тенденций. Здесь мы видим баланс перечисленных ранее социально-политических типов. Киевская формула такова:

сильная великокняжеская власть – достаточно влиятельная аристократия – достаточно влиятельное вече – урбанизация – приезжие представители кочевых племен (например, косоги или черные клобуки).

В Киевском княжестве мы имеем формулу, обобщающую типологию удельных княжеств.

Показательно, что эти социологические типы соответствуют четырем географическим координатам Древней Руси. Новгород на севере. Волынское, Галицкое и Полоцкое княжества – на западе, Владимиро-Суздальское – на востоке. Черниговское и Переяславское, а также пограничные со степью зоны – на юге. Киев же и само Киевское княжество – в центре всех русских земель.

Проделанный нами геополитический анализ основных центров, четко обозначившихся в эпоху удельной раздробленности, проясняет структуру геополитического поля Киевской Руси и его связь с социологическими моделями отдельных ее составляющих.

Киевская модель оказывается синтезом всех основных геополитических векторов и связанных с ними социологических тенденций.

 

Киев как русский центр

 

В Киевскской модели мы встречаем присутствие сильного монархического самодержавного начала, и это воплощено в том, что Киев является местоположением великокняжеского престола. После Крещения Руси естественным образом столица русского государства была переосмыслена в духе византизма, и значение императора в православном учении о нормативном обществе не могло ускользнуть от Киевских правителей и интеллектуальной элиты (что мы частично видим в «Слове о законе и благодати митрополита Иллариона Киевского). Это можно определить как вектор востока.

При этом влияние боярской аристократии и княжеской дружины также значительно, что иногда создавало великим князьям проблемы. Это вектор запада.

Издавна существовало в Киеве и вече, а представители городских концов и купечества в смутные моменты истории предъявляли свое право на участие в политической жизни, отдавая предпочтения тому или иному князю, участвуя в заговорах и т.д. Это вектор севера.

И наконец, периодически в Киевскую политику вмешивались представители кочевых обществ – например, «черные клобуки», торки или косоги. Это вектор юга.

Собственно сама киевская модель представляет собой крест этих геополитических ориентаций и точку равновесия.

 

Сводная модель геополитчисеких ориентаций и социологических особенностей земель Древней Руси

 

Структуру геополитического поля Киевской Руси, таким образом, мы можем представить в виде таблицы.

 



 

Княжества

Стороны света

Значение вече

Значение аристократии

Значение князя - монарха

Значение

Военной дружины

Социологический тип общества

Киевское

Центр

Значительное

Значительное

Преобладающее

Значительное

Синтез

Новгород (Псков)

Север

Преобладающее

Слабое

Относительное

Относительное

Демократия, торговый строй

Владимирско-Суздальское

Восток

Слабое-

Ограниченное

Преобладающее

Относительное

Самодержавие, монархизм

Волынское, Галицкое, Полоцкое

Запад

Слабое

Преобладающее

Относительное

Относительное

Аристократия, феодализм

Черниговское, Тмутараканское

Юг

-

Значительное

Относительное

Решающее

Военная демократия, степной кодекс

 

 


Типы власти по Аристотелю

 

Можно систематизировать эту схему и по иному признаку, что даст нам удобный инструментарий для дальнейшего анализа.

Аристотель, размышляя о типах политического устройства[251], выделяет 6 типов:

1.    монархия (гармоничная власть одного)

2.    аристократия (власть лучших)

3.    полития (власть квалифицированных граждан)

4.    тирания (единоличный произвол)

5.    олигархия (власть узкого круга коррупционеров-плутократов)

6.    демократия (власть городской черни)

Первые три формы правления он считает правильными и справедливыми (идеальными), вторые – неправильными и несправедливыми (отрицательными). Однако, если вынести за скобки моральную оценку и некоторые технические детали в описании этих 6 типов политического правления, то есть взять их по модулю, без оценки знака (положительного или отрицательного), то мы получим только 3 типа власти.

1.    единоличная власть (благая или нет)

2.    власть некоторых (лучших или худших)

3.    власть многих (квалифицированных или хаотических масс).

Если мы представим общество в виде иерархического треугольника, то мы можем отразить эти формы в трех соответствующих схемах.


1. монархия

 

                         
   
     

Монарх

 

 

 

 

Знать

 

 

 

 

Массы

 
 
 
   

Монарх

 

 

 

 

Знать

 

 

 

 

Массы

 
 
   
     

Монарх

 

 

 

 

Знать

 

 

 

 

Массы

 
 
   

Типы политической власти. Черным отмечен сектор, доминирующий в политической системе.

 

 

 



Конечно, все политические системы имеют в той или иной степени отдельные признаки каждой из этих моделей, но в этой схеме показаны чистые случаи, комбинацией которых служат известные нам политические формы.

Теперь если мы применим эти схемы к особенностям социально-политических форм, сосредоточенных в разных концах Древней Руси и проявившихся как самостоятельные центры в период удельной раздробленности, мы получим довольно контрастную картину.

Русский север (Новгород, Псков) представляет собой третий тип, который (в терминах Аристотеля) может варьироваться от политии (гармоничная модель) до демократии (тождественной власти толпы, «охлократии»).

Русский восток (Ростовско-Суздальское княжество, позже Владимирское, еще позже Московское) однозначно тяготеет к первому типу. И здесь мы легко можем обнаружить как гармоничное централистское правление, ведущее к укреплению державы (собственно, монархию), так и произвол, эгоизм и деспотический стиль (то есть классическую тиранию).

Русский запад (Волынь и Галичина, а также Полоцк) – являет собой яркий пример второго типа политической системы. И здесь снова мы видим как случаи власти подлинной мужественной и храброй аристократии, так и деградировавшие модели, где правит подкуп, коррупция и интриги.

Русский юг (который даст впоследствии алгоритм казацкого общества) представляет собой смешанную модель между третьей и второй схемой (речь идет о военной демократии).

А русский центр, собственно Киев, воплощает в себе наложение всех трех типов политического устройства, когда ни одна из властных инстанций не достигает решающего перевеса над остальными.

 

Геополитика русских полюсов

 

Модели политических систем, выделенных Аристотелем, соответствуют геополитическим ориентациям. Пока мы еще не можем однозначно определить эти ориентации в рамках глобальной схемы геополитики, то есть в терминах Суша/Море, теллурократия/талассократия, но определенные соответствия уже отдаленно проглядывают.

Так, русский восток имеет некоторые черты туранского, евразийского толка[252]. То есть можно предположить, что дальнейшее развитие этой линии логически должно привести к теллурократии. (Сегодня мы знаем, что так оно и сложилось исторически).

Русский север имеет определенные черты зачаточной талассократии. Основанный по некоторым версиям варягами, то есть речными разбойниками, и, во всяком случае, находившийся под сильным влиянием скандинавского викинговского мира, этот сегмент Древней Руси и позднее демонстрирует ряд соответствующих черт. В этом смысле показательны русские ушкуйники – речные грабители, торговцы и искатели приключений, терроризировавшие Поволжье и Прикамье. Особенно сильно это явление проявилось в XIV веке. Но в самостоятельную геополитическую стратегию это направление не вылилось.

Равно как и кочевые степные аспекты русского юга так же в силу своей слабости по сравнению с другими политическими формами не получили полноценного оформления в самостоятельную геополитическую линию, хотя здесь налицо все признаки туранского, теллурократического начала (разбойники Суши по Маккиндеру). Сходную, но более контрастную и яркую роль в этом смысле играли кочевые степные этносы, жившие по соседству с Русью и часто вмешивающиеся во внутриполитические дела (в первую очередь, половцы).

Русский запад представляет собой ориентацию на Европу и католический мир в целом. Так как талассократическая ориентация в Европе возобладает отчетливо намного позже, и то неравномерно и не сплошным образом, то в Средневековый период мы не можем отождествить эту тенденцию с талассократией, что было бы в данном случае анахронизмом. Некоторые элементы талассократии с учетом дальнейшего исторического развертывания заложенных в русской истории сил мы можем разглядеть в оппозиции русского запада русскому востоку. Русский запад удельного периода и более древних эпох русской истории был не столько сам по себе талассократическми, сколько оппонировал русскому востоку, тяготевшему к теллурократии.

И наконец, киевская модель представляла собой гармонизацию и уравновешивание всех этих тенденций.

Наложение социологических и геополитических закономерностей можно отразить на следующей схеме.

                         
   
 

1. Русский восток. Самодержавие.

Владимирско-Суздальское княжество.

Евразийство.

     

Монарх

 

 

 

 

Знать

 

 

 

 

Массы

 
 
 
   
   

2. Русский запад. Аристократизм. Европеизм. Полоцк. Волынь, Галичина

 
 
   
 
   

Типы политической власти. Черным отмечен сектор, доминирующий в политической системе.


 

Вопрос о феодализме Удельной Руси

 

В советском марксизме было принято считать Удельную Русь периодом установления на Руси феодализма[253]. На самом деле, это идеологическая натяжка, которая была необходима марксистам для того, чтобы втиснуть русскую историю в схему смены политэкономических формаций, идентичную истории Западной Европы. Если мы посмотрим на Удельную Русь непредвзято, то увидим в ней сразу несколько сосуществующих в рамках общего Киевского государства социально-политических систем. Новгородская республика соседствует с феодальной Волынью и Галицией. Монархическое Владимиро-Суздальское княжество – с военной демократией южной Руси. В Киевском княжестве все эти тенденции соединяются в своеобразном и свойственном исключительно русской истории синтезе. Более всего при этом на феодализм похожи западные княжества – Галицкое, Волынское и Полоцкое, которые располагались ближе всего к Европе. Но степные культуры и особенности социологического ансамбля изначально варяжской княжеской династии, военной дружины, славян-землепашцев и лесных охотников финно-угров придавали русскому обществу – особенно на востоке и юго-востоке совершенно уникальные свойства, которые позднее выразились в Московскую государственность.

Кроме того (и это самый важный аргумент), объем вотчинных хозяйств, которые, действительно, напоминали феоды с персональной властью господина над землями и людьми, их обрабатывающими, никогда не становился настолько значительным, чтобы говорить о преобладании феодальных отношений[254]. Подавляющее большинство крестьянских хозяйств на протяжении всей русской истории не находилось в составе боярских и дворянских вотчин. Они были свободными или полусвободными, но облагались общегосударственной (великокняжеской) данью, церковной десятиной и рядом других гражданских повинностей, обязательных для крестьянского и ремесленного сословия. Когда же Иван Грозный ввел поместный принцип, то количество вотчин еще более сократилось, и поместья вместе с крестьянами выделялись аристократам не в «вечное кормление», а в награду за государеву службу и временно – пока боярский или дворянский род служит, как положено, и сохраняет лояльность царю и Отечеству.

Феодальные хозяйства и феодальные отношения в Древней Руси существовали, и в Удельный период они распространились довольно широко. Особенно они затронули Западную Русь. Но даже там феодализма как такового не сложилось, поскольку общий баланс вотчинных земель и на западе Руси никогда не достигал той критической пропорции, которая позволяла говорить о феодализме как о формации в истории Западной Европы. Пространство Западной Европы в феодальной период представляло собой почти сплошную череду феодов (включая владения церкви) – переступая границу одного феода, мы попали бы почти наверняка на территорию другого. На Руси, и даже в Западной Руси, не говоря уже обо всей остальной, ничего подобного не было. Между одним вотчинным хозяйством и другим лежали гигантские пространства, на которых землю обрабатывали либо свободные крестьянские общины, либо вообще никому не принадлежащие. По мере движения к востоку и северу эти вотчинные территории становились все реже, что перечеркивает даже намек на реальный феодализм в пределах Древней Руси[255].

 

Конец древнерусского народа

 

Накануне монгольского вторжения Киевская Русь представляла собой совершенно раздробленное государство, внутри которого формировались отдельные княжества, и каждое обладало особой социально-политической системой, имело различную социологическую структуру и управлялось (часто, но не всегда) удельной княжеской династией, склонной к еще большему дроблению, что приводило подчас к появлению полуавтономных уделов внутри самих удельных княжеств.

Этот процесс грозил разрушить единую государственность и расколоть древнерусский народ, проявивший себя исторически на первом двухсотлетнем этапе Киевской Руси, на несколько составляющих.

В некотором смысле так оно и произошло. Раздробленная Русь, погрязшая в усобицах, не смогла дать отпора отборному монгольскому войску и стала жертвой монголо-татарского завоевания. При этом и в новых условиях, внутри монгольской государственности, русские князья не переставали враждовать друг с другом, тем самым  только углубляя раскол.

Из того, что мы знаем о последующей истории, можно сделать вывод, что к моменту начала монголо-татарского завоевания древнерусский народ (русичи)[256] прекратил свое существование как историческое и культурное единство, как исторический проект и общность, наделенная конкретной политической миссией. И в прежнем качестве он никогда более не возрождался. Однако память о Киевской Руси как о золотом веке русской государственности глубоко вошла в народное сознание и стала движущей силой русской истории на следующих этапах и применительно к другому народу, на сей раз великорусскому, который осознал Киевскую Русь как свои живые исторические корни и продолжил обозначенный изначально путь.

 

Юрий и Изяслав: восток и запад Руси в борьбе за Киевский престол

 

Удельный период, как уже было сказано, принято отсчитывать со смерти Мстислава Великого (1132). С этого момента  разброд между удельными князьями не прекращается, строго говоря, до конца царствования Василия III (1533). При этом историки  иногда дают другую дату конца удельной Руси – 1276, то есть дату образования Московского княжества. Эта дата носит явно символический характер, так как совершено очевидно, что усобица не прекратилась в одночась. Однако указание этой даты важно тем, что, действительно, именно тогда были заложены предпосылки для окончания усобицы, хотя в полной мере они реализовались лишь по прошествии нескольких веков, когда Москва стала центром новой централизованной и могущественной, бурно развивающейся государственности.

В домонгольский период (до 1243 года, то есть до создания Золотой Орды) особым значением для геополитики Руси в целом обладает линия поведения Владимирско-Суздальских князей. Именно они и будут постепенно готовить будущий цикл русской государственности и формировать его геополитическую повестку дня.

История Владимирско-Суздальской Руси в XII–XIII веков связана с потомками Владимира Мономаха. Это княжество получил в надел  один из младших сыновей Юрий Владимирович Долгорукий (90-е годы XI  в. – 1157). Именно Юрий Долгорукий основал в 1147 году Москву. Кроме того, он заложил такие города, как Дмитров, Звенигород, Переславль, Юрьев-Польский и т.д. Столицей в период его княжения был Суздаль.

Конкретные детали княжения Юрия Долгорукого представляют собой бесчисленные усобицы и переделы зон влияния в различных коалициях князей друг против друга. В этой постоянно меняющейся картине геополитическим значением наделено то, что сам Юрий Долгорукий представлял восток русского геополитического поля (Ростовско-Суздальское княжество). Его постоянным противником был внук Владимира Мономаха Изяслав Мстиславович, княживший в Волыни (то есть представитель геополитического запада Руси). Показательно, что в своей борьбе против Юрия Долгорукого в определенные моменты  Изяслав Мстиславович опирался на поляков и венгров (европейские силы); с их помощью он в 1150-1151 выбил Юрия из Киева. И Юрий Долгорукий, и Изяслав Мстиславович боролись за великокняжеский престол и поочередно его захватывали. И хотя эта борьба проходила на фоне более широкой усобицы и вовлекала в себя разнообразные региональные противоречия и многократные перераспределения удельных княжеств между князьями, можно упрощенно рассмотреть соперничество за Киевский стол двух князей и их союзников как борьбу русского востока и русского запада за определение магистральной общерусской ориентации.

 

Геополитическая роль Андрея Боголюбского: центр смещен к востоку

 

После смерти Юрия Долгорукого великокняжеский престол захватил черниговский князь Изяслав Давыдович, противник Юрия и союзник волынских князей, сыновей Изяслава Мстиславовича Мстислава и Ярослава. Двум сыновьям Юрия Долгорукого, Глебу Юрьевичу и Мстиславу Юрьевичу, удалось удержаться на княжении соответственно в Турове и  Поросье. Третий сын Андрей Боголюбский стал князем Владимирским, Ростовским и Суздальским и перенёс столицу княжества во Владимир.

Княжение Андрея Боголюбского на востоке Руси показательно во многих отношениях. Оно последовательно направлено на ослабление всех форм власти, кроме прямого и ничем не ограниченного самодержавия. Так, Андрей высылает из Ростовской земли свою мачеху, греческую царевну Ольгу, вместе с её детьми Михаилом, Васильком и семилетним Всеволодом. Он резко ослабляет влияние боярства и городского вече в двух крупнейших и самых древних городах этой земли - Ростове и Суздале. Центром же своей власти он делает Владимир как символ нового типа власти – при отсутствии сложившейся вечевой культуры и укоренных вотчинных владений бояр.

Андрей Боголюбский унаследовал от отца Юрия Долгорукого вражду с волынскими князьями, которые захватили Киевский престол. Показательно, что в борьбе с Киевом Андрей попытался в 1160 году учредить через голову митрополита Киевского особую восточную митрополию непосредственно через Константинопольского патриарха Луку Хризоверха, но эта попытка не увенчалась успехом. Жест, тем не менее, весьма символичен, так как набожный Андрей Боголюбский, распространивший на Руси культ нарочитого почитания Пресвятой Богородицы, стремится усилить значение своего княжества, то есть востока нашего геополитического поля, не только силовыми, но и духовными, религиозными методами. Для него Владимир есть не просто «дно из княжеств, контроль над которым переходит от одного князя к другому по воле чисто силового баланса и случайных перипетий судьбы, но пространство особого устроения русской государственности, которое он мыслит как нечто провиденциальное и всеобщее. Не случайно он, будучи посаженным отцом на княжение в Вышгороде, самовластно покидает город и возвращается в Ростовско-Суздальскую землю (которую полноценно унаследует только после смерти Юрия Долгорукого). Так, Андрей Боголюбский осознано и последовательно стремится укрепить русский восток, сделав его центром русской государственности. Мы вполне можем считать этого князя первым русским евразийцем[257].

Теперь перипетии битв за Киевский престол, в которых по стопам отца активно участвовал Андрей Боголюбский, приобретают для нас дополнительный геополитический смысл. Снова, как и при Юрии, Долгоруком, мы видим столкновения русского востока и русского запада, но в случае Андрея Боголюбского и геополитический, и социологический, и даже религиозный характер этой борьбы становится все более содержательным и прозрачным.

В 1169 году коалиция князей под началом сына Андрея Боголюбского Мстислава с участием половецких войск берет Киев, где правит волынский князь Мстислав Изяславович, захвативший великокняжеский престол ранее. Установив контроль над Киевом и довольно жестоко опустошив и ограбив «мать городов русских», победители поступают внезапно неожиданным образом: Андрей Боголюбский решает перенести великокняжеский престол во Владимир, осуществляя тем самым революцию в заведенном на Руси  порядке престолонаследия. Над Киевским княжеством, осмысляемым отныне как удельное, он сажает своего брата Глеба Юрьевича.

Ключевский пишет об этом так:

«До сих пор звание старшего великого князя нераздельно соединено было с обладанием старшим киевским столом. Князь, признанный старшим среди родичей, обыкновенно садился в Киеве; князь, сидевший в Киеве, обыкновенно признавался старшим среди родичей: таков был порядок, считавшийся правильным. Андрей впервые отделил старшинство от места: заставив признать себя великим князем всей Русской земли, он не покинул своей Суздальской волости и не поехал в Киев сесть на стол отца и деда. (…) Таким образом, княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти. Вместе с этим изменилось и положение Суздальской области среди других областей Русской земли, и её князь стал в небывалое к ней отношение. До сих пор князь, который достигал старшинства и садился на киевском столе, обыкновенно покидал свою прежнюю волость, передавая её по очереди другому владельцу. Каждая княжеская волость была временным, очередным владением известного князя, оставаясь родовым, не личным достоянием. Андрей, став великим князем, не покинул своей Суздальской области, которая вследствие того утратила родовое значение, получив характер личного неотъемлемого достояния одного князя, и таким образом вышла из круга русских областей, владеемых по очереди старшинства».[258]

Это совершенно уникальный переломный момент. Андрей Боголюбский всей своей жизнью демонстрирует целый ряд фундаментальных жестов, кульминацией которых является этот перенос великокняжеского престола во Владимир.

Он борется за восток против запада не просто в силу обстоятельств (перипетии усобицы теоретически могли любого князя занести в любую точку Руси), но сознательно, всячески подчеркивая, что место имеет значение и что он сам, по глубоким мотивам, включая моменты откровения и религиозных ведений, выбирает восток. Он выбирает восток, когда осаждает Луцк в походе отца, Юрия Долгорукого, на запад. Он выбирает восток, когда самовольно покидает Вышгород. Он выбирает восток, когда проводит централистские реформы в Суздальской земле и движется в сторону самодержавия. Он выбирает восток, когда пытается установить на своих землях параллельную Киевской митрополию. И как пик этого выбора, он снова и окончательно выбирает восток, когда, захватив Киев, отказывается переезжать туда, но переносит столицу русского государства во Владимир, закладывая тем самым геополитическую платформу позднейшего русского самодержавия.

Тот восток, который выбирает Андрей Боголюбский, является одновременно и геополитическим, и социологическим, так как географическая ориентация здесь тесно переплетена со спецификой социально-политической организации общества.

Сюда же можно добавить походы на волжских булгар, которые начал Юрий Долгорукий, а Андрей Боголюбский энергично продолжил. Это дополняет вектор восточной экспансии Руси, который позднее будет воспроизведен московскими великими князьями и увенчается взятием Казани войсками Грозного.

Князь Андрей Боголюбский был убит в результате боярского заговора, что вполне можно рассмотреть как реакцию феодальной знати против укрепления самодержавного принципа, тоже своего рода социологическую константу в русской истории.

 

Всеволод и его дети

 

Преемником Андрея стал его брат Всеволод Большое Гнездо (1176–1212), при котором могущество Владимирского княжества достигает новых вершин. Всеволод Юрьевич в целом развивает и закрепляет геополитическую и социологическую модель, обозначенную Андреем Боголюбским. Так, в частности, он старается опираться в своем правлении на недавно заложенные города Владимир, Переславль-Залесский, Дмитров, Городец, Кострому, Тверь, где боярство и вечевые институты были относительно слабыми. Символичны также его расправы над ростовским боярством.

Всеволод продолжает активно участвовать в общерусской политике, во внутренних усобицах. Организует очередные походы на волжских булгар и мордву. В целом он продолжает самодержавную модель, отточенную его старшим братом.

Эпоха правления Всеволода Большое Гнездо была достаточно длительной для того, чтобы закрепить многие геополитические и социологические тенденции, намеченные прежними Ростовско-Суздальскими правителями, и особенно первым владимирским великим князем Андреем Боголюбским. Всеволод княжил с 1176 по 1212 годы.

Однако после смерти князя Всеволода в 1212 наследники разделили его земли на несколько отдельных княжеств. Многочисленные дети сменяли друг друга на относительно короткие периоды, и их правление ничем особенным не выделялось. Вплоть до монгольского нашествия великими князьями Владимирскими были поочередно Юрий Всеволодович (1212 – 1216),  Константин Всеволодович (1216 – 1218),  Юрий Всеволодович (1218 – 1238) и  Ярослав Всеволодович (1238 – 1246).

Дальше мы вступаем в монгольский период, который будем рассматривать отдельно.

При Ярославе Всеволодовиче, уже в эпоху ордынского господства над Русью, окончательно завершается растянувшийся перенос столичных функций из Киева во Владимир, начатый Андреем Боголюбским.

 

Господин Великий  Новгород

 

В эпоху удельной раздробленности ярко проявляются особенности и той социально-политической и геополитической модели, которая сложилась на русском севере. Новгородская земля, занимавшая северо-западную территорию древнерусского государства, одной из первых стала выходить из-под власти киевского князя. В конце XI – начале XII веков здесь сложилось политическое образование, где отчетливо и контрастно в сравнении с другими княжествами проявились все основные особенности специфической социологической структуры именно этих северных земель.

По мере ослабления централизма Киевской Руси новгородцы начинают осознавать себя своего рода отдельным государством. Это государство даже получает особое название «Господин Великий Новгород».

Территории «Господина Великого Новгорода» простирались от Финского залива на западе до Уральских гор на востоке, от Ледовитого Океана на севере до границ современных Тверской и Московской областей на юге. К началу XII века Новгородская земля включает в себя часть Прибалтики, часть Карелии, южную часть Финляндии, южное побережье Ладоги, Обонежье, берега Северной Двины.

Период времени с 1136 по 1478 год историки называют  «Новгородской республикой». В течение всего это времени город управлялся вечем и в полной мере реализовалась та модель «русского севера» в геополитическом и социологическом смыслах, которую мы описали ранее.

Новгородцы ведут в этот период самостоятельную политику, где чаще всего их противниками и одновременно  торговыми конкурентами выступают шведы. Шведы – германско-скандинавский этнос, общая структура которого в XII веке довольно близка к новгородской вечевой купеческой демократии. Войны новгородцев со шведами идут с переменным успехом. Отдельные территории на юге Финляндии или в области Готланда переходят из рук в руки. Периодически новгородцы сталкиваются с восстаниями финно-угорских этносов (как например, в 1142 или в 1228 годах, когда финское племя емь нападало на Ладогу). Позднее (1234) новгородские земли (Руса) подвергаются нападениям литовцев.

Столкновения с германскими и подчиненными германцам финскими войсками продолжаются в течение XIII века.

Именно в защите русского севера состоит подвиг князя Александра Невского, внука Всеволода Большое Гнездо и будущего великого князя уже в монгольскую эпоху.

Новгородская идентичность, сложившаяся в удельный период, является строго православной по религиозному признаку, и войны с германцами и скандинавами осознаются в том числе и как религиозное противостояние католичеству. При этом «Господин Великий Новгород» воспринимает себя как довольно автономное образование и постоянно стремится уклониться от прямой зависимости и от фактически нанимаемых удельных князей, и от великокняжеской власти.

 

Галицко-Волынское княжество в удельный период

 

Совершенно отличная модель кристаллизовывалась в удельный период на русском западе, в Полоцком, Галицком и Волынском княжествах (позднее Галицкое и Волынское слились в одно Галицко-Волынское). В середине XII века земли Полоцкого, Галицкого и Волынского княжеств начинают проявлять признаки полусамостоятельных политических образований, государств.

Для политической жизни Галицко-Волынской Руси были характерны постоянная борьба между князем и местной боярской аристократией и высокая степень зависимости князя от бояр. Во внешней политике постоянными были столкновения с Польским королевством, Венгерским королевством и половцами на юге. При этом структура западных земель Руси была довольно схожа с моделью обществ европейских соседей – как структура новгородского общества воспроизводила отчасти модель скандинавских торговых государств.

Галицко-Волынское княжество было одним из самых больших княжеств периода  раздробленности Руси. В его состав входили галицкие, перемышльские, звенигородские, теребовлянские, волынские, луцкие, белзские, полесские и холмские земли, а также территории современных Подляшья, Подолья, Закарпатья и Бессарабии.

К середине XI века столицей всех западнорусских земель был город Владимир (Волынский), где находился княжеский престол. В эпоху централизма великие князья, правившие в Киеве, старательно  удерживали эти стратегически важные территории, оберегая их от дробления на малые княжества.

История Галицкого княжества уходит к 1141 году, когда разные  княжества, располагавшиеся на западе Руси  были объединены Владимиром Володаревичем, сыном Володаря Ростиславича, в единое Галицкое княжество со столицей в Галиче. Оно поддерживало связь с киевскими и суздальскими князьями, а также половцами для противостояния с польскими, волынскими и венгерскими правителями.

В отличие Галиции, стратегически важная для Киева Волынь пребывала в зависимости от него до 50-х годов XII века. Её обособление начал киевский князь Изяслав Мстиславич, внук Владимира Мономаха, в период киевского правления Юрия Долгорукого. Сын Изяслава Мстислав сумел оставить Волынь своему потомству, и с того времени волынская земля развивалась как отдельное княжество.

Если вспомнить, что именно Изяслав Мстиславич был главным геополитическим противником Юрия Долгорукого, то автономизация Волыни приобретает дополнительное геополитическое значение.

 В 1119 году Галицкое и Волынское княжества  объединил волынский князь Роман Мстиславич, сын Мстислава Изяславича и внук Изяслава Мстиславовича. Воспользовавшись беспорядками в Галиции, он впервые занял её в 1188 году, но не смог удержать под натиском венгров, которые также вторглись в Галицкую землю по просьбе местных бояр. Во второй раз Роман присоединил Галицию к Волыни в 1199 году, после смерти последнего галицкого князя Владимира Ярославича из рода Ростиславичей. Захватив в 1203 году Киев, князь Роман стал правителем всего юго-запада Руси.

После смерти Романа Волынь распалась на мелкие удельные княжества, а её западные земли были захвачены польскими войсками. В Западной Руси начался период усобиц.

В этих усобицах был один уникальный для русской истории эпизод. В 1211 году княжескую власть в Галиче узурпировал боярин Владислав Кормиличич, который был изгнан в 1214 году венграми и поляками. Уникальность этого эпизода состоит в том, что во всех случаях княжеских усобиц во главе княжества в Руси вставал только и исключительно представитель княжеского рода – настолько сильна была династическая традиция Рюриковичей. При этом князей было предостаточно. Тот факт, что именно на западе Руси был прецедент (пусть и недолгий) захвата высшей власти не представителем княжеского рода, а боярином, показывает всю глубину отличий этих земель от остальных социально-политических зон древнерусского государства.

Позднее Андраш II, король Венгрии, и Лешек Белый, польский князь, разделили Галицию между собой. В 1215 году c польской помощью дети Романа Галицкого Даниил и Василько вернули себе Владимир Волынский, а в 1219 отвоевали у Польши земли по Западному Бугу.

В 1227 году Даниил с братом разбили удельных волынских князей и к 1230 году объединили в своих руках Волынь. Таким образом, Даниил и Василько вернули себе половину земель, принадлежавших их отцу. Следующие восемь лет они вели войну за Галицию сначала против венгров, затем против Михаила Черниговского. В 1238 году Даниил окончательно занял Галич и воссоздал Галицко-Волынское княжество.

Объединив раздробленные владения отца, братья Даниил и Василько мирно распределили власть. Первый сел в Галиче, а второй во Владимире. Лидерство в этом дуумвирате принадлежало Даниилу, так как он был старшим сыном Романа Мстиславича.

Перед монгольским нашествием на Русь Галицко-Волынское княжество успело значительно расширить свои границы. В 1238 году Даниил Романович вернул северо-западные земли Берестейщины и занял город Дорогочин на севере, который до этого был в руках добжинского ордена крестоносцев, а также в 1239 году присоединил к своим землям Турово-Пинское и в 1240 году перед самым монгольским нашествием завладел Киевом.

Этот краткий обзор политический истории Западной Руси в удельный период показывает, что на этой территории постепенно складывается совершенно самостоятельное политическое образование, о геополитической и социологической особенности которого мы говорили ранее.

 

Южная Русь

 

Что касается Южной Руси, то в эпоху раздробленности в самостоятельную политическую и геополитическую единицу она не вылилась, а те тенденции, которые мы описали ранее, дадут о себе знать намного позднее – особенно в феномене южнорусского казачества, сформировавшегося в лесостепной и степной зоне на юге Руси через несоклько столетий. Казачество будет играть особую роль в истории Украины, борьбы за ее независимость и ее вхождение в состав Москвской Руси.

 

Упадок Киева как древнерусского центра государственности

 

Роль Киева в удельную эпоху постоянно снижалась. Это проявлялось в частом переходе киевского престола из рук в руки, пока, наконец, престиж Киева не упал настолько низко, что Владимирский князь Андрей Боголюбский не перенес столицу во Владимир.

Это падение значения Киева в удельную эпоху чрезвычайно выразительно с геополитической и социологической точек зрения. Геополитически Киев воплощал в себе централизм, интеграцию и единоначальное монархическое управление русскими землями. Распад и автономизация отдельных регионов и превращение их в самостоятельные геополитические центры (по крайней мере, это ясно видно на русском востоке, севере и западе) происходило как раз за счет ослабления геополитической роли киевского центра.

Князья русского востока и русского запада стремились захватить Киев как одну из карт в позиционной борьбе друг против друга, превратив великокняжеский престол в своего рода приз в усобных состязаниях.

Но и с социологической точки зрения, падение роли Киева весьма символично. Киев, как мы видели, представлял собой модель более или менее гармоничного сочетания основных социальных страт древнего русского общества в вопросе влияния на власть. Киевская модель была синтезом. А в удельную эпоху  в отдельных княжествах стали формироваться иные социально-политические системы, где преобладала одна из страт уже в новом сочетании с остальными – вече в Новгороде, монархия во Владимирском княжестве, боярство и феодальная знать на западе Руси. Падение роли Киева означало падение значения самого этого синтеза.

 

Сохранение общего геополитического и социального поля

 

Заканчивая обзор геополитики удельного периода русской истории, не стоит сбрасывать со счетов, что и в этот трудный период несмотря ни на что русское государство существовало как нечто относительное цельное и единое, как общее геополитическое и социологическое поле. Эта общность обеспечивалась за счет византизма, который включал в себя в первую очередь православную религию, а также широкий спектр культуры, грамотности, науки и образования, права и этических предписаний. Общим был и язык. Кроме того, номинально все княжества признавали принцип великокняжеского престола как политической инстанции, легитимно и легально превосходящей политические компетенции отдельных князей или иных властных институтов. То есть Русь все еще (хотя и в значительно ослабленном виде) оставалась организмом с общей политической системой, общей религией, общей культурой, общим языком. Это было одно и то же общество, хотя и постоянно тяготеющее к тому, чтобы распасться на несколько самостоятельных форм под влиянием основных рассмотренных нами ранее полюсов.


Библиография

Аксаков К.С. Государство и народ. М.: Институт Русской Цивилизации, 2009.

Аристотель Политика /Антология мировой философии. М., 1969.

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб.: Издательство ""Лань"", 2000.

Вернадский Г. В. Россия в средние века. Тверь-М., 1997.

Вернадский Г. В. Русская история. М., 1997.

Гимбутас М. Славяне. Сыны Перуна — Москва: Центрполиграф, 2003.

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Астрель, АСТ, 2004 г.

Гумилев Л. Н. От Руси до России. М.: Айрис-Пресс, 2008.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М.: Институт Русской Цивилизации, 2008.

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить Пространством, М.: Арктогея-центр, 1999.

Дугин А. Г. Основы евразийства. М.: 2002.

Дугин А. Г. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2010.

Дугин А. Г. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011.

Ключевский В. О. Курс русской истории.  М.:  Мысль, 1987.

Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. М., 1876.

Литаврин Г. Г. Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М.: Наука, 1987

Магомедов, Б. В. Черняховская культура Северо-Западного Причерноморья — Киев, 1987

Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. М.: Наука,  1988; Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945.

Савицкий П. Н. Континент Евразия, М: Аграф, 1997.

Седов В. В. Славяне: Историко-археологическое исследование. М., 2002.Фроянов И. Я., Юдин Ю. И. Былинная история, СПб., 1997.

Фроянов И. Я. Города-государства Древней Руси. Л., 1988.

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л., 1974.


Глава 4. Геополитика и социология монголосферы (XIII-XV)

 

Монгольская империя как образец теллурократии

 

Эпоха монгольских завоеваний, не совсем корректно называемая периодом «монголо-татарского ига», характеризовалась утратой Древней Русью самостоятельной государственности и вхождением ее территорий в состав другой, нерусской государственности. Большая часть русских территорий оказалась в составе «Золотой Орды», улуса Джучиева, то есть одной из частей гигантской Монгольской империи, которую создал Чингисхан.

Монгольская империя представляла собой классическое государство кочевников и объединяла территории Турана в небывалом масштабе: в империю Чингисхана входили не только все степные зоны Евразии, но и древнейшие государства – такие как Китай, Иран и т.д. С геополитической точки зрения, империя Чингисхана и все образования, позднее появившиеся на ее территории, представляют собой типичные теллурократические образования, а сами монголы могут быть взяты за образец того, что Маккиндер называл «разбойниками Степи» или «разбойниками Суши»[259]. Все признаки сухопутной цивилизации были в этом случае налицо.

 

Чингисхан как туранский архетип

 

Империя Чингисхана отличалась некоторыми свойствами  от ранее известных нам туранских государств[260].

1.    Территориальный аспект. Империя Чингисхана достигла небывалых ранее размеров и на короткое время соединила в рамках единого социополитического пространства (монголосферы) почти всю Евразию вплоть до Ближнего Востока и Восточной Европы на западе. Включение в ее состав Китая и Индии превращало ее в гипергосударство, равного которому не существовало ранее в истории и не существует по сей день. Такая сухопутная евразийская империя возникла в истории всего один раз, и ее границы впервые наметили в планетарном масштабе зону напряжения между Heartland’ом и «цивилизацией Моря». Империя Чингисхана была самой удачной в истории попыткой стратегической интеграции Heartland’а. В чем-то эта империя была прообразом геополитики XX века и особенно его второй половины, когда в планетарном конфликте столкнулись между собой гигантская теллурократия (СССР и Китай) и талассократия планетарного масштаба (США и европейские страны). Этот территориальный географический объем империи Чингисхана делает ее уникальным явлением и историческим приближением к идеальным границам Евразии, объединенной в единую социополитическую и геополитическую структуру.

2.    Идейный аспект. Хроники, повествующие о высказываниях и действиях Чингисхана, свидетельствуют о том, что сам Чингисхан рассматривал свое могущество как исполнение «божественной миссии», суть которой состояла в создании единого мирового государства, мировой империи. При этом главной чертой этого мирового царства должна была стать не религиозная идея (Чингисхан отличался крайней религиозной терпимостью и брал под свою защиту представителей всех религиозных конфессий, оказывавшихся в зоне его политического и военного контроля), но именно политическое, стратегическое, социальное и геополитическое единство как выражение общего «божественного миропорядка». В духе монголо-тюркских представлений Чингисхан полагал, что небесное божество, Тенгри, желает упорядочивания мира, и задача правителей – следовать этой воле, что должно проявляться в абсолютном императиве имперостроительства. В прежних кочевых империях мы не встречали столь ясного представления об имперской миссии. Согласно некоторым историкам[261], на эти представления Чингисхана могли повлиять своеобразно понятые идеи византизма, принесенные в Монголию христианами-несторианами или каким-то еще образом. Нельзя исключить и китайских влияний[262] (у Чингисхана было много советников-китайцев), а также собственно монгольских шаманистских верований[263]. Одним словом, принцип всемирной империи и абсолютной экспансии был для Чингисхана священной миссией, которую он и исполнил – так, как никто до него не исполнял.

3.    Степная этика: «люди длинной воли». Чингисхан попытался суммировать основные этические принципы своего царства в высказываниях, которые составили основу «Ясы», свода уложений.  Чингисхан попытался понять, какие факторы в организации общества привели его и его войска к столь внушительным победам[264]. Так он пришел к построению модели совершенного человека и совершенного устройства общества, то есть, по сути, заложил основу особой «степной или кочевнической этики», оказавшей огромное влияние на последующую историю тех государств, которые сложились на останках его империи[265]. Суть этой этики сводилась к следующему: образцом являются «люди длинной воли», то есть люди, безупречно храбрые, готовые рисковать своей жизнью, преданные своему военачальнику, свободные от материальных интересов, чрезвычайно подвижные и динамичные, ставящие честь и смелость превыше всех остальных качеств. Общество «людей длинной воли» должно быть организовано строго иерархически, и верность господину стоит в основе всей организации. Общество должно быть тождественно армии, и военная дисциплина должна соблюдаться и в мирное время. Гражданин – это воин. Предательство, трусость, а также коррумпированность, склонность к комфорту и наслаждению должны караться чрезвычайно сурово, равно как и пьянство, воровство, разврат, отступление от этических норм[266]. Все государство и все общество строится жестко вокруг вертикальной оси, на вершине которой находится абсолютный властитель, «божественный» хан[267].  Те общества и народы, которые отказываются принимать «Ясу» и принципы кочевой этики, должны быть либо перевоспитаны, либо уничтожены. Те, кто принимают власть империи, могут рассчитывать на интеграцию в нее. Кто сопротивляется, подлежит уничтожению. Кто предает своих даже ради Чингисхана, также подлежит уничтожению, так как предательство и трусость это не свойства мужчины.

Чингисхан считал, что только благодаря строгому следованию воли к созданию мировой империи и принципам кочевой воинственной этики ему удалось осуществить свои завоевания, отталкиваясь от крохотного монгольского племени, пребывавшего в полном упадке.

Вот такой тип государственности, учрежденный Чингисханом, стал на 200 лет геополитическим и социологическим контекстом, в котором оказались русские в XIII веке. И естественно, что все это не могло не повлиять на геополитическое самосознание русских правителей и на социологическую структуру русского общества. Некоторые историки говорят об этом явлении как о «Руси Монгольской»[268], стремясь подчеркнуть, что на  этом этапе русское общество стало частью совершенно нового геополитического поля – геополитического поля Турана. Именно на этом этапе русская государственность прочно и необратимо входит в контекст евразийской теллурократии. В этом заключается основное геополитичеcкое значение всего монгольского периода русской истории.

 

Завоевание Руси монголами

 

В начале XIII века на территории, непосредственно прилегающие к Руси, приходят первые монгольские войска. Полностью раздробленное русское государство, раздираемое усобицами, не способно оказать им никакого консолидированного и эффективного сопротивления.

Этому предшествует ряд важнейших событий, превративших царство монголов в мировую империю.

В 1206 состоялся съезд ханов всех монгольских племен на реке Онон, который провозгласил Темучина великим каганом и присвоил ему титул Чингисхана – "Величайший из правителей, Повелитель всех людей". Далее каждый год будет ознаменован резким расширением власти Чингисхана: одно за другим следуют подчинение ойратов, кыргызов, тангутов, а в 1211-1215 – установление контроля над Северным Китаем вплоть до Пекина и признание китайским императором монгольской власти. В 1218 году монголы захватывают Восточный Туркестан и Семиречье, а в 1219-1221 крупнейшие города Средней Азии – Бухару, Самарканд, Хорезм; за чем следуют успешные вторжения  в Азербайджан, Афганистан и Персию. В 1218 году основывается столица монгольской империи город  Каракорум, где располагается ставка великого хана – столица Чингисхана. 

В 1223 году войско монголов выходит в южнорусские Степи, где сталкивается впервые с русскими войсками. По просьбе половецкого хана Котяна ряд западнорусских князей (Мстислав Галицкий, Даниил Волынский и т.д.) поддерживают половцев, но монголы наголову разбивают русско-половецкое войско на реке Калке и открывают себе беспрепятственный проход в южнорусские степи. После поражения русско-половецких отрядов на реке Калке монголы захватывают и разграбляют Киев. 

Около 1224 года как владение в составе Великого Монгольского Улуса (Монгольской империи) образуется отдельный улус (государство), вверенное сыну Чингисхана Джучи, которое называется отныне «Улус Джучиев» или «Золотая Орда» с центром в Нижнем Поволжье. С момента основания территории этого политического образования постоянно расширяются до гигантских размеров. В период правления сына Джучи (внука Чингисхана) Бату (Батыя) «Золотая Орда» достигает пика своего могущества.

В 1235 году военный совет монголов года объявляет общемонгольский поход на запад. Великий хан Удегей посылает в подкрепление Батыю, главе улуса Джучи, для завоевания Волжской Булгарии, Дешти-Кипчака и Руси главные силы монгольского войска под командованием Субэдея.

Летом 1236 года монгольская армия подошла к Волге. Субэдей подверг разгрому Волжскую Булгарию, Бату в течение года вёл войну против половцев, буртасов, мордвы и черкесов. В декабре 1237 года монголы вторглись в пределы Рязанского княжества. 21 декабря была взята Рязань, после битвы с владимирскими войсками – Коломна, затем – Москва. 8 февраля 1238 года был взят Владимир, 4 марта в на реке Сить разгромлены войска великого князя Юрия II, погибшего в бою. Затем были взяты Торжок и Тверь, началась семинедельная осада Козельска, также закончивашаяся его взятием.

В 1239 году монголами подавлены восстания в Мордовской земле, взят Муром, Переяславль и Чернигов. В 1240 году началось наступление монгольской армии на Южную Русь. Были захвачены Киев, Галич и Владимир-Волынский.

Монголы продолжили поход на запад, победив польско-немецкую армию при Легнице, венгров и хорватов, собранных  под началом короля  Белы IV, захватив Загреб, выйдя к Адриатике у Сплита и подойдя вплотную к Вене. Весной Батый получил из Монголии известие о смерти великого хана Удегея (11 декабря 1241) и принял решение отходить назад в степи через Северную Сербию и Болгарию.

Так 1243-1246 годах практически вся территория Древней Руси оказывается захвачена монголами и становится частью «Золотой Орды», а все русские князья признают зависимость от правителей Монгольской империи. Земли облагаются данью, которую собирают монгольские баскаки совместно с русскими князьями.

Полный суверенитет «Золотая Орда» обрела при хане Менгу-Тимуре в 1266 году в процессе распада Монгольской империи на ряд независимых государств (Империя Юань, Чагатайский улус, государство Хулагуидов).

 

Геополитическое уравнение начала XIII века

 

Чрезвычайно важной для дальнейшего хода русской истории была реакция русских князей на монгольское нашествие. Лучше всего эту ситуацию осмыслили историки-евразийцы, которые глубоко осознали геополитическое содержание этого переломного момента.  Г.В.Вернадский так характеризует ситуацию того времени: «К XIII веку Русь стоит перед грозными испытаниями. Самое ее существование – ее своеобразие и самобытность – поставлены на карту. Развернувшаяся на великой Восточно-Европейской равнине, как особый культурный мир между Европой и Азией, Русь в XIII веке попадает в тиски, так как подвергается грозному нападению обеих сторон – латинской Европы и монгольской Азии».[269]

Вернадский обращает внимание на то, что одновременно с поднимающейся силой с Востока на Западе происходит синхронная атака на православный мир со стороны римо-католичества. В 1204 году «западноевропейские крестоносцы взяли приступом Царьград и страшно разграбили его; Православное Византийское Царство было ниспровергнуто; на месте его основана Латинская Империя»[270]. Вернадский продолжает: «Вслед за Византией, казалось, пришел черед и Руси. Наступление началось по всему фронту. Венгрия и Польша бросились на Галицию и Волынь; немецкие крестоносцы утвердились в начале XIII века в Риге (Ливонский орден) и Пруссии (тевтонский орден) и оттуда повели наступление на Псков и Новгород; наконец, шведы двинулись на Русь через Финляндию; мечом и огнем немцы и шведы обращали в латинство как язычников литовцев, эстов и финнов, так и православных – русских. Годы высшего напряжения двусторонней опасности для Руси – конец 1230-х-1240 год. Зима 1237-1238 годов – первый татарский погром Руси (преимущественно северо-восточной); в 1240 году татарами взят Киев (6 декабря); в том же году, побуждаемый папой на крестовый поход против "неверных", шведский правитель и полководец Биргер высадился на берегах Невы (июль)[271]». И заключает: «Русь могла погибнуть между двух огней в героической борьбе, но устоять и спастись в борьбе одновременно на два фронта она не могла».[272]

Итак, в начале XIII века Русь как самостоятельное геополитическое образование должно решить сложное геополитическое уравнение: Восток или Запад. При этом в той ситуации «Восток» конкретно означает монгольскую империю, а «Запад» – католическую Европу. Третьего в той ситуации не дано, поскольку Русь сама по себе чрезвычайно ослаблена усобицами, разделена и не способна к консолидации.

 

Даниил Галицкий: выбор западничества

 

Этот выбор символизируется историческими позициями двух ярчайших фигур того времени. Речь идет о сыне Великого князя Ярослава Всеволодовича Александре Невском и Волынско-Галицком князе – Данииле Романовиче Галицком. «Александр Невский выбрал Восток и под его защитою решил отбиваться от Запада (…). Даниил Галицкий выбрал Запад и с его помощью попытался вести борьбу против Востока.», пишет Г.Вернадский[273] И продолжает: «Александр Невский и Даниил Галицкий олицетворяют собою два исконных культурных типа истории русской, и даже шире того, мировой: тип "западника" и тип "восточника"».[274]

Вернадский так описывает эпопею Даниила Галицкого. - «Даниил лавировал между римским папою, Уграми (Венгрией), Чехией, Польшей, Литвою, татарами, собственными боярами и родственниками-князьями. Первый страшный удар нанесен был татарами юго-западной Руси в конце 1240 (взятие Киева); вся Волынь и Галиция были затем опустошены (…). Даниил не пытался оказывать сопротивления. Еще до взятия Киева он уехал в Угры, ища против татар помощи у короля Угорского. Хлопоты Даниила оказались тщетны. Как известно, монгольская волна залила всю восточную и среднюю Европу – Венгрию, Силезию, Моравию, Хорватию, Балканы. Волна схлынула в 1241 году (…). 

Даниил вернулся на Русь, где ему пришлось вести длительную борьбу с галицкими боярами, перемышльским владыкою, бывшим черниговским князем Ростиславом, уграми и поляками. Борьба шла успешно и завершилась решительною победою Даниила (…).

Между тем уже в следующем 1250 году монголы вновь заинтересовались юго-западною Русью. Батый прислал сказать Даниилу: "Дай Галич". Не чувствуя себя опять в силах бороться оружием, Даниил решил подчиниться и поехал сам к Батыю. Против ожидания Даниил был встречен ласково. (…)

Даниил пробыл в орде почти месяц и достиг цели: Батый оставил за ним все его земли. Немедленно сказалось международное значение Даниилова шага: Запад начал заискивать перед ним, угорский король Бела IV прислал послов с предложением мира и родственного союза. Сын Даниила Лев женился на дочери угорского короля.

Оскорбленное самолюбие Даниила заставило его искать новых путей, чтобы высвободиться из-под монгольской зависимости. Византийское царство было низвергнуто: оставался латинский Запад. Чтобы рассчитывать на помощь Запада – новый крестовый поход – нужно было обратиться к формальному главе Запада, папе. Даниил это и сделал: он вступил в переговоры с папою Иннокентием IV о соединении церквей.

Папа обещал различные льготы и милости; русскому духовенству разрешено служить на квасных просфорах; признан был законным брак Даниилова брата Василька на близкой родственнице; крестоносцам и духовным лицам запрещено приобретать имения в русских областях без позволения великого князя; самому великому князю обещан королевский титул.

Наконец, посланы были (в 1253 и в 1254 годах) от папы всем государствам средней и восточной Европы призывы о крестовом походе против татар на помощь Даниилу.

Рассчитывая на помощь Запада, Даниил начал деятельно подготовляться к борьбе с монголами: собирать войска и деньги, укреплять города, населять их, возвеличивать власть свою.

В 1255  в городе Дрогичине Даниил короновался присланною ему от папы королевскою короною.

Даниилу нужна была однако не только корона, а прежде всего военная помощь. Помощь эта не приходила: призывы папы остались без последствий. Тогда Даниил прервал с папою сношения.

Между тем надвигалась гроза с Востока. Даниил увидел, что не в силах справиться с этою грозою – предотвратить начавшееся опустошение своей земли татарами. Ему пришлось уступить и бросить все свои мечты. По требованию приднепровского татарского баскака Куремсы Даниил приостановил все свои военные приготовления против татар и срыл укрепления волынских городов (1261).

Через несколько лет после того Даниил умер (1264). Вся "большая политика" его таким образом кончилась неудачею; он имел успех только в "малой политике" – борьбе с непосредственными соседями литовцами, которых против него не поддерживали ни монголы, ни крестоносцы – латиняне. (…)

Он выиграл несколько отдельных сражений, но проиграл самое главное – Православную Россию.

Результатом его политики были долгие века латинского рабства юго-западной Руси[275]». Так подытоживает эпопею героя Западной Руси XIII века Г.В.Вернадский.

Важно заметить, что выбор Даниила Галицкого делался не на пустом месте. С самых первых шагов становления русской государственности и, возможно, даже в особенностях этносоциологической структуры населения Западной Руси[276] мы видим там социологическую и геополитическую модель, которая активно притягивается к западному полюсу, участвует в европейских делах, опирается в усобицах на европейских союзников, тяготеет к тому же социальному строю, который складывается в тот период в Западной Европе. Выбор Даниила Галицкого подготовлен и его отцом Романом Мстиславовичем, другим выдающимся западнорусским князем, а также Мстиславом Изяславовичем и Изяславом Мстиславовичем, противником Юрия Долгорукого в битве за Киевский престол.

Волынская и Галицкая Русь перед лицом двойного вызова выбирает Европу и европейский Запад. Но все равно оказывается под властью монгольского Востока. И тем не менее, этот выбор еще раз напоминает нам о глубинном измерении геополитического и социологического западничества в русском государстве как постоянной ориентации.

 

Александр Невский: евразийский выбор

 

Совершенно иной выбор делает сын Великого князя Ярослава Владимировича и представитель владимирской ветви русских князей Александр Невский.

Г. В. Вернадский пишет о нем: «Историческая задача, стоявшая перед Александром была двояка: защитить границы Руси от нападений латинского Запада и укрепить национальное самосознание внутри границ.

Для решения той и другой задачи нужно было отчетливо сознавать и глубоко чувствовать – инстинктом, нутром, так сказать – исторический смысл своеобразия русской культуры – Православие (…).

Глубоким и гениальным наследственным историческим чутьем Александр понял, что в его историческую эпоху основная опасность для Православия и своеобразия русской культуры грозит с Запада, а не с Востока, от латинства, а не от монгольства. Монгольство несло рабство телу, но не душе. Латинство грозило исказить самое душу.

Латинство было воинствующей религиозною системою, стремившейся подчинить себе и по своему образцу переделать Православную веру русского народа.

Монгольство не было вовсе религиозною системою, а лишь культурно-политическою. Оно несло с собою законы гражданско-политические (Чингисова яса), а не религиозно-церковные.(…)

Поэтому и подчинение Александра монголам не было чисто механическим, только вынужденным. Александр видел в монголах дружественную в культурном отношении силу, которая могла помочь ему сохранить и утвердить русскую культурную самобытность от латинского Запада.

Вся политика подчинения монгольскому Востоку была, таким образом, у Александра не случайным политическим ходом, как у Даниила, а осуществлением глубоко продуманной и прочувствованной политической системы[277]».

Владимирский князь Ярослав Всеволодович был признан старейшим в Русской земле, ему был передан разорённый монголами в 1240 году Киев. Александр Невский был посажен отцом княжить в Новгороде.

В 1240 году шведский ярл Биргер, побуждаемый папою на крестовый поход против «неверных» (т.е. православных), высадился на берегах Невы. Александр на голову разбивает его войска, отражая атаку латинской экспансии. Там он и получает имя «Невский» – в честь своей победы. В 1241 году он освобождает Псков от занявших его ливонских рыцарей. А в 1242 году Александр выигрывает знаменитое сражение с войсками Ливонского ордена на Чудском озере (Ледовое побоище). В 1245 году он отражает нападение на Новгородские земли армии литовского князя Миндовга. Шестилетняя победоносная защита Александром северной Руси привела к тому, что немцы, по мирному договору, отказались от всех недавних завоеваний и уступили новгородцам часть Латгалии.

В 1246 году великий княз Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, был вызван в столицу Монгольской Империи Каракорум и там (вероятно) отравлен.

Сыновья Ярослава, Андрей и Александр, также отправились в Орду, а из неё в Каракорум и получили там в 1249 году: первый Владимирское великое княжение, а второй – Киев и Новгород. Однако Андрей стремился исподволь противостоять монголам, заключив союз с сильнейшим князем Южной Руси – Даниилом Романовичем Галицким. Это привело к ордынскому карательному походу 1252 года.

Г.В.Вернандский пишет об Александре Невском в тот период:  «Не встречая покорности в братьях, Александр не останавливался перед тем, чтобы смирять их с помощью татар. В 1252 году татарский отряд Неврюя изгнал Андрея из Владимира; великокняжеский стол передан Александру. В 1256 году Александр силою выгнал из Новгорода другого брата Ярослава (который из Твери перешел в Псков, а оттуда в Новгород). Вслед за этим Александр жестоко наказал новгородцев, не хотевших платить татарам дань ("число"). В 1259 г. Александр лично присутствовал при взятии татарами этого "числа"».[278]

И Г.В. Вернадский заключает: «Целью его политики было объединение всей Руси под одним великим князем».[279]

Точно так же, как Даниил Галицкий продолжал линию западнорусских князей, Александр Невский продолжает линию князей восточно-русских, идущую от Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо.  Все они и геополитически, и социологически тяготели к построению на Руси централизованной самодержавной государственности. Но в эпоху монгольских завоеваний этот и ранее существовавший вектор приобретает дополнительное и чрезвычайно важное измерение: на сей раз русский восток оказывается в контексте гигантской восточной кочевой туранской империи, то есть радикально меняется масштаб востока – отныне это полноценная евразийская теллурократия, представленная и геополитически, и идеологически, и этически в военизированном, жестко иерархизированном монгольском обществе с вселенскими проектами построения мировой империи, империи Суши. В составе «Золотой Орды» русские открывают для себя глубину востока, который простирается гораздо дальше тех пределов, которые были известны до монгольских завоеваний. Путешествия русских князей в Каракорум и даже дальше на восток открывают перед ними новые географические просторы, которые перестают быть чужими и становятся частью «понятной» и «обжитой людьми» зоны (тем более что речь идет о территории общего государства).

В период монгольских завоеваний меняется столь же радикально  структура географических представлений русских людей. Если раньше, в рамках византийского (средиземноморского) взгляда на климатические пояса, земли к востоку от Великой Скифии населялись мифическими существами – «демонами», «каннибалами», ордами библейских «гогов и магогов» (и ранние описания монгольских нашествий, а до них любых вторжений на Русь кочевников с востока описывались именно в этих терминах «христианской эйкумены»), то после монгольского периода эта тема исчезает – Туран и его территории  перестают быть «другими», «зловещими», населенными «потусторонними экзотическими сущностями ». Эти пространства становятся «своими», «обитаемыми», «обжитыми». Это закладывает предпосылки для последующих волн восточной экспансии русских на позднейших этапах русской истории.

Основные приницпы восточной политики, русского евразийства, предопределяющие на века исторический вектор становления русской державы, заложил именно Александр Невский, решив в пользу Востока сложнейшую геополитическую задачу, стоящую перед ним в переломный драматический момент русской истории.

 

Золотая Орда и русские княжества в XII-XIV веках

 

После смерти Батыя законным наследником должен был стать его сын Сартак (бывший православным), который находился в это время в Монголии, при дворе Мунке-хана. Однако по пути домой новый хан неожиданно скончался. Вскоре умер и провозглашённый ханом малолетний сын Батыя Улагчи.

Правителем улуса стал Берке (1257-266), брат Бату. Берке ещё в молодости принял ислам, но это было, по-видимому, политическим шагом, не повлекшим за собой исламизации широких слоёв кочевого населения.

В правление Менгу-Тимура (1266-1280) Улус Джучи стал полностью независим от центрального правительства. Во времена правления хана Узбека (1312-1342) и его сына Джанибека (1342-1357) Золотая Орда достигла своего расцвета. Узбек провозгласил ислам государственной религией.

С 1359 по 1380 год на золотоордынском престоле сменилось более 25 ханов, а многие улусы внутри Орды попытались стать независимыми. Это время в русских источниках получило название «Великая замятня». В 60-е годы улус Джучи втянулся в затяжной конфликт с улусом Хулагу, владевшим территорией Ирана.

Весь этот период русские земли оставались в составе Орды, и поэтому следует считать это государство частью нашей политической истории.

В начале 1420-х годов образовалось Сибирское ханство, в 1440-х – Ногайская Орда, затем возникли Казанское (1438) и Крымское ханства (1441). Главным среди джучидских государств формально продолжала считаться Большая Орда («Золотая Орда»). В 1480 году Ахмат, хан Большой Орды, пытался добиться повиновения от Ивана III, но эта попытка окончилась неудачно, и Русь окончательно освободилась от татаро-монгольского ига. В начале 1481 года Ахмат был убит. При его детях, в начале XVI века, Большая Орда прекратила существование.

 

Религиозная политика Орды

 

Показательно, что изначально монголы были поликонфессиональной группой, среди можно было встретить как политеистов-шаманистов, так и тенгрианцев, а также христиан-несториан и буддистов[280]. Положения «Ясы» Чингисхана особенно подчеркивали необходимость всем его потомкам строго следовать принципу отделения политических вопросов от религиозных и поддерживать все религии и культуры, с которыми монголы встречались. Это было принципиальным отличием монгольского Востока от католического Запада.

После захвата новых земель и покорения новых народов монголы впитывали подчас их культуры и принимали их религии. В Иране, Средней Азии и Волжской Булгарии  к тому времени прочно укоренился ислам. Но и в этом случае, после исламизации монгольской правящей верхушки продолжал действовать принцип Чингисхана – положительное отношение со стороны монгольских властителей сохранялось в отношении всех религий, оказавшихся под властью монголов. Даже когда «Золотая Орда» стала при хане Узбеке исламским государством, в отличие от многих других исламских государств, в Орде не было предпринято дискриминационных мер  ни в отношении  «людей книги» (христиан и иудеев), ни в отношении политеистов. Это довольно яркое отличие Чингисидов от других исламских правителей. Поэтому для русского православного населения Орды существование в контексте исламского государства  прошел относительно незаметно – в столице Орды Сарае выдавался ярлык Киевским митрополитам (с определенного времени располагавшимся во Владимире, а позже в Москве), строились церкви и располагалась резиденция епископа Сарайского. Митрополит Кирилл II при в 1261 году получает разрешение хана Берке основать в Сарае православную епархию. В 1300 году при великом князе Андрее Александровиче, сыне Александра Невского, происходит перенесение резиденции русского митрополита из Киева во Владимир-на-Клязьме, хотя кафедра митрополита, однако, по-прежнему продолжает называться "Киевской".

 

Московское княжество

 

По логике распределения владений в княжеском доме территории Владимирско-Суздальского княжества и до монголов, и после их нашествия разделялись на различные более мелкие княжества. Так, в XIII веке уже в условиях ордынского государства образуется Московское княжество вокруг города Москвы.

Основателем дома Московских князей был младший сын Александра Невского, Даниил Александрович. Он начал процесс территориального и политического расширения Московского удела: разбив рязанского князя Константина Романовича, он взял его в плен и захватил город Коломну. Позднее Даниилу удалось получить Переяславль-Залесский.

После смерти Даниила Московского всю власть отца захватил в свои руки старший из пяти его сыновей, Юрий. С Юрия Даниловича московские князья начинают борьбу за то, чтобы претендовать на великое княжение. Это в значительной степени зависит от позиции Орды, и  Юрий Данилович три раза побывал в Орде, из-за своего спора с тверскими князьями, так или иначе касающегося вопроса о великом княжении. Один раз он пробыл там целых два года, при этом женился на сестре хана Канчаке и получил, в конце концов, в 1319 году ярлык на великое княжение.

В свое правление Юрий Данилович неоднократно защищает новгородцев от вторжений с запада и с северо-запада и организует поход новгородцев на Швецию, осаждает Выборг, то есть проводит политику, повторяющую в основных чертах линию своего деда Александра Невского.

Юрию наследовал его брат Иван Калита, Иван I Данилович.

В исторической литературе бытует мнение, что Иван Калита становится первым собирателем московских земель, усердно приращая свои владения. Другая точка зрения состоит в том, что он лишь продолжал ту же линию, которую проводили его отец и брат.

Московская земля при Иване Калите заключала в себе все течение реки Москвы, с городами Можайском, Звенигородом, Москвой и Коломной; далее на юго-запад она простиралась от Коломны вверх по Оке, с городками Каширою и Серпуховом, а на северо-восток владения Москвы охватывали часть Поволжья, заключая в себе волжские города Углич и Кострому. Они простирались далеко на северную сторону Волги.

Иван Калита продолжал политику, направленную на полную лояльность Орде, и воевал по указанию Сарая против Твери, Пскова, Смоленска. Сам он посещал Орду дважды. В 1328 году в Орде он добился у хана Узбека ярлыка на Владимирское великое княжество. После этого, по словам летописца, во всей Северо-Восточной Руси наступила «тишина на многие годы». Опасаясь ханского гнева, татары перестали совершать набеги на Русь. Узбек отказался от присылки баскаков в русские земли, поручив сбор податей с населения Ивану I.

При Иване I происходят два очень важных символических события. Сам он принимает титул великого князя, но не покидает Москвы, превращая таким образом Московское княжество в великое, а Владимирское становится в такой ситуации лишь его частью. Кроме того, при нем в 1328 году Митрополит Феогност переносит митрополию из Владимира в Москву. То есть Москва становится с этого момента как официальной столицей Русского государства, так и местопребыванием высшей церковной власти. В духе византизма Москва выступает отныне как центр, где духовное и светское владычество сочетаются в единой точке.

Преемником Калиты на великом княжении становится вначале его старший сын Симеон, продолжавший дело отца и посещавший Орду пять раз (вероятно, что он лично возил дань ханам). Потом правил его брат Иван Второй. Он передает свою власть сыну Дмитрию.

В 1362 Дмитрий Иванович Донской изгоняет силой Дмитрия Галицкого и властвует над князьями ростовскими и суздальскими. Он всячески развивает идею самодержавного престолонаследия и укрепляется в мысли о принципиальной неделимости великого княжения (вопреки принятой тогда практике дробления княжеских территорий).

В период княжения Дмитрия Ивановича (Донского) в Орде царит «великая замятня», и ее власть резко ослабевает. У Московской Руси появляется впервые реальный шанс выйти из-под контроля ордынских ханов. Так, Дмитрий игнорирует купленный в Орде тверским князем Михаилом ярлык на великое княжение и берет у суздальских городов присягу не принимать Михаила. Он, тем не менее, сам едет в Орду и перекупает ярлык. Показательно, что  в договоре Дмитрия Донского с Михаилом Тверским о монголах говорилось уже так: «Будем ли мы в мире с татарами, дадим ли выход или не дадим – это зависит от нас; если татары пойдут на нас или на тебя, то нам биться вместе; если мы пойдем на них, то и тебе идти с нами вместе"[281].

Кульминацией этого стремления к свободе от монгольской зависимости становится Куликовская битва, когда русским войскам удается впервые одержать победу над войском темника Мамая. После этого Москва какое-то время не платит Орде дань вообще, но после нападения Тохтамыша в 1382, взятия и разорения им Москвы, ситуация возвращается в прежнее русло.

Сына Дмитрия Донского Василия I сажает на великокняжеский престол посол Тохтамыша, а через год сам Василий едет в Орду и покупает там ярлык на княжество нижегородское. Василий I продолжает увеличивать Московские  владения. Василия I пережил один только сын его; это обстоятельство во многом способствовало упрочению единства территории государства.

В конце XIV века «Золотая Орда» подверглась нашествию Тамерлана, который разгромил ее и пошел было на русскую землю, но, дойдя до Ельца, повернул назад. После этого нашествия Орда не казалась уже столь опасной для Московского князя. Сам он не ездил туда с поклоном, не посылал послов, на требование дани отвечал, что «государство его обеднело людьми и не с кого собирать выхода», а сборы между тем производились и шли в казну великокняжескую[282]. В 1408 году, однако, снова состоялось нашествие ордынцев на Русь, под началом мурзы Эдигея, который разграбил Московскую землю. Русский князь по-прежнему должен был давать дань татарам.

По смерти Василия I права на великокняжеский престол предъявил брат его Юрий. Спор, как и прежде, был вынесен на решение «Золотой Орды», которая высказалась в пользу Василия Васильевича (Василия II). Это было хронологически последнее участие Орды во внутренней жизни Московского государства. Смуты и постоянная борьба претендентов за престол привели Орду к упадку и затем к распаду на царства Крымское, Казанское и Кипчакское; вместе с тем, фактически прекратилась и зависимость от нее Московского княжества.

Василий II, сын Василия I, присоединил к Москве Серпуховской уезд. Умирая, Василий II разделил свои владения между сыновьями. Старшему, Ивану Третьему, он передал великое княжение.

Иван III не только не поехал за ярлыком и на поклон хану, но не платил ему и дани («выхода»). Подстрекаемый польским королем Казимиром, хан Ахмат предпринял было в 1472 году поход на Москву, но, сжегши некоторые города по Оке, вернулся назад. Поход был возобновлен в 1480 году; Ахмат и Иван III сошлись на реке Угре, но, простояв некоторое время в нерешимости, ордынцы  отступили. С этих пор прекратились всякие обязательные отношения Московского княжества к «Золотой Орде». 1480 год считается моментом окончания монгольского периода русской истории.

 

Геополитика Восточной Руси в ордынскую эпоху

 

Беглый обзор истории Восточной Руси в ордынскую эпоху показывает, что ее правители, являющиеся великими князьями и соответственно номинальными правителями всей Руси (хотя в силу продолжения раздробленности на практике это было далеко не так), последовательно проводят геополитическую линию, корнями уходящую к первым основателям Ростовско-Суздальского княжества и рельефно оформленную Александром Невским. Несмотря на все сложные и драматические перипетии княжеских усобиц, постоянно возникающие и рушащиеся альянсы, вспыхивающие ссоры и новые перемирия, на всем протяжении рассматриваемой нами истории от Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского до Ивана III мы имеем дело с набором геополитических и социологических констант. Мы постоянно видим фундаментальный полюс русского востока в действии.

На востоке Руси постепенно и последовательно растет зона самодержавного централистского правления, геополитически и религиозно ориентированного на противостояние Западу и католичеству, с опорой на единоличную великокняжескую власть стремящуюся сократить полномочия аристократии – княжеской и/или боярской (что зависит от конкретной ситуации). После вхождения в Монгольскую Империю в лице «Золотой Орды» этот вектор многократно усиливается постоянным влиянием собственно туранского элемента: жестко иерархического общества, отождествления народа с армией, представления о «трансцендентности» высшей власти, веры в миссию создания глобального мирового царства. При этом качественно меняются представления о географии мира – бескрайние просторы Евразии, лежащие к востоку от Руси, перестают быть областью темного мифа и становятся обитаемым пространством, открытым для русских людей и относящимся к общему политическому полю.

Теперь мы можем сделать определенные выводы о геополитической логике русской истории вплоть до конца XV века. Начиная с золотого века Киевской государственности, от ее рассвета до Владимира Мономаха, так или иначе все возможные пути геополитического развития Руси (по полюсам – восток, север, запад и  в несколько меньшей степени юг) были открыты, и теоретически наша геополитическая история могла бы сложиться вдоль любого из этих векторов. Киев же представлял собой центр, уравновешивающий эти геополитические ориентации и собиравший их в единый политический, пространственный и социальный организм.

В эпоху раздробленности все геополитические тенденции (кроме южной) начинают автономизироваться, киевский синтез постепенно ослабевает и рушится. Тогда мы вступаем в исторический период, когда эти тенденции – запад, восток, север – вступают между собой в прямую конкуренцию. И страсти вокруг захвата Киевского престола показывают, что постепенно нагнетаются и оформляются противоречия между двумя наиболее выразительными и очевидными ориентациями – русским западом и русским востоком, между Галицко-Волынскими князьями и Владимирско-Суздальскими. При этом вектор севера, сохраняя свою самостоятельность и автономность, почти во всех случаях оказывается в критический момент связан с русским востоком. Новгородцы и псковчане, стаклкиваясь с постоянной угрозой со стороны скандинавов  и германцев ищут защиты у Владимирских (Московских) князей, что геополитически сближает два эти полюса.

Перед лицом монгольского нашествия и перед рывком западного католического мира на восток (начатого Четвертым крестовым походом и созданием на месте Византии Латинской империи) русские восточники и русские западники вынуждены давать на эту дилемму решительный ответ. Два варианта ответа мы встречаем в лице двух ярких исторических правителей русской истории – князя Даниила Галицкого и князя Александра Невского. И далее судьба Руси неуклонно смещается в сторону востока. Здесь находится великокняжеский престол. Сюда переносится митрополичья кафедра. Эта социологическая модель самодержавия максимально способствует централизации. Эта территория бывшего единым Киевского государства глубоко интегрируется в Монгольскую Империю, получая мощный заряд теллурократии, становясь во всех смыслах цивилизацией Суши.

 

Западная Русь под Ордой

 

Нам осталось проследить, как складывается на протяжении монгольского периода геополитическая судьба Западной Руси. Если вектор Андрея Боголюбского и Александра Невского ведет к Куликову полю, а затем к стоянию на Угре, Ивану III и Московскому царству, то как развивается в эти два с половиной века западный вектор Руси?

Мы видели, что заигрывания Даниила Романовича Галицкого с Ватиканом и его попытки опереться на Европу в противостоянии монголам не дали результата. Восточные князья вслед за Александром Невским выбрали Туран, и владение Владимирским домом великокняжеского престола было отныне обеспечено поддержкой Орды. В эпоху «Золотой Орды» пусть довольно номинально, но политическое единство Руси сохранить удалось, и гарантией этого единства стал русский восток, а не русский запад.

Однако раздробленность и междоусобные княжеские столкновения не прекратились и после монгольских завоеваний, поэтому не прекратилось и противостояние русского запада и русского востока. Теперь уже в контексте «Золотой Орды» Галицко-Волынское княжество по прежнему оставалось силовым центром русского запада, а так как роль Киева практически сошла на нет, то начиная с середины XIII века, он становится лишь одним из второстепенных центров Руси, переходя почти под полный контроль западных князей и превращаясь в их руках лишь в историческую реликвию. Киев, тем самым, окончательно утрачивает свою прежнюю политическую и геополитическую функцию. Однако контроль над Киевом, который был столицей Древней Руси и символом русской государственности, западнорусские князья пытаются использовать в своих интересах.

Пытавшиеся сопротивляться монголам галицко-волынские князья (в частности, Даниил Романович Галицкий) все равно оказались в составе Орды и участвовали в ее политической жизни (галицко-волынские князья платили ежегодную дань Орде).

 

Выход Литвы на историческую арену

 

Здесь важно заметить, что в начале XIII века к северо-западу от русских земель (Полоцкое княжество) начинает складываться и укрепляться новое геополитическое образование - Великое Княжество Литовское (с центром в Новгородке). Населенная преимущественно балтийскими этносами с княжеской элитой, возможно, сарматского происхождения, Литва устанавливает контроль над Полоцким, позже Туровским и Пинским княжествами и постепенно превращается в серьезного конкурента как для княжеств юго-западной Руси, так и для Псковских и Новгородских земель. Регулярно в исторических хрониках Литва начинает фигурировать с эпохи великого князя Миндовга, расширившего свои владения за счет северо-западных русских земель (Полоцк). В своей деятельности Миндовг опирался на Ливонский Орден, но в конце жизни встал на стону восставших литовцев и русских против ливонских рыцарей и вскоре был убит.

Великое княжество литовское долгое время остается языческим (хотя Миндовг на время переходит в католичество и получает от папы Иннокентия IV корону и титул «короля Литвы»), но при этом вполне терпимо к православию, и ряд литовских князей (например, полоцкий князь Товтивил и сын Миндовга Войшелк) обращаются в православие сами.

Литва по своему типу, по своей социальной организации и по своей геополитической ориентации  относится к европейским аристократическим феодальным государствам, довольно  схожим в целом с другими восточно-европейскими державами – Польшей, Венгрией и т.д. Постоянным соперником и врагом Литвы является Тевтонский орден, расположенный в землях Пруссии и насильно обративший в католичество или просто уничтоживший местных жителей пруссов, этнически близких к литовцам, крепко державшихся язычества.

 

Русско-татарские походы на Литву

 

Роль Великого Княжества Литовского в судьбе западнорусских земель будет ключевой, и мы это рассмотрим позднее. Пока же следует заметить, что это государство становится в ряд западных соседей Орды и превращается в объект военных походов ордынцев. Сплошь и рядом в них участвуют и западнорусские князья.

Так с середины XIII века практика совместных галицко-ордынских походов на Литву, Польшу и Венгрию становится распространенной. В частности, это связано с внутренним  процессами в самой Орде – с  автономизацией ее западных земель под темником Ногаем, создавшим отдельный улус.

Иногда инициаторами выступают и сами западнорусские князья. Так по просьбе Льва Данииловича Галицкого, активно расширявшего галицко-волынские земли и перенесшего столицу во Львов, зимой  1274-1275 годов состоялся  поход галицко-волынских князей, а также войск Менгу-Тимура и зависимых от него смоленских и брянских князей на Литву. Новгородок был взят Львом и ордынцами ещё до подхода союзников, потом план похода вглубь Литвы расстроился.

В 1277 году галицко-волынские князья вместе с войсками Ногая снова вторглись в Литву (на сей раз по предложению Ногая). Ордынцы разорили окрестности Новгородка, а русским войскам не удалось взять Волковыйск. Зимой 1280-1281 годов галицкие войска вместе с войсками Ногая (опять по просьбе Льва Галицкого) осаждали Сандомир, но потерпели поражение. Почти сразу последовал ответный польский поход и взятие галицкого города Перевореска. В 1282 году Ногай и Тула-Буга принудили галицко-волынских князей пойти с ними на венгров, в 1283 году на Польшу.

В начале XIV века Галицко-Волынское княжество воспользовалось падением улуса Ногая и общем ослаблением Орды и в 1323 году установило прямой контроль над территориями Понизья, получив выход к Черному морю. Однако после смерти двух последних князей по прямой линии Галицких Романовичей оно снова утратило эти земли и возобновило практику выплаты Орде дани.

 

Религиозное соперничество запада и востока Руси

 

Своего расцвета Галицкая Русь достигает в эпоху правления сына Льва Даниловича и внука Даниила Галицкого Юрия Первого (1301-1315), который снова объединил разделенные ранее Галицкое и Волынское княжества. Государство Юрия Первого было широко известно в Европе и имело большой престиж. Самого Юрия называли «королем Руси» - Georgi Regis Rusiae, а константинопольский патриарх Афанасий согласился в 1303 на создание Галицкой митрополии[283]. Этот период, который продолжился еще на некоторое время при княжении детей Юрия Льва Второго и Андрея Галицких, представлял собой последнюю вспышку западнорусской государственности как геополитического и политического проекта, уходящего корнями к Роману и Даниилу Галицким, к Мстиславу Изяславовичу и Изяславу Мстиславовичу.

Галицкая Русь продолжает и в ордынскую эпоху стремиться к тому, чтобы воплощать в себе всё русское государство, соревнуясь в этом с восточной Русью - Владимирской (Московской). Отсюда и стремление к созданию собственной церковной метрополии, которая мыслилась галичанами не как нечто новое, но как «прямое продолжение киевской митрополии», «неправомочно» на их взгляд, «узурпированной» русским востоком.

Так, геополитическое противостояние между востоком и западом Руси приобретает и религиозное выражение. Это чрезвычайно важный момент, который будет иметь позднее серьезные исторические последствия. Наряду с Московской Русью, вызревающей в Орде на востоке, на западе в лоне той же Орды складывается Галицкая Русь, альтернативная и  автономная, претендующая на то, чтобы представлять себя как «прямую и полнокровную наследницу Древней Киевской Руси».

При этом роль западнорусского центра в геополитике всей Руси и в контексте «Золотой Орды» на всем протяжении монгольского господства неуклонно падает, а ее земли становятся зависимыми от соседних государств, мало-помалу утрачивая свою цельность и политическую автономию.

 

Политический упадок Галичины

 

После смерти Льва Второго и Андрея Галицких прерывается прямая династия по мужской линии Мономаховичей. Далее власть начинает определяться с опорой на боярскую аристократию, которая выбирает галицким князем Болеслава – сына сестры Льва Второго и Андрея  и князя Тройдена Мазовецкого. Болеслав, взойдя на престол, взял имя Юрия Второй и принял Православие (до этого он был католиком).

Юрий Второй Болеслав (правивший в 1323-1340 годах) раздавал чины и земли выходцам с Запада, помогал немецким колонистам, жаловал магдебургское право некоторым городам (например, Сянок). Возмущенные бояре отравили Юрия Второго Болеслава.

После этого с 1340  начинается не прекращающаяся борьба между соседними государствами за Галичину и Волынь.

Литовский князь Дмитрий – Любарт занял Волынь, а польский король Казимир Третий вошел в 1340 в Галичину, захватил Львов. В дела Галичины вмешались и венгры. В это время галицкие бояре под руководством перемышльского воеводы Дмитрия Дядька установили боярскую олигархию, которую признали Польша и Венгрия.

Боярская власть просуществовала до 1349 года, когда король Казимир Третий  захватил Львов и Галичину. Он заключил договор с Литвой и Венгрией, по которому Галичина, Западная Волынь и Холмщина оставались до конца жизни Казимира Третьего в составе Польши. В 1370-1387 годах Галичина оказалась под властью Людовика – венгерского короля, который стал также и польским королем. С 1387 года польская королева Ядвига присоединила Галичину к Польше, пытаясь превратить ее и Холмщину в рядовые польские провинции. Началась усиленная колонизация Галичины поляками и немцами. Повсюду в Галичине создаваласиь католические миссии. С укреплением польской власти в Галичину стала прибывать польская шляхта (дворяне), которые получили во владение многие галицкие земли.

Закарпатье оказалось под властью Венгрии и оставалось таковым, за исключением некоторых периодов правления Льва Первого и Юрия Первого, до ХХ века.

Буковина после распада Галицко-Волынского государства была присоединена к Молдавскому воеводству, в составе которого она находилась до 1774 года.

Если окинуть взглядом всю историю Западной Руси в период монголов, то мы видим, что здесь происходит как взлет ее автономного самостоятельного значения, так и постепенный упадок, который завершается полной утратой государственности, расчленением и вхождением по частям в состав различных политических образований. Русский запад как геополитический вектор русской истории и как особый феодально-аристократический стиль построения общества оказался тупиковым выбором.

 

Русь Литовская (от Миндовга до Ольгерда)

 

Однако, западнорусская модель общества и геополитической идентичности не исчезли окончательно и в огромной степени получили новую жизнь в другом политическом образовании, которое сложилось на том же самом пространстве, где располагалась значительная часть Киевской Руси, и в первую очередь, ее западные территории. Речь идет о Великом Княжестве Литовском, которое иногда принято называть «литовско-русским государством» или даже «Литовской Русью» - настолько в определенные периоды там был весом русский фактор, как с точки зрения населения, языка, культуры, так и с точки зрения религии.

С момента подъема Великого Княжества Литовского еще при Миндовге Галицко-Волынские князья начинают политику сближения с этим возникающим на их глазах независимым образованием. Уникальность Литвы состоит в том, что это государство (несмотря на временный и чисто тактический переход в католичество великого князя Миндовга) остается долгое время языческим и при этом весьма терпимым к православию, в отличие от западноевропейских стран, где католичество формирует особую идентичность, слабо совместимую с православием. Хотя, как мы видели, и в сторону Папы Галицкие князья периодически делают доброжелательные жесты, правда, не приносящие, однако, никакого ощутимого результата. В отношениях же с Литвой религиозный и социально-культурный контекст формируется на  качественно иной основе.

Альянс с Литвой становится постепенно постоянным геополитическим вектором Галицких князей. Так в 1255 году сын литовского князя Миндовга, Войшелк (бывший вначале непримиримым язычником, но потом принявший православие) заключает договор с Даниилом Галицким, по которому вся Черная Русь (Новгородок Литовский, Волковыйск, Слоним и др.) передавались сыну Даниила Роману Даниловичу. Но тот, в свою очередь, обязан был признать над собой верховенство Миндовга как великого князя. Договор этот был скреплен браком Шварна (Сваромира) Даниловича с дочерью Миндовга.

После смерти Миндовга в Литве начинается борьба двух «партий» – православно-русская (Товтил, Войшелк) и языческо-литовская (Тройнат). На какое-то время побеждают язычники.

Между 1282 и 1291 годами в Литве появилась династия жемайтийских владетельных князей, симпатизировавших Руси и православию – Бутигейд и Пукувер Будивид. В 1295 году Будивида сменил его сын Витень, а после его смерти второй сын – Гедимин (правил в 1316-1341 годах).

В этот период литовцам удается остановить движение немецких крестоносцев к востоку и присоединить многие области Руси.

То, что под властью Литвы оказывалось все больше русских территорий и русских подданных, подталкивает литовских правителей к тем же шагам, что предпринимали ранее Галицкие князья – к учреждению для западнорусских христиан особой митрополии, которая не зависела бы от Москвы. Так  в 1317 году по настоянию великого князя Литовского Гедимина Константинопольский патриарх Иоанн Глика учредил самостоятельную Литовскую митрополию с кафедрой в Новогрудке, включавшей епископства Полоцка и Турова (правда, в 1328 году  Литовская митрополия была упразднена благодаря стараниям митрополита Всея Руси Феогноста).

Политика Гедимина была чрезвычайно успешной. Он выстроил спокойные отношения с Московским княжеством, активно интегрировал русское население, в первую очередь, русскую аристократию, легко получавшую высокие посты при дворе Гедимина. Влияние Литвы на русских землях постоянно и неуклонно росло. В 1320 годах в зависимость от Великого княжества Литовского попадает Киев, одновременно продолжая выплачивать дань Орде.

Отношения Литвы с поляками и с немцами были напряженными. В отношении «Золотой Орды» Гедимин проводил союзническую политику и совместно с ордынцами участвовал в отражении нескольких атак крестоносцев.

Великое Княжество Литовское при Гедимине уже на 2/3 состояло из русских земель и процент русского населения был приблизительно таким же.

В Великом Княжестве Литовском не существовало определённого порядка престолонаследия, так что после смерти Гедимина государство подверглось опасности распада на самостоятельные земли. В конце концов, к власти приходят два брата Гедиминовичи Ольгерд и Кейстут. Ольгерд признается великим князем. Кейстут же управляет северо-западной частью княжества и ведёт борьбу с Орденом.

Ольгерд (правил в 1345-1377 годах)  был православным христианином, женатым вначале на витебской княжне, затем на тверской. Он активно содействовал собиранию в своем княжестве русских территорий, поддерживал русскую знать, покровительствовал православию. В своей державе он попытался воспроизвести некоторые правовые особенности русского государства. Кейстут придерживался языческой веры и этнически литовской ориентации.

Действия Ольгерда были сосредоточены в восточном и юго-восточном направлении. При Ольгерде княжество фактически стало доминирующей державой в регионе. Он стремился утвердить свое влияние в Новгороде и Пскове. Это ему удалось лишь отчасти (вследствие соперничества Москвы). Смоленский князь находился в прямой зависимости от Ольгерда, несмотря на походы московских князей в 1368 и 1375 годах.

В княжение московского князя Симеона Ивановича отношения Ольгерда и Москвы были мирными. Конфликт начался из-за Твери. В 1368-1372 годах Ольгерд, который был женат вторым браком на сестре великого князя тверского Михаила, поддержал Тверь в её соперничестве с Москвой. 

На юге владения Ольгерда расширились присоединением Брянского, Северского и Черниговского княжеств. Особенно позиции государства укрепились после того, как в 1362 году Ольгерд разбил ордынцев в битве при Синих водах и присоединил к своим владениям Подольскую землю. За обладание Волынью Ольгерд вёл борьбу с Польшей, окончившуюся миром в 1377 году. Уделы Берестейский, Владимирский и Луцкий отошли к Литве, а земли Холмская и Белзская – к Польше.

Литовские князья в тот период претендовали на объединение под своей властью других русских княжеств (и в частности, Тверского, Московского, Псковской земли).

Земли княжества при Ольгерде простирались от Балтики до Причерноморских степей, восточная граница проходила примерно по нынешней границе Смоленской и Московской, Орловской и Липецкой, Курской и Воронежской областей. Во время его правления в состав государства входили современная Литва, вся территория современной Белоруссии, Смоленская область, часть Украины.

Для всех жителей западной Руси Литва стала важнейшим политическим образованием: в ней они видели силу, способную противостоять как востоку («Золотой Орде»), так и западу (немецким крестоносцам, полякам, католической экспансии).

Литва и западная Русь

 

Если мы посмотрим на историю Великого Княжества Литовского от Миндовга до Ольгерда, то увидим в ней реализацию на новом историческом этапе  и с новым политическим ядром – знакомого нам типа западнорусской государственности. Это государство феодально-аристократического типа. В нем широко представлено православие. Оно активно участвует в европейской политике, но не сливается с ее магистральными тенденциями (католичество), а отстаивает собственную уникальность и автономию. И самое главное: большинство населения этого государства составляют русские, преобладающий язык – русский, наиболее распространенная вера – православие.

Так, в Великом Княжестве Литовском русские XIV века не могли не увидеть нового исторического возрождения Киевской Руси (тем более, что и сам Киев входит отныне в Литву). Это новое воплощение восторжествовавшей Галицкой Руси, Русь Литовская.

Победы литовских князей над ордынцами показывали русским перспективу выхода на новый исторический этап, а объединение в Литве русских земель (за исключением восточной Руси) открывало перспективу однажды соединить с Литвой и Московское княжество, Тверь, Рязань, Новгород, Псков и остальные восточные земли, воссоздав после неизбежного в будущем краха Орды древнерусское Киевское государство.

Так, мы видим, что русский запад как геополитический вектор и социологическая модель организации общества снова становится реальностью, и спор между Изяславом и Юрием Долгоруким, Даниилом Галицким и Александром Невским возрождается в XIV веке новой форме соперничества Литовской Русь и Руси Московской.

Так как Литвой преимущественно правит русская партия, то для этого есть все предпосылки и на уровне элит.

И в какие-то моменты создается впечатление, что это не просто проект и вероятное будущее, но почти свершившийся факт: восточная Русь в определенный период раздирается противоречиями, остается под плотным контролем Орды и даже территориально уступает мощи, независимости и гигантским просторам Руси Литовской.

 

Кревская уния и Литва в XV веке

 

После княжения Ольгерда пик расцвета Литовской Руси пройден и начинается совершенно иная эпоха. Она символизируется принятием его сыном и наследником великим князем Ягайлой католичества, его браком с наследницей польского престола Ядвигой и коронацией как польского короля. Это событие, совершившееся в 1385 году, принято называть Кревской унией. Ягайло принимает имя «Владислав» и помимо того, что становится королем Польши, остается великим князем Литовским. По сути, на юридическом уровне происходит объединение двух государств Польши и Литвы в одно. При этом важно учесть, что теперь в качестве модели этого единого государства берется именно Польша. Это означает, что доминирующей религией становится католичество, польская аристократия (шляхта) получает многочисленные привилегии, польская культура берется в качестве образца, а польская политика в Европе берется в качестве главного ориентира.

В 1387 году Ягайло «крестит Литву» в католическую веру.

Отныне русские на западе оказываются в радикально новых геополитических и социальных условиях – они больше не большинство, их вера не является преобладающей, а приравнивается католическими ксендзами к «восточной схизме», аристократия ущемлена в правах (если отказывается принимать католичество), польский язык постепенно вытесняет русский. Кревская уния качественно видоизменяет всю ситуацию. Больше о «Руси Литовской» говорить невозможно.

Однако инерция была слишком сильной, чтобы в одночасье отменить и изменить д неузнаваемости всю предыдущую политическую линию. Так, сын Кейстута Витовт, двоюродный брат Ягайло-Владислава, после целого ряда столкновений и драматических эпизодов в 1395 году признается великим князем Литвы, а Ягайло остается кролем Польши. То есть новое Польско-Литовское государство снова разделяется на две более или менее автономные половины. Однако эта автономия Литвы реализуется уже в новых условиях. Польское и католическое влияние резко возрастают. Витовт теперь думает о примирении католиков и православных, то есть о своего рода унии – хотя ранее так вопрос никогда не ставился. Влияния Европы и ее порядков в Литве многократно возрастает.

Однако Витовт продолжает политику Ольгерда по укреплению позиций в русских землях.  В 1390 году Витовт отдает свою дочь Софью за великого князя Московского Василия I, сына Дмитрия Донского, и на этом основ